Настоящий рок-н-ролл!

      Жизнь пошла значительно проще. Сон стал крепче, яичница поутру — вкуснее, походка — бодрее. Даже взгляд, вечно чем-то недовольный раньше, вдруг посвежел. Эти метаморфозы подметили все в моём окружении; кто-то вслух, кто-то краешком глаза. Эли, кажется, радовалась даже больше моего. Уж больно эмоциональной была её реакция. Хотя в будущем я пришёл к выводу, что больше всего эти изменения задели Кагомэ. Она продолжала говорить со мной исключительно по делу, а остальное время — молчать; и именно тишина между нами изменилась, как бы наэлектризовалась, впитав неясное напряжение. Майкл тоже вёл себя интересным образом. Всё давил хитрую ухмылку при встрече и пытался выведать причину преобразований, избегая прямых вопросов. Такая шаловливость была совсем не в его стиле, как человека прямолинейного. Потом, когда я вспоминал эту ситуацию в будущем, подобные детальки поведения друзей складывались в пазл и вызывали чувство вроде: «О Господи, как же я тогда не додумался!». Ведь они — и Майкл, и Кагомэ, и вероятно, Эли — понимали причину изменений в разы лучше меня. Чёрт, да я мог догадаться чисто по сигаретам, когда резко поменял «Мальборо» на «Кэмел».       В конце июня я решил собрать из пустых пачек с верблюдом пирамидку. Небольшую, поставить на кухонный стол. Почему-то эта идея мне показалась невероятно забавной, и я даже специально выкуривал по пачке в два дня, чтобы побыстрее покончить со строительством. Майкл задумку тоже оценил:       — А кого хоронить в ней собираешься?       Мы как раз стояли на кухне и курили. Я параллельно готовил себе омлет с шампиньонами, он осматривал фундамент пирамидки.       — Да никого, наверное.       — Как это? Пирамида без гробницы — деньги на ветер.       — Тогда свои лёгкие там похороню. Лет через десять, когда чёрными будут.       — Да, от курения «Кэмела» и не такое случается, — и он, зная, что я обиженно фыркну в ответ, скривил ехидную ухмылку.       Вообще, по воскресеньям Майкл нечасто вваливался ко мне домой спозаранку. В выходные он, как и я, любил понежиться в кровати до двенадцати, и только потом начинать свой день с чашечки кофе. Сейчас же на часах едва пробило десять, как американец уже рыскал по моим кухонным шкафам:       — Нико, у тебя вообще водится кофе в доме?       — Я его специально прячу от таких, как ты.       Он недовольно стукнул дверцей.       — В правом нижнем ящике. Там же кофемолка и турка.       Майкл удовлетворённо заткнулся и принялся варить. Радость не сползала с лица парня, пока тот готовил, и лишь разбухла, когда он разлил кофе по кружкам:       — По фирменному рецепту! — аромат оправдывал гордость Майкла. — Тебе такой кофе даже в Италии не сварят.       — В той Италии, где столица — Париж?       — Ай, ещё и запомнил, скотина. Пей давай.       Я разложил по тарелкам омлет и хлебнул кофе. Горечь практически не чувствовалась — добротный. В качестве ответной похвалы моему омлету, Майкл съел всё до последнего кусочка.       — Ладно, позавтракали — и за дело, — он протёрся салфеткой. — Ты позвонил Эли и Кагомэ?       — Позвонил. Эли через часик подойдет, Кагомэ — через полтора.       — Почему так долго? — он взматерился куда-то в небо. — У меня руки горят играть, а они как назло идут так долго!       — А что, по щелчку пальца приходить должны? Я Эли, кажется, вообще звонком разбудил.       — Ничего, пива ей купишь, и будете в расчёте.       В таком настроении Майкл был невыносимее всего. Благо, через минуту-другую он замолчал и почти всё время до прихода Эли провёл за гитарой. Блондинка отливала взволнованностью в лице: я толком ничего не объяснил ей по телефону.       — Ник? Что случилось?       — Давай это лучше он объяснит, — я отошёл от дверного проёма и кивнул в сторону Майкла.       Эли вопросительно посмотрела на него и шагнула внутрь. Пока она разувалась, то одарила меня неоднозначным взглядом: вроде и злилась, а вроде и понимала, что я тут ни при чём. Вошла в гостиную.       — Майкл?       Он резко заглушил струны, усилитель ударил по ушам.       — Наконец-то! У меня, понимаешь, руки горят, так на гитаре играть хочу, что аж не спал всю ночь.       — И что, не мог дома поиграть?       — Нетушки, моя гитара у Нико осталась дома, — и тут Майкл использовал козырь: — Да и без вас играть совсем не то!       После этой фразы недовольный взгляд Эли сбежал куда-то в угол, а смущение приукрасило щёчки, и всего через пару секунд гитаристка сама запылала жаждой игры. Гордо посмотрела сначала на меня, потом на Майкла:       — Ну, тогда играем! Кагомэ же придёт?       — Через полчаса.       — Отлично!       Мы взяли в руки гитары, быстро настроили их и сыграли несколько песен для разогрева. Эли всё не получалось распеться. Она не прекращала гнусавить, и это её жутко раздражало. Когда голос не взял простую ноту, то гитаристка забранилась на весь дом и от ярости чуть не порвала струну. «Да уж, боевая девица», — и пока Майкл пытался её успокоить, тем самым только раззадоривая, я курил и смотрел в окно. Облака убегали вдаль, играя друг с другом в догонялки; солнце то пряталось, то выходило. Вдруг меня окликнул Майкл:       — Нико, где у тебя вата? Скорее!       Взгляд упал на Эли раньше, чем я успел раскрыть рот. Из её носа текла ручьём кровь, и капельки покрывали ковёр алыми пятнами. «Господи!» Пока Майкл придерживал Эли, в страхе, как бы та не грохнулась в обморок, я сбегал в ванную и захватил упаковку ватных дисков. Прилетел назад. Мы заткнули ватой нос Эли и уложили девушку на диван. Как раз в этот момент в дверь постучали.       — Открыто!       Кагомэ вошла, сразу увидела Эли и взволнованно осмотрела нас с Майклом. Блондинка сама объяснила, что «всё в порядке и волноваться не стоило, у неё такое часто». Как же, «не стоило»: не каждый день люди заливают чужой ковёр кровью из носа. Спустя минут пять, правда, все позабыли об этом инциденте и снова взялись за инструменты. Только я иногда поглядывал на Эли, но та выглядела совершенно здоровой и улыбалась пуще прежнего. Пока Кагомэ настраивала барабаны, Майкл вдруг достал из своего рюкзака толстенную тетрадку и прокашлялся:       — Я немножко соврал, — стеснительно улыбнулся. — Я не просто хотел поиграть на гитаре с вами, а хотел показать песню, которую написал ночью.       Дрожа от волнения, он показал нам табулатуры из тетрадки, наскоро объяснил, как играть каждому свою партию, попросил Кагомэ чуть-чуть подкорректировать линию ударных и объявил:       — Играем!       Если в моих песнях чувствовался след джаза: что-то протяжённое с примесью меланхолии, — то Майкл явно черпал вдохновение из рока прошлых десятилетий. Длинные соло у каждого инструмента, немного однообразное звучание. Эли и я, несмотря на протесты автора, немного укоротили проигрыши и добавили в мелодию неожиданных нот. Так, спустя часок-другой споров, мы доделали нашу вторую песню, вместе накинули грустноватый текст на английском и назвали это творение «The Rain is Over».       Дожди, к слову, и правда почти кончились. В какой-то из понедельников прошёл «финальный» ливень, что был сильнее всех предыдущих, и сезон осадков окончательно уступил место жаре. Я отчетливо запомнил это время из-за небывалой продуктивности группы. Мы, окрылённые написанием двух песен, решили перекроить наше с Майклом старое творчество. За некоторые наработки меня охватывал стыд, за некоторые, наоборот, брала гордость. По итогу мы «собрали» три сносных песни. Их, вкупе с теми двумя, можно было считать за мини-альбом. Конечно, всех в группе охватила чрезвычайная радость. Не обошлось без амбициозных планов то Майкла, то Эли в духе: «Вот-вот, мол, запишемся на студии, и пойдёт!» Кагомэ же предпочитала пустым разговорам мечтательную улыбку, что, кажется, не сползала с её губ. Я тоже предался всеобщей эйфории и перед сном постоянно представлял, как в далёком будущем наша группа стояла бы на громадной сцене. Толпа бы скандировала: «April in Tokyo! April in Tokyo!» — а мы бы скорчили пафосные рожи, не смотря на зрителей, и играли настоящий рок-н-ролл.       В какой-то момент я заметил в своей эйфории нотки ненатуральности. Она выглядела слишком идеально, выбивалась среди остальных эмоций; точно новенькая ширма, которой отчаянно пытались прикрыть бардак в комнате. Радость окончательно сошла, когда я снова заметил у телефона сигарету с помадой на фильтре.       Я так и не позвонил ей. Дрогнула рука, споткнулся палец в диске, струсило сердце — и ещё миллион иносказаний моей робости. Сначала я побоялся показаться навязчивым, потом подумал, что Кэтрин уже сто раз забыла обо мне, и звонить бесполезно; и понял, что ошибся, лишь когда стало действительно поздно. Душу вмиг съело отвращение к самому себе, к своей нерешительности, к беспрерывному поиску оправданий («такова, мол, судьба!»), к вечной надежде, что кто-то изменит жизнь вместо меня. Музыка на время отвлекала мысли, но каждый раз, когда взгляд замечал сигарету с помадой, злость возвращалась. В начале июня я почувствовал, что больше не могу сдерживать эмоции, и сразу набрал Майклу…       —…Нико, мы же здесь из-за женщины, правда?       Моё молчание как бы подтвердило его слова.       — Так и знал, — он пригубил ещё виски. — Неужели из-за?..       — Да. Представляешь, я ей так и не позвонил.       Майкл чуть не подавился:       — Ты серьёзно? Тебе девушка сама всучила свой номер, а ты ей зассал звонить?       Я покраснел, забрал у него бутылку и сделал большой глоток.       — Мне нечего тебе ответить, Майкл.       — И не надо. Лучше сделай мне малюсенькое одолжение: как только придёшь домой, мигом позвони ей.       — Сейчас же ночь! Какое «позвони»?       — А кто сказал, что ты вернёшься домой не к утру? Я, между прочим, завтра улетаю в Америку на неделю; так что сегодня надо компенсировать.       — До каникул же ещё две недели, какого хрена сейчас?       — Пообещай, что позвонишь ей, и расскажу.       — Господи! Обещаю.       — У меня там, понимаешь, важное дело, — пьяный смешок. — Мне машину подарили.       — Гонишь!       — Не-а, подержанный «Ниссан» подарили, «Skyline». Только с документами и правами, небольшая морока — поэтому надо в Штаты слетать.       — Обалдеть, поздравляю! А с какой, если не секрет, радости.       — Не секрет, конечно, — он улыбнулся. — Мне сегодня семнадцать стукнуло.       От стыда хотелось нырнуть под землю.       — Да ладно тебе, Нико, — засмеялся. — Я знал, что ты забудешь, башка дырявая. Двойной сюрприз считай получился, ха! За сюрпризы и выпьем!       К двум часам ночи мы добили бутылку виски. Её нам ожидаемо было мало. В прямом смысле шатаясь по улицам, мы проковыляли мимо кинотеатра, рассмотрели афиши, добрели до открытого посреди ночи бара и попросили у сутулого мужичка по стаканчику виски с колой. Горбатый не оценил:       — Вы и так уже готовые, куда ещё стаканчик?       — На-а-али-и-ивай, пока платят! — и Майкл стукнул кулаком по стойке.       Нас, естественно, вышвырнули на улицу. Майкл плюнул на входную дверь и хотел помочиться на стенку бара, но я его сдержал. Память сжала дальнейшие события в два воспоминания: как Майкл фантазировал о своём будущем гонщика (а иначе, сказал, покупать машину ему было незачем), и как мы встретили рассвет. Сидя на лавке в парке, под плеск одиноких рыбок в пруду и с сигаретами в губах. Солнце залило небо палитрой красок: нежно-голубой плавно перетекал в жёлтый, тот превращался в оранжевый и уходил за горизонт. Цвета сменяли друг друга, будто слои коктейля. Мы попрощались, когда солнце уже прилично взошло над головой.       — Не забудь, ты обещал позвонить ей!       Я пришёл домой практически трезвый, но с болью в висках, и сразу остановился у телефона. Решил позвать её в кино: банально, но действенно. Правда, моя рука застыла вдоль туловища и отказывалась двигаться. Часы показывали восемь тридцать. Из сада доносилось пение птиц. В кухне то гудел, то затихал холодильник. «Либо сейчас, либо никогда». Я переминался с ноги на ногу. Внизу противно доски скрипели. Секундная стрелка — тук-тук, тук-тук, — бегала по кругу, минутная подбиралась к восьмёрке. Я глубоко вдохнул и дал себе пощёчину. «Пора!» — но только я потянулся вводить номер, как тут же зазвонил телефон.       — Привет, Ник, не хочешь куда-нибудь сходить сегодня?       Талант Эли — звонить в самый неподходящий момент. Сначала я хотел ей отказать, но потом помозговал и вдруг ответил:       — Давай!       — Отлично, тогда в пять часов возле метро? Предупреждаю: куда идём, думаешь сам.       — А если тебе не понравится то, что я придумаю?       — Тогда с тебя десять тысяч иен и пластинка «Битлз».       — Господи!       Она рассмеялась и бросила трубку. Я снова посмотрел на часы — восемь сорок, — глубоко вздохнул и поплёлся в свою комнату. После таких поворотов судьбы на меня напала жуткая сонливость, словно организм резко вспомнил, что не спал всю ночь. Я завёл будильник на три часа дня и отрубился. Проснулся разбитым. Остатки вчерашнего виски подкрепляли недосып тяжестью в голове. Я еле нашёл в себе силы не уснуть снова и встал с кровати. Кофе, яичница, тосты, сливочное масло. Желудок застонал, что хочет ещё, но в холодильнике мышь повесилась. Я заткнул его нытьё сигаретой. С улицы веяло зноем, меня чуть не разморило на кухонном стуле. Умылся, побрился — вот и почти пять часов. Надел цветастую футболку с шортами и пошёл к метро. Эли стояла наряженная, в кремовом платьице и с крохотной сумкой на плече.       — Решил, куда пойдём?       — В кино! На «Манхэттен» Вуди Аллена.       — Дай угадаю: там что-то скучное и про любовь.       Романтика и правда была, но выглядела настолько интересно, что Эли перестала плеваться и с середины фильма пристально следила за происходящим на экране. К концовке какой-то гений с заднего ряда сходил за попкорном и последние десять минут киноленты гнусно хрустел на фоне. Негодованию Эли не было предела, блондинка шипела мне на ухо:       — Господи, я его прибью!       К счастью для гения с попкорном, концовка фильма заставила Эли позабыть о раздражении. Мы присели на лавке у выхода из кинотеатра и закурили.       — Как тебе фильм?       — Не думала, что фильмы про любовь могут быть такими хорошими, — посмотрела мне в глаза. — Правда.       — То есть, пластинка остаётся у меня?       — Разбежался! — Эли прыснула. — У нас ещё целый вечер впереди, не расслабляйся.       — Ты же знаешь, куда я предложу пойти дальше.       — Конечно. И я обеими руками за.       Я взял «Куба Либре», Эли ограничилась бокальчиком сидра. Вместо автомата играло радио, из приёмника доносилась танцевальная песенка с пошлым повторением: «Don’t you want me? Don’t you want me, oh?» Эли рассматривала свои розоватые ногти, иногда постукивая ими по бокалу. Она толком не прикасалась к сидру. Я почему-то был уверен, что гитаристка хочет для чего-то меня споить, а потому и сам не налегал на коктейль. Особенно учитывая, как странно бегали её глазки: то на меня, то в пол, то на стенку — и так по кругу. Вдруг Эли цокнула губками:       — Ты какой-то грустный сегодня.       — Прости, плохо спал.       — Почему? — Эли смотрела прямо в глаза. — Кошмары мучают?       — Да нет. Мне же сны не снятся, я рассказывал.       — Точно, ха-ха, да, — отвела взгляд и погрустнела: — А меня вот кошмары мучают.       — Почему?       — А чёрт их знает. Уже года два или три, как снятся.       Она прекрасно знала, почему её преследовали кошмары, но не хотела говорить вслух. Я подумал, что это глубоко личное, и не требовал дальнейших объяснений. Уверен, Эли мысленно меня поблагодарила.       — Как там Майкл?       — Улетел сегодня в Америку.       — В Америку? — её глаза чуть не налезли на лоб. — Как? Надолго?       — На следующей неделе вернётся, не волнуйся.       — Да я не волнуюсь! Просто, а с группой что делать?       — Ты же тоже на гитаре играешь. Недельку порепетируем без него, и все дела.       Она мрачно вздохнула и глотнула половину бокала за раз.       — А зачем улетел хоть?       — У него день рождения вчера был, — Эли кивнула; даже она, к моему стыду, помнила про его семнадцатилетие. — Ему машину подарили, вот, в Америке надо какие-то документы подправить.       — У-у, машина! Классно-классно! Прикинь, будет нас на пьянках по домам развозить.       — Как же, главный алкоголик группы — и развозить по домам.       Мы засмеялись и чокнулись за прошедший день рождения Майкла.       — Хотя, может и будет, если машину не угробит.       — Да чего сразу «угробит»? Может, он аккуратный водитель.       — Конечно. Аккуратный водитель в гонках на «Вангане», угу.       Взгляд Эли немного потускнел при словах «гонка» и «Ванган». Блондинка сначала помолчала, а потом резко выдала:       — Это же опасно, Ник.       Я лишь покивал головой и закурил. Между нами повисла странная тяжесть, и алкоголь, чуть ударив в голову, приказал мне избавиться от напряжения ненавязчивым вопросом:       — А как тебе Мэрил Стрип в «Манхэттене»?       — Хороша, но актриса той шестнадцатилетней девочки красивее. У нас с ней есть что-то общее, — Эли отвела глаза и сверкнула ироничной ухмылкой: — Мы оба повелись на мужчин постарше. Только она — на уродца в кризисе среднего возраста, а я — на молодого красавца-блондина.       Я растерялся и ответ придумал не сразу:       — По мне, так лучше красавец-блондин, чем старый уродец. Особенно, если у обоих характер говно.       Она лишь усмехнулась и ещё одним глотком допила сидр.       — Крепко он засел в твоей голове, раз даже через два года вспоминаешь.       — Может, из-за этих двух лет разлуки и засел. Останься я тогда в Японии, всё сложилось бы иначе, — каждое слово её наливалось всё большей грустью.       Воображение сразу дорисовало трагедию в духе Шекспира. Пылающая страстью Эли, к которой впервые прикоснулось волшебное чувство любви, и безымянный парниша-клавишник постарше, поношенный неудачами в отношениях, но готовый любить новую девушку сильнее прежних. Как у них всё хорошо складывалось, как они были готовы бежать на край света ради друг друга — но их связь разрушил внезапный протест родителей, принудительная разлука и тысячи километров расстояния по волнам Тихого океана. Эли, когда откровенничала в прошлый раз, заикнулась, что её бывший оказался «тем ещё уродом» — и сейчас я посчитал это суждение за ложь. Скорее всего, она считала его подонком исключительно в попытках забыть, замарать образ парня, от которого трепетало сердце и замирало дыхание.       Налёт грусти не сползал с лица Эли всю прогулку. Я несколько раз извинился за затрагивание темы с бывшим, но этим только усугубил её тоску. Гитаристка, конечно, отвечала, что «всё в порядке». Любимая фраза, не иначе. Когда мы разошлись, я сел на скамейку и долго курил, погрузившись в размышления.       «Всё в порядке… Всё в порядке».