Настоящий рок-н-ролл!

      «Господи, когда же люди закончатся!»       Толпы на пешеходных переходах, на перронах станций метро, в вагонах; скопища безликих идиотов с никчёмными мыслями на бордюрах и лавках, в магазинах и ресторанах. Учёба, работа, как бы кого затащить в постель, жена, муж, дети, мигрень, артрит, геморрой, гастрит, выпивка, заголовки газет, ретроградный Меркурий, предсказания Нострадамуса, календарь майя, кубок Америки по футболу, середина бейсбольного сезона. Мысль, что все вокруг так зациклены на приземлённых вещах, вызывала тошноту. Идея, что я ничем от них не отличаюсь, — загоняла в депрессию.       Как только я вошёл в бар, то услышал звуки пианино — размеренные, с примесью грусти. Глаза враз отыскали сцену: да, это играла Кэтрин. При её виде ноги мигом подкосились. Я доковылял до стойки и заказал у зрелого — того же, что и в прошлый раз, — бармена две стопки водки. Мужик однозначно хотел что-то спросить, но молчал, и я прогнал эту неловкость ненужным объяснением:       — Для уверенности, — после чего хлопнул обе рюмки кряду, скривился и отошёл от стойки.       Я специально присел чуть поодаль от сцены, чтобы не делать своё появление слишком неудобным для Кэтрин, и ждал, когда та меня заметит. Её, однако, ничто не волновало, кроме пианино.       Я не любил Элвиса Пресли с детства. Он писал настолько скучные песни, что вызывал у меня недоумение своим статусом «короля рок-н-ролла». Тем не менее, мой отец наоборот обожал Элвиса и включал его постоянно. Когда папа слышал от меня ворчание, то лишь лыбился и приговаривал что-то вроде:       — Ты ещё поймёшь, — и всегда начинал пялить в потолок: — Не бойся, сынок, Элвиса рано или поздно понимают все.       Конечно, я тотчас узнал песню «короля» даже в женском (стоит признать, отличном) исполнении:       «Is your heart filled with pain?       Shall I come back again?       Tell me, dear, are you lonesome tonight?»       Песня была про разлуку двух влюблённых, и по залу я прямо-таки видел нескольких мужчин, готовых пустить слезу от жизненности строк; но в тот день для меня эти слова приобрели кардинально другое значение. Душа как бы сама отвечала:       «Да, моё сердце полно боли.       Да, я хочу, чтобы ты вернулась.       Да, мне сегодня одиноко»       Алкоголь подкреплял бушевание строк в голове, я не сводил глаз с Кэтрин. Как она играла! Уверен, если бы любой легендарный пианист — Рахманинов, Шопен, Бетховен — увидел движения её пальцев, то сгорел бы от зависти.       Заметила. Мой настырный взгляд вызвал у неё улыбку. В голосе прибавилось нежности. «Значит, всё таки рада видеть? Всё таки не забыла?» — и Кэтрин, закончив песню, словно угадала мысли и на секунду застопорила свой взгляд на мне.       Наша связь — и я постоянно буду проводить эту аналогию в будущем — походила на шахматную партию. Я — она, она — я; и если бы кто-то пропустил свой ход, взаимоотношения застыли бы на одном месте. Ноги сами вскочили со стула и поволокли меня к сцене. По дороге пальцы не нашли кошелёк, но нащупали пару монет в кармане, и я, не глядя на номинал, просунул их Кэтрин:        — «Help!» от «The Beatles».       Пианистка кивнула, но деньги не взяла. Я неловко замер с вытянутой рукой. Кэтрин еле заметно хихикнула и начала играть. Когда пошли слова, я точно очнулся и, растерянно оглядевшись по сторонам, сел обратно за свой столик. Пока я представлял, что девушка может вывернуть дальше, она закончила песню, поклонилась и ушла со сцены. Её отсутствие я заметил, только когда Кэтрин появилась у меня под носом:       — Тут свободно?       Я поднял голову и увидел знакомую остроту во взгляде. Её губы в неясной улыбочке излучали то ли радость, то ли лёгкую обиду — а скорее, всё сразу.       — Конечно, присаживайся.       Умостилась на самом краешке стула:       — Ну, как тебе выступление?       — Прекрасное. Жаль, под самый конец пришёл, — захотелось курить, и я начал рыскать по карманам в поисках сигарет: — А почему ты деньги не взяла?       — Говорила же: хорошую музыку могу хоть за бесплатно играть. Да и к тому же, — уколола насмешкой, — три монеты по десять иен как-то неприлично музыканту брать.       Я смутился и наконец нащупал пачку.       — Что, на «Кэмел» перешёл?       — Ага.       — Давно?       — Недели две назад.       Кэтрин несколько смягчила взгляд и тем самым окончательно смыла обиду с лица. Отодвинулась с краешка стула поглубже.       — Будем пить сегодня?       — Если угощаешь, — подмигнула, — конечно.       — Как всё меркантильно.       — Не забывай, в каком мире мы живём! — смешок. — Возьми «Мартини», только пусть в нормальный бокал нальют, а не в стакан для виски.       Сказано — сделано. Я трижды прошерстил карманы в поисках бумажника, чтобы опять случайно не опозориться с монетами, вынул две купюры и взял «Мартини» и водку с апельсиновым соком.       — А почему именно в таком бокале?       — Потому что так правильно. В последнее время эти старомодные стаканы опять стали модными, а я терпеть их не могу. Сразу чувствую себя, как Аль Капоне.       — Разве в этом есть что-то плохое?       — Вообще, да. Я хочу выглядеть не как босс мафии, а как, — задумалась, — Мадонна или Ким Бейсингер.       — Губа не дура!       — Ещё скажи, что не похожа, — она подставила бокал ко рту и кокетливо посмотрела на меня.       Обхитрила. Размышлять времени не было: либо «да», либо «нет».       — Ещё как похожа. Но только если ты — Мадонна, то я тогда кто? Шон Пенн, что-ли?       Кэтрин шутливо скривилась:       — Если ты — Шон Пенн, то я, как Мадонна, с тобой развожусь.       — Это с какого перепугу?       — С такого, что Шон Пенн страшный. Ещё и Мадонну (меня, то есть!) избивает.       — Неправда, я, как Шон Пенн, никого никогда не бил!       — Может, и не бил, но пока мне не стукнуло тридцать пять и я выгляжу сексуально, люди будут верить мне.       — А как же справедливость?       Она захохотала и уже допила «Мартини».       — Допивай свой сок скорее, и пойдём отсюда.       — Это водка.       — Но с соком же, правда? Допивай, и идём.       — Куда?       — Хочу сводить тебя в одно место.       — Заведёшь в тёмную подворотню и зарежешь?       — Размечтался, — она сузила глазки. — Но если не допьёшь сейчас же, то сначала попробую утопить в пруду, а вот если не получится…       — Понял-понял, допиваю!       — Мудрое решение, — и рассмеялась.       Под ночь зной наконец-то сошёл, и можно было не утопать в собственном поту. Мы шли в основном по переулкам и крохотным улочкам, так что пешеходов встречалось немного. Я не знал, куда Кэтрин вела меня, но внутри сидело необычайное спокойствие — и дело обстояло явно не в ста пятидесяти граммах водки (хотя, и в них тоже). Посреди дороги я чуть отстал, и девушка взяла меня под руку:       — А то потеряешься!       От неё снова пахло цитрусами.       — У тебя прекрасные духи.       — Хочешь, подарю?       — Боюсь, мужская половина меня не поймёт.       — Это они от зависти, не бойся.       Кэтрин привела нас в парк. Там росли такие пышные деревья, что их кроны загораживали свет фонарей. Короткостриженый газон то прятался, то выскакивал из теней дубов и клёнов, чуть поодаль он обрывался к пруду. Туда мы и пошли. Невысокий забор из дерева окаймлял водоём, в нескольких местах ограждение прерывалось спусками к крохотным пирсам. Кроме нас с Кэтрин в парке не было ни души. Мы присели на краю одного из пирсов и закурили. Пианистка продолжала держать меня под руку. Я всё ждал, когда она прервёт тишину очередной колкостью или неожиданным вопросом, но девушка не говорила ни слова, будто хотела этим безмолвием чего-то добиться. Задул прохладный ветерок. Кэтрин поёжилась и вжалась в мою правую руку так, что её грудь упёрлась мне в плечо. Я почувствовал, как по телу снизу вверх разошлось нежное электричество, как будто душа, что давно свалилась в пятки, наконец воспряла и прильнула эмоцией к мозгу. Сердцебиение Кэтрин участилось. Я краем глаза заметил, как девушка тут же смущённо опустила взгляд к пруду, словно пойманный на горячем преступник. По воде размеренно плыли кувшинки — к сожалению, они уже закрылись. Я стрельнул дымом в сторону пруда, затушил сигарету о подошву и спрятал окурок в пачку. Всё делал левой рукой: правую Кэтрин не выпускала. Стрекот сверчков напоминал колокольчики, и я на минуту выпал из мира, слушая их пение. Пианистка вздохнула:       — Иногда я жалею, что живу в Токио.       Я обернулся к Кэтрин и увидел, что та рассматривала небо. В её карих глазёнках, лишённых всякой остроты, отсвечивала луна.       — Почему?       — Звёзд не видно. Вот сейчас небо чистое, а их почти нет, — она говорила необыкновенно тихо, будто боялась, что если заговорит громче, то спугнёт волшебство момента.       — Хотя бы парочку видно — уже хорошо. Представь, что в какой-то части Земли люди по ночам вообще не видят ни одной звезды.       — Это как?       — Не знаю. В пещерах живут, или под землёй.       — Бедные, — застыла с открытым ртом. — Как же так можно, жить — и не видеть звёзд? Я вот спать не могу, если перед сном не посмотрю на небо и не увижу хоть одну звезду.       — А если облачно? Или дождь?       — Тогда я смотрю на фотографии звёзд. У меня ими дома вся стена обвешена. Я, наверное, странная: у меня нет ни себя на снимках, ни друзей, ни родителей. Только звёзды.       — Мне кажется, такие фотографии даже круче. Есть в них что-то… Чарующее.       — Правда?       Я кивнул, и она вновь замолчала. Тишина, однако, продлилась недолго:       — Знаешь, что я больше всего люблю в звёздах? — она говорила снова тихонько. — Представлять, что вокруг них крутятся планеты, как наша, и там тоже живут люди. Много-много людей. И что кто-то из них сидит сейчас, так же как мы, рассматривает далёкий космос, видит там Солнце — и представляет нас с тобой вдвоём на берегу пруда. Учёные, конечно, сто раз это опровергли: не живёт там, мол, никто. Но что они, эти учёные, понимают. Им бы лишь свести мир к сухости и логике, а потом сидеть с деловыми мордами. На чувства, романтику, веру — наплевать, как будто они не имеют веса. Но для меня они очень важны — и поэтому я верю, что где-то там, далеко… есть люди, и они тоже смотрят в небо и мечтают.       Кэтрин и не рассчитывала, что я отвечу. Моя ладонь, опустившаяся к ней на бедро, уже сказала достаточно.       — Как думаешь, эти люди, которые смотрят на нас, — я посмотрел ей прямо в глаза, — они сейчас целуются?       Хмыкнула:       — Да. Думаю, да.       Наши взгляды застопорились друг на друге, источая глубокую нежность. Я не слышал ни треск сверчков, ни посвистывание ветра — на мгновение для меня перестал существовать весь мир. Осталось только сердцебиение Кэтрин, её мягкая кожа и сладковатый привкус губ.       — Ты мне позвонишь в следующий раз?       — Обязательно.       Теперь была моя очередь написать свой номер телефона на сигарете. Короткий поцелуй — и она скрылась за дверями синенькой многоэтажки. Я специально шёл домой окольными путями, чтобы растянуть эту ночь; а когда наконец лёг спать — то никак не мог уснуть. Посреди ночи плюнул и встал с кровати. Я заварил чаю и включил радио. Вдруг — телефонный звонок. На часах было пол третьего, так что я знатно испугался, но всё равно подошёл и взял трубку:       — Чего не спишь?       Как соблазнительно Кэтрин смешивала в своём голосе нежность и издёвку.       — Да так…       С кухни доносилось радио: Элвис Пресли, «Can’t Help Falling in Love».