Настоящий рок-н-ролл!

      На следующий день я тоже не позвонил Кэтрин. Какая-то контора юристов полностью арендовала «Дары моря» под корпоратив, так что меня ждала полная смена обслуживания бесконечных столиков правозащитников. Я оббегал сотни кругов по заведению, подавая тарелку и подливая алкоголь в бокалы. У нас, официантов, не было и пары минуток для перекура, поэтому к ночи мы все ходили мало того что уставшие, так ещё и раздражённые. Гости, к счастью, были слишком пьяны, дабы заметить наши хмурые морды, и достаточно «под градусом», чтобы щедро оставить на чай. Кошелёк набух от купюр и после окончания банкета грел душу вместе с сигаретой. После перекура мы ещё час убирались в зале. Юристы так его загадили, словно целенаправленно заливали алкоголь не в себя, а на поверхности столов и на пол; ещё и повсюду валялись крошки, ошмётки мяса, рыбные косточки. Некий пьяница вообще повалил картину со стены. Хоть не продырявил — и на том спасибо.       После уборки я опять вышел покурить. На этот раз ко мне присоединилась Кагомэ. Она, как всегда, молчала — но судя по взгляду, явно хотела что-то сказать.       — Ну и денёк, — я первым нарушил тишину. — Думал, не доживу до ночи.       — Привыкай, эти юристы тут часто пьянки устраивают. Руководство — какие-то знакомые Мориюки-сана, поэтому они давно проводят корпоративы у нас.       — «Часто» — это насколько?       — Каждые три месяца, и всегда напиваются до чёртиков.       Я хмыкнул и подумал, что было бы неплохо поступить на юриста. Когда моя сигарета почти кончилась, Кагомэ наконец спросила:       — Нико-сан, ты завтра занят?       — После школы — свободен как птица.       Она вела себя сначала скованно, будто готовилась к признанию в любви, а потом резко выпалила просьбу:       — Ты не можешь прогулять? — выдержала паузу и заговорила на полтона тише: — Пожалуйста. Это касается моего отца. Мне нужно поискать ему лекарства по разным концам города, а посидеть с ним некому. Мать в больницу легла.       — А сегодня с ним кто сидел?       — Никто, — затянулась. — И судя по нашему с ним разговору пять минут назад, вышло не очень.       Я только запланировал позвонить завтра Кэтрин, как судьба снова разрушила мои намерения. С другой стороны, меня никто не обязывал соглашаться; но как убедительно смотрели глазки Кагомэ…       — Сколько мне с ним нужно посидеть?       — Приди часов в девять. Освободишься, — девушка призадумалась, — к пяти, наверное.       То бишь я, сам того не зная, подписался провести полдня впустую. Кагомэ угадала моё недовольство и несколько смутилась:       — Если откажешься, я пойму, — и её жалобному лицу невозможно было сказать «нет»: — Спасибо.       Я не знал, чего ожидать от следующего дня. В животе бушевало волнение. Мне предстояло прогулять школу, просидеть с утра и практически до вечера с инвалидом, за которым я даже не знал, как ухаживать. Кагомэ обещала всё рассказать и показать, но внутренней тревоге было наплевать. Как итог, я плохо выспался и еле собрался в кучу перед выходом. День был жарким. Воздух будто плавился на глазах, от зноя мигом вспотела спина. Я чувствовал себя яйцом на раскалённой сковородке. В забитом вагоне метро царила ещё большая духота, чем на улице. Я тщетно пытался поймать хоть малюсенький поток свежести над головами пассажиров и чуть не пропустил нужную станцию. Ноги привели к скромному домику Кагомэ ровно в девять. Барабанщица вышла ко мне в юбке и тоненькой рубашке, вся из себя серьёзная и сосредоточенная:       —Ещё раз спасибо, что согласился помочь.       Я ответил какой-то банальностью и зашёл внутрь. В доме благоухало фиалками. Девушка быстро показала, где что лежит, объяснила, как пользоваться уткой, и провела меня в комнату отца, Синдзи-сана. Там пахло старой мебелью и стерильностью, как в дешёвом санатории. Помещеньице было крохотное, размером в шесть татами. Почти половину места отбирала кровать, рядом стояла тумбочка с набором шприцев и пузырьков. Правую стенку заняли шкафы с книжками, в основном — по истории и археологии, отдельную полку захватили сборники рассказов Акутагавы. В углу стояло инвалидное кресло. Первым делом, как вошла, Кагомэ растворила шторы и впустила солнечный свет. Я посмотрел на кровать и увидел мужчину лет сорока. Его идеально выбритое лицо немного изуродовали морщины, чуть длинные волосы свисали с пробором по центру — и довершали его портрет невообразимо грустные глаза. Отец противно закряхтел и перевернулся набок. Кагомэ фыркнула и затрясла его:       — Подъём, папа! Нико-сан уже пришёл!       Он явно не заметил моего присутствия, и наскоро обернулся в сторону двери. Смущённо поздоровался.       — Я объяснила Нико-сану, что да как, поэтому не стесняйся просить его обо всём. Ну, я побежала!       Девушка поцеловала его в лоб и ушла. Мы остались один на один, и долго не нарушали тишину. Синдзи-сан смотрел куда-то в потолок, я разглядывал книжки: «Анна Каренина», «Страдания юного Вертера», пару томов Шекспира, собрания работ Мисимы, — у него собралась внушительная библиотека.       — Читать любишь? — я обернулся и увидел, как тот приподнялся на локтях: — Какая книга любимая?       — «Преступление и наказание».       — Ну нет, — улыбка на его пересохших губах выглядела как ещё одна морщина, — её все любят, так что не считается.       — Тогда «Процесс» Кафки.       — Кафка и Достоевский — сочетание интересное, — хихикнул. — Как же ты, мальчик мой, ещё не повесился?       — То верёвки дома нету, то мыла, — я пустил смешок. — У вас курить можно?       — Конечно, чувствуй себя как дома.       Сигарета только усугубила вонь старой мебели.       — Вам, может, что-то нужно?       — Тоже сигаретку, если можно.       — Курите?       — Нет, но сейчас хочется.       Протянул ему сигаретку и дал огоньку. После тяжки Синдзи-сан знатно прокашлялся, а когда докурил — бросил бычок в стакан с водой. Он с жалобным лицом повернулся ко мне:       — Неудобно тебя просить, Нико-кун, но принеси мне утку.       Сквозь брезгливость я помог ему справить нужду. Когда отец Кагомэ обнажил свое тело от покрывала, выяснилось, что у него не было ног. Вместо них свисало два жалких обрубка немного выше колена. Потом Синдзи-сан попросил поесть, я усадил его в кресло и отвёз на кухню. Достал из холодильника миску риса с мясом непонятного происхождения, разогрел и поставил на стол. Дальше я помог мужчинке расчесаться и почистить зубы и отвёз его обратно в спальню. Между нами вновь затянулось молчание, от которого, по всей видимости, стало некомфортно только мне.       — Ну, вы если что зовите, а я пойду в гостиной посижу.       Я уж было развернулся, как он меня окликнул:       — Нико-сан, стой. Мне… Есть о чём с тобой поговорить.       Я застыл в полуобороте.       — Ха. Я несколько раз размышлял, как начать этот разговор, но сейчас забыл всё, что придумал, — он приподнялся и опёрся об изголовье кровати. — Значит, начну издалека. Ты же читал «Превращение», правильно? — я кивнул. — Тогда ты должен меня понять. Я чувствую себя практически так же, как Грегор Замза. Он проснулся в один день насекомым, я — без двух ног. Помню, как ехал по автостраде, и потом — бух! — всё темно, и я переношусь на больничную койку. Жена плачет, дочка плачет, а я ничего не могу с этим поделать, понимаешь? — его тяжёлый взгляд застыл на моём лице. — Мне плевать было на ноги, искренне плевать. Что уж конечности, когда и слепые, и глухие счастливо живут. Я не мог вынести страданий близких. Это так трудно видеть, когда у самых любимых людей разрываются сердца, но они пытаются скрыть от тебя свою боль. Когда они говорят тебе, что ты скоро выкарабкаешься, а сами думают, как бы расплатиться за больничные счета. Когда они говорят, что всё будет хорошо, а сами плачут по старым денькам. За что им страдать больше моего? — его голос вдруг обезумел. — За что?! Я потерял обе ноги, из меня вытекло кучу крови, я был весь в ушибах и синяках — но я не прочувствовал и процента их страданий. Процента! Процента! — он вдруг затрясся, заглотнул воздуха и застонал: — Помоги! Вколи шприц! — ткнул дрожащим пальцем на прикроватный столик. — Шприц!       Я сразу встрепенулся и начал шариться по тумбочке. Пузырьки, пузырьки, одни пузырьки; параллельно я еле вставил иглу в шприц от трепета в руках.       — Морфин! Морфин коли, живее!       Я быстро схватил ампулу с надписью «гидрохлорид морфина», на глаз набрал раствора в шприц и подобрался к Синдзи-сану. В теле тут же заиграл адреналин, волнение сбавило обороты. Я вспомнил все фильмы и социальные рекламы про наркоманов, придавил руку Синдзи-сана локтем, взял с тумбочки ремешок и закрепил его на плече мужчины. Глаза отыскали следы прошлых уколов. Вдох, выдох — и я воткнул иглу, молясь, что попал в вену. Впрыснул. Я вынул шприц и откинул его куда подальше. Достал с тумбочки ватку, смочил спиртом и протёр место укола. Синдзи-сан медленно переставал трястись и лишь кряхтел:       — Хоть бы отпустило, хоть бы отпустило, хоть бы отпустило…       Он сам снял ремешок с плеча и закрыл глаза. Я ошарашенно отпрыгнул к шкафу, чуть не снеся пару книжек спиной, и закурил. Со лба градом лился пот. Не знаю, сколько сигарет прошло, прежде чем я услышал, как Синдзи-сан позвал меня по имени.       — Вам что-то нужно?       — Утку.       Я старался не смотреть на него. Когда мы справились с процедурой, Синдзи-сан лежал уже с открытыми глазами. Они были стеклянные, смотрели будто в никуда, зрачки неимоверно сузились. Отец часто и тяжело дышал, я посмотрел на часы — одиннадцать тридцать. «Ещё пять часов этого ада». Я обессиленно сел на пол и спрятал голову в колени. Спустя какое-то время — может, две минуты, а может, шестьдесят — он снова позвал меня по имени:       — Извини меня. Иногда накатывает, ужасно накатывает, и только игла помогает. Тебя, я так понимаю, Кагомэ не предупредила?       — Нет.       — Я бы тоже стеснялся, что мой отец-инвалид — наркоман, — он мерзко хмыкнул. — Ей с матерью приходится делать такие инъекции чуть-ли не каждый день. Ужасно, правда? Можешь не отвечать, сам знаю: ещё как ужасно. Но бросить колоться не могу, иначе прибью кого-нибудь. Или сам зарежусь.       Он опять попросил сигарету и зажигалку, я протянул пачку.       — Не такой я судьбы для неё хотел, — он завис на минуту-две. — Ты с ней сколько знаком, пару месяцев? И какая она сейчас?       Я немного помолчал, подбирая слова:       — Холодноватая, закрытая. Нелюдимая чуть-чуть, что-ли.       — Хо, а знаешь, какой она была два года назад? Счастливой. Представляешь? Ты когда-нибудь видел её улыбку? А тогда она почти не сползала с лица Кагомэ. Да… Кагомэ вообще тогда была молодчинкой. Училась готовить и каждый вечер приносила нам с матерью новые блюда на пробу. Была и японская кухня, и итальянская, и индийская. Сама шила платья (и, скажу тебе, ого-го какие!), играла на барабанах, постоянно пропадала на гулянках. За последнее я её, конечно, ругал. Сейчас бы не стал, но она и не гуляет. То работает, то на учёбе пропадает. Только последние месяцы начала хоть с кем-то общаться. Это я про вашу группу, если что. Ты бы видел, как я обрадовался, когда она рассказала про группу! — его губы дрогнули улыбкой. — Я наконец-то почувствовал, что она оживает! После двух лет этого рабства на работе и на учёбе, после двух лет возни с морфинистом и ношением уток — оживает!       — Синдзи-сан…       — Но она всё равно несчастна, как бы ни хотела это скрыть. Страдания разрывают её изнутри. И причина этим несчастьям — я. Она могла бы спокойно продолжать гулять с подружками, кокетничать с мальчишками, могла бы тратить свободное время на готовку и шитьё, если бы я просто вписался в тот хренов поворот, если бы я не стал обузой. Если бы я не стал Грегором Замзой, — он закашлялся. — Кстати, угадай, сколько раз я перечитал «Превращение» за последние два года. Сто шестьдесят три. В последний раз — вчера. И знаешь почему? Потому что там хорошая концовка. Семья по итогу плюет на обузу-букашку и начинает жить спокойно после смерти Грегора. Мне так греет душу мысль, что я скоро тоже умру — и страдания моей семьи сойдут на нет. Не сразу, но сойдут. Что жена с дочкой снова заживут сполна. Кагомэ перестанет поганить свои лучшие годы, посвятит себя музыке — она же хорошая барабанщица, правда? — или готовке, или шитью. Жена найдёт себе нового мужа, который хотя бы сможет нужду справить без чужой помощи, — отец Кагомэ ядовито засмеялся, пока я пытался переварить его рассказ. — Спросишь, почему не убился? Отвечаю: кишка тонка. Один раз схватился за нож, Кагомэ его на тумбочке оставила, да всё равно взял и уронил. Я жить смысла не вижу, но инстинкт самосохранения всё равно работает. Забавно, да? Забавно! Каждый день думаю, чтобы покончить с собой — и всегда откладываю на завтра. Выходит, не так хочу умирать? Забавно! Но это же значит, что я хочу насиловать своим присутствием жену и Кагомэ — а на кой чёрт мне, такому садисту, жить? — он застопорил на мне свой тяжёлый взор, и когда понял, что я так ничего и не отвечу, вздохнул и закрыл глаза: — Вот как-то так, мой мальчик. Не жизнь, а пытка.       Монолог Синдзи-сана вызвал в моей голове целый вихрь мыслей, что впоследствии вылился одним-единственным вопросом:       — А с чего вы уверены, что ваша смерть лишит их страданий?       Отец перевёл на меня свои, казалось, ещё более опустевшие зенки. Вопрос поставил его в небольшой ступор.       — Я это говорю не из чистой философии, Синдзи-сан. Моим родителям повезло меньше вашего, хотя Вы их судьбу явно посчитаете за бóльшую удачу. Они умерли. Разбились насмерть в автокатастрофе. Отец выпил лишнего, сел за руль — и улетел на всей скорости в кювет. И знаете что? Я бы отдал всё, что имею — хоть десять лет своей жизни, — только чтобы они выжили в той аварии. Я часто не могу находиться в своём доме, потому что сразу чувствую одиночество. Мне не хватает их голосов, звуков их шагов за спиной, шума телевизора с бейсболом, — в моём глазу дрогнула слезинка. — Понимаете? Я часто лежу и думаю, как бы было хорошо, если бы они выжили. Пусть стали бы инвалидами, пусть лежали бы прикованными к постели: мне было бы проще.       — Проще оттого, что страдаешь? — всё так же ядовито.       — Проще оттого, что на меня не свалилась бы резкая смерть двух ближайших людей.       — Я понимаю, к чему ты ведёшь, — он немного смутился, — но ведь моя смерть не будет для семьи неожиданной. Они же прекрасно чувствуют мои суицидальные наклонности, у них было два года смириться, подготовиться…       — Смерть — это не та вещь, к которой можно подготовиться, Синдзи-сан. Они, к тому же, могут начать обвинять во всём себя. Не доглядели, мол, не смогли нормально ухаживать.        Отец вздохнул. После небольшой паузы он поблагодарил меня за разговор и попросил оставить его одного:       — Я пока подремлю, можешь заниматься, чем хочешь. Когда проснусь — он нажал на звонок на тумбочке, — ты услышишь.       Прежде чем выйти, я взял с полочки тоненькую книжечку, «Превращение». В гостиной меня обдал запах фиалок. Я прошёлся взглядом по всей комнате, но так и не нашёл ни одного цветка; сел на диван и перечитал повесть. Сухой сюрреализм Кафки застрял горечью в мозгах, и восторг от книги смешался с головной болью. С улицы вновь веяло духотой. Я заварил себе чаю — в запасах Кагомэ был листовой, — и после двух кружек голова перестала раскалываться.       Когда часы перешагнули за три часа дня, из входной двери аккуратно протиснулась Кагомэ. Девушка держала в руке крохотный пакетик. Она испугалась, когда увидела меня посреди гостиной, я поспешил объясниться:       — Он спит.       Кагомэ кивнула и оценивающе осмотрела меня, точно хотела выведать что-то. Я же не хотел скрывать своего недовольства от инцидента с морфином:       — Какие лекарства покупала?       — Разные.       — Например? — продолжала молчать. — Дай угадаю, морфин?       Её враз передёрнуло. Я ухмыльнулся.       — И почему сразу не предупредила?       — Извини. Я думала, он сможет себя сдержать, как обещал.       Девушка положила пакет на кофейный столик и села на кресло напротив меня. Начала объясняться:       — Видишь ли, папа давно просил меня познакомить с кем-то из нашей группы. Забота, все дела. К тому же, он давно не общался ни с кем со стороны: только со мной и с мамой. Раньше его хоть друзья-археологи навещали, а теперь и они перестали. Вот я и позвала тебя… Поговорить. Как самого чувствительного из нас. Он бы окончательно с ума сошёл, если бы ты не пришёл.       Меня сковала злоба:       — Почему нельзя было сказать напрямую, что он…       — Что он психопат и наркоман? — грустно вздохнула. — Ты бы отказался прийти. Ничего личного, любой бы отказался. К тому же, папа пообещал, что будет держать себя в руках.       — Наркоманам нельзя доверять, Кагомэ-сан.       — Знаю, но не забывай: он же мой отец.       Я заслонил лицо ладонями и попытался устаканить мысли. Нутро чувствовало виноватый взгляд Кагомэ.       — Извини ещё раз. Ты уже можешь идти, наверное — смущённая пауза. — И спасибо. Большое спасибо.       Я ушёл, не проронив ни слова. Мысли в голове тоже затихли. Ни о чём не хотелось думать: мозг кинул все свои мощности на обработку случившегося. Придя домой, я мигом лёг спать и продрых до семи вечера. Когда проснулся, черепная коробка гудела от сна, горло изнывало от жажды — а душа требовала выпить и приятной компании. Так я плюнул на ужин и поехал в бар «Восемь», надеясь снова встретить там за пианино Кэтрин.