Настоящий рок-н-ролл!

      Поездка на родину благоприятно повлияла на Майкла. Он посвежел лицом, и кучу идей наполнило его творческий мозг. Парень практически не вылезал из моего дома: заявлялся после школы, брал свою гитару, постоянно бренчал что-то на фоне и оставался играть, даже когда я уходил на работу. Меня его поведение немного раздражало:       — Может, просто заберёшь свою гитару домой?       — Мне будет лень тащить её туда-обратно каждый раз.       Однажды, когда я вернулся после тяжелого дня на работе и увидел Майкла, то не выдержал:       — А сидеть у меня дома по полдня тебе не лень?       — Остынь, Нико, мне просто надо излить своё вдохновение. Я же делом занимаюсь, а не просто так.       Диалог закончился на повышенных тонах. С того момента он пусть и не забрал гитару, но стал реже появляться у меня дома. Я долго терзал себя мыслями, что поступил с другом слишком резко, пусть Майкл и не подавал признаков обиды. К тому же, он и правда не занимался чёрт пойми чем, а придумывал новые песни, за ту неделю единолично сделав аж три штуки. Песни звучали необычно: на весёлые мелодии с привкусом хард-рока (не стоит забывать, кто был автором) Майкл положил грустные текста. Более того, практически сразу после приезда с лица американца пропала свежесть. Под глазами застряли мешки, зенки как-то помутнели, да и самого парня нельзя было встретить без стаканчика кофе в руках. Меня его потрёпанный вид пугал; впоследствии, после того разговора, я вообще посчитал себя виновным в его измотанности. На следующий день я спросил у Майкла:       — У тебя всё в порядке?       — Естественно!       — С виду ты просто, — я замялся, — не очень.       — Жизнь тяжелая, — посмеялся. — Утром встаю, собираюсь, шурую к тебе, дальше школа. Потом иду в гараж, вожусь со своей машиной. Ночью выезжаю на какую-нибудь трассу — и гоняю. Сейчас выжимает не очень, но поверь, поменять двигатель и парочку деталей, и полетит. Я часа в три только спать ложусь, вот таким помятым и выгляжу.       — А родители что?       — Да ничего, — смутился. — Они знали, на что шли, когда покупали мне машину.       В конце мы обменялись извинениями. Я — за то, что накричал, он — за своё бестактное поведение. Мозг отчётливо запомнил момент, когда Майкл снова завалился поиграть на гитаре и зашёл на кухню:       — О, пирамидка скоро будет готова? — и правда, стояло уже два уровня.       — Ещё половина, так что попыхтеть придётся.       Я надеялся, что после разрешения нашей ссоры Майкл чуть воспрянет духом и посвежеет, но его рожа с каждым днём становилась лишь хуже.       — Точно всё хорошо?       — Да естественно, Нико!       Верилось с трудом, так что мне понадобился взгляд со стороны. Я поймал Эли на перемене и отвёл её в сторонку.       — Естественно, не всё хорошо, — она возмутилась, — У него же это на лице написано! Он тебе ничего такого не рассказывал за последнее время?       — Нет.       — Странно, тогда попробую вытащить что-нибудь из него сама.       Майкл, тем не менее, выстоял перед её женским обаянием и ничего не рассказал. Эли жутко негодовала: то-ли из-за провала своих девичьих чар, то-ли из-за молчания друга. Кагомэ была примерно той же точки зрения: что-то случилось. Самую интересную теорию выдвинула Кэтрин, которая и знать не знала Майкла, кроме как по моему сжатому рассказу:       — У него с родителями всё в порядке? — и спросила совершенно серьёзно, без доли издёвки.       — Без понятия. Они-то тут при чём?       — Будь у меня всё в порядке в семье, я бы не сбегала из дома на целый день.       — Это же нормально для подростка.       — Не появляться дома с раннего утра до трёх ночи неделю подряд?       Я задумался.       — То-то и оно, Ник. Да и родители обычно не разрешают своим детям пропадать неизвестно где по ночам.       — И что мне с ним делать?       — Не знаю. Захочет — сам расскажет, что да как.       Стояло жаркое утро. Кэтрин носила беленький сарафан, я парился в джинсах. Мы сидели в крохотной булочной а-ля кофейне в центре Парижа. Стены пастельных оттенков были усеяны плакатами французской новой волны, пол покрывала бежевая плитка. На витринах лежали румяные круассаны с множеством начинок. Владелец — судя по акценту, настоящий француз — варил вкуснейший кофе с молоком. Любое наше свидание с Кэтрин начиналось с этой булочной. Девушка обожала здешнюю атмосферу и оставляла громадные чаевые (при том, что за заказ полностью платил я). Вот и в ту воскресную рань мы сидели за кругленьким столиком и ели круассаны с малиновым повидлом.       — Куда мы дальше, Кэтрин? — она, конечно, говорила, что её можно называть Кейт или Кэт, но меня такие формы раздражали.       — В Акихабару. Мне надо вентилятор купить, а самой тащить его неудобно.       — Ты решила начать меня эксплуатировать с четвёртого свидания?       — Если ты не заметил, то я это делала ещё на первом свидании, — насмешливо всмотрелась, — или ты хочешь бросить девушку в беде?       — Никак нет!       Наши выходные совпадали только по воскресеньям, так что мы встречались раз в неделю. Я был недоволен, моё влюблённое сердце ни на секунду не хотело отпускать девушку, а Кэтрин же такой расклад наоборот устраивал. По-крайней мере, с виду. Нет, девушка говорила по телефону, что скучает, радовалась — и я уверен, искренне — всем свиданиям; но казалось, будто если бы наши встречи участились, они бы ей быстро наскучили. Более того, она видела нечто романтичное в разлуке на неделю со всеми этими звонками и взрывом эмоций перед долгожданным рандеву. Поначалу я думал, что таким образом Кэтрин пыталась дистанцироваться от меня. Уязвимое к каждой мысли сердце тут же било тревогу, которая к середине недели созревала в идею: «Разлюбила! Или не любила совсем!» Звучало логично, мы ведь и сошлись на вторую встречу. Судорожное волнение доходило до пика в вечер перед свиданием. Я скуривал сигарету за сигаретой и расхаживал кругами по дому, на фоне играл напряжённый Эрик Сати. Беспокойство спадало лишь утром, когда я видел нежную улыбку Кэтрин и впивался в её губы. Объятья так и говорили: не остыла.       — Ты какой-то грустный сегодня.       Кондиционеры в метро еле справлялись с жарой.       — Я меланхолик со второй группой крови.       — Ничего, сделаем из тебя холерика с третьей.       — Это как?       — Любовь творит чудеса!       Акихабара была раем для технарей. После конца Второй мировой бывшие связисты организовали здесь чёрный рынок и стали продавать электронику по дешёвке. Холодильники, радиоприёмники, телевизоры, пылесосы, тостеры, бесконечные мотки проводов. Со временем в Акихабару начали съезжаться за покупками американцы и европейцы, район начали называть «электронным городком». С развитием технологий в Японии поток иностранцев увеличился. Местные торгаши стали купаться в иенах, чёрный рынок наскоро преобразовался в улицы полноценных магазинов. Постепенно наступала эпоха приставок и компьютеров, и в восьмидесятые они потихоньку вытесняли бытовую технику с прилавков Акихабары, как бы крича, что двадцать первый век уже близко. Мы немного поблуждали по магазинам, я чуть не сорвался купить «Сегу», и наконец нашли дешёвенький вентилятор на ножках.       — Ну, тащи, герой!       Коробка была не столько тяжёлой, сколько неудобной для переноски. Также о себе давала знать ужасная физподготовка и приличный стаж курения. Жара скатывалась потом по лбу, футболка липла к спине, руки постоянно хотели взять коробку как-то иначе. Я облегчённо выдохнул, когда мы наконец-то подошли к синенькому дому.       — Ты дальше сама?       Я почему-то отвергал идею зайти домой к своей девушке на четвёртом свидании как невероятную. Кэтрин простояла пару секунд ко мне спиной, прежде чем ответила:       — Нет. Помоги, пожалуйста.       Она жила в небольшой квартирке. Гостиная сразу при входе, справа кухня и ванная, слева спальня. На полу лежал пёстрый ковёр, цвета сменяли друг друга спиралью. По центру стоял диван буквой «Г», на кофейном столике из специального блюдца торчали палочки благовоний. Из-за них в квартире пахло цитрусами. Я разулся и перетащил коробку с вентилятором в середину комнаты.       — Здесь ещё кто-то есть?       — Нет, я живу одна.       Кто-то посчитал бы это смешным, но я не знал, сколько ей на самом деле лет. Разговор до подобной темы никогда не доходил, сама Кэтрин карт не раскрывала, да и спрашивать — невежливо. Учитывая, что девушка жила одна, всплывало предположение, что ей было около восемнадцати, а не шестнадцать-семнадцать, как я думал раньше. «Она ведь и моего возраста не знает» — и после этой мысли стало не по себе. «Вдруг она меня разлюбит, когда узнает?»       — Эй, ты чего завис?       Мы разобрали коробку, достали детали вентилятора и водрузили его минут через десять на ножки. Я упал на диван, лопасти вентилятора пускали в мою сторону потоки прохладного воздуха. Кэтрин поблагодарила за помощь, села рядом и приобняла меня. Я чувствовал её расслабленное дыхание кончиком уха.       — Хочешь музыку послушать?       — Давай.       — Тогда пошли ко мне в спальню.       В её комнате было тесно. Кровать, слишком широкая для односпальной, но чересчур узкая для двойной; заваленный хламом (карандаши, упаковка жвачки, тетрадки, измазанная палитра, кружки, книжка Гюго, пепельница) письменный стол. Створка шкафа не закрывалась, оттуда выглядывала куча платьев и сарафанов. Вокруг массивного пианино блестела скотчем дюжина фотографий. Ночное небо, звёзды. Кэтрин подошла к подоконнику, отдёрнула штору и переставила проигрыватель с колонками на письменный стол. Сдула пыль, взяла со дна шкафа зеленоватый конверт с пластинкой. Ловкость рук — и из колонок полилась музыка. Кэтрин довольно хлопнула и обернулась ко мне.       — Чего стоишь? Ложись скорей.       Она прыгнула на кровать, я лёг рядом и обнял её. Глаза уткнулись на пластинку.       — Знаешь, что это за группа?       — Не-а.       — Ты чего, это же «The Smiths», — действительно удивилась, — Моррисси.       — Впервые слышу, но звучит круто.       — Альбом ещё круто называется, «The Queen Is Dead».       — Очень по-бунтарски, — хмыкнул.       — Это сейчас звучит по-бунтарски. А представь, что годков через десять королева умрёт, и люди не будут воспринимать это название как что-то необычное.       — А вдруг будет следующая королева? Я бы хотел увидеть на троне принцессу Диану, например.       — Ты же знаешь, — она еле сдерживалась, чтобы не залиться смехом, — что это работает не так?       — Да и чёрт с ним. Я хочу увидеть мою королеву Диану и точка.       Засмеялась. Партии гитариста звучали очень наворочено, от них уши натурально испытывали оргазм.       — Представляешь, Ник, — вмиг стала серьёзней, — мы переживём смерть королевы.       — И чёрт бы с ней.       — Нет, ты только подумай: она тридцать с лишним лет у власти. Это сколько уже поколений есть, которые не помнят Британию без неё, — она засмотрелась в потолок. — Интересно, а наши отношения доживут до её смерти?       — Уши откушу за такие вопросы.       — О нет, — игриво, — только не уши!       Я укусил её за мочку, Кэтрин прыснула и легонько оттолкнула меня.       — Всё-всё, больше глупых вопросов не будет.       — Правильно.       Мой взгляд снова споткнулся на письменном столе и застопорил внимание на палитре:       — Ты ещё и рисуешь?       — Ага. Природу или звёзды.       — А людей?       — Мне их неинтересно рисовать. Они мне слишком напоминают… Обо всём вокруг. Вот пейзажи — другое дело, сразу переносишься то на край обрыва, то в осенний лес.       — А осенний лес — это не «всё вокруг»?       — Нет. Осень в Токио — это дурацкая пародия на настоящую, потому что к ней примешиваются люди.       — Тогда твоя комната — тоже дурацкая пародия, потому что в ней есть я?       Кэтрин чуть напряглась:       — Иногда я не понимаю твоей логики. Пародия — на что?       — На твою комнату без меня.       — Тогда, — вздохнула и с улыбкой покачала головой: — пародия превзошла оригинал.       Кэтрин встала, чтобы перевернуть пластинку.       — Покажешь, кстати, что-нибудь из своих картин?       — Я всё сжигаю.       — В смысле?       — Подношу зажигалку к краю бумаги и сжигаю. Когда был мольберт — рвала холсты.       — Я имею ввиду, зачем?       — Мне они нравятся настолько сильно, что я не хочу, чтобы их видел кто-то ещё.       — Даже я?       — Даже ты.       Я так и не понял, был ли это сарказм, а потому перевёл тему:       — А с мольбертом что случилось?       — Продала его, чтобы купить сигарет, — хихикнула. — Шучу, просто пару досок сломалось, а за новым идти лень.       Она вернулась в мои объятья, и где-то с минут пять лежала неподвижно. Потом вдруг очнулась:       — Нико, ты не представляешь, как благодарна судьбе, что у меня есть ты, — приподнялась. — Нет, правда: не представляешь. Я так давно мечтала, чтобы кто-то лёг со мной рядом, послушал со мной пластинки, поспрашивал про картины.       — Собрал вентилятор, — не удержался я.       — Не порть момент! — она и впрямь немного обиделась. — Просто… Ты живёшь в Японии с рождения, сам говорил, а я тут всего третий год, и это очень сложно. Совсем другая культура, язык. Люди бывает смотрят с презрением: понаехала, дескать. Я тут ещё и одна. Сначала я думала, что это только плюс, уеду наконец-то от родителей, буду самостоятельной. Но свалить в Японию это не просто съехать в другую квартиру. Даже сейчас, когда я подучила язык и знаю местные обычаи, я чувствую себя чужой. Все эти поклоны, смущения, нежелания касаться друг друга, группы крови, юкаты, кимоно, сезоны дождей, тайфуны, толпы людей на улицах, табу на чаевые… Тебе, кстати, дают чаевые?       — Да.       — Значит это только у вас и в той булочной работники чаевые берут. Обычно японцы на тебя как на идиота смотрят, когда ты им лишние деньги суёшь, — она привстала за пачкой сигарет, взяла пепельницу и закурила: — Я не говорю, что Япония плохая, нет. Просто я не чувствую себя подходящей этому месту, совсем. Я год отучилась в художественной академии, потом ещё год провела на юридическом — и чтобы что? Чтобы играть за копейки в баре на пианино, видеть эти вечно пьяные рожи? Чтобы ездить в метро в окружении хмурых лиц? Только музыка и звёзды помогают справиться с этой депрессивной хренью. Они уносят куда-то вдаль, где всё хорошо и не надо думать о том, что завтра ты должна прожить ещё один день в чужой стране. И послезавтра. И послепослезавтра.       — Но что тебе мешает вернуться в Америку?       — Меня там никто не ждёт, Ник. Родители готовы оплачивать мне жильё, только чтобы я не возвращалась к ним. Раньше ещё учёбу оплачивали, но потом прознали, что я отчислилась и трачу деньги на всё подряд, и перестали. Прекрасно, кстати, знаю, почему они со мной так поступили. Я же в их мечтах была дипломатом, послом в какой-нибудь Германии. Не художницей. А когда я решила поднять бунт — решили отправить меня куда подальше. Правда, порвать со мной все связи смелости не хватило. Давит, небось, ответственность за доченьку.       Она замолчала, на губах застыла ядовитая ухмылка. Из колонок заиграла какая-то заводная песня.       — О, кстати! — Кэтрин вмиг ожила. — Мне эта песня тебя напоминает. Знаешь, как называется? «There Is a Light That Never Goes Out».       Текст был, однако, не такой заводной.       — Только под автобус, как в песне, мы бросаться не будем.       — Обещаю, это будет чистой случайностью.       Я достал сигарету и тоже закурил. На пепельнице Кэтрин была нарисована мордочка кошки. Девушка ещё крепче вжалась в меня и пристально наблюдала, как я курил. Внезапно, ни с того ни с сего, она тревожно попросила:       — Ник. Пообещай, что никогда меня не бросишь.       Сначала я хотел продублировать шутку про уши, но ситуация была явно неподходящей для юмора:       — Обещаю.       В тот же день мы неожиданно для обоих переспали. Подозреваю, что это был далеко не первый и не второй раз для Кэтрин, но волнение заставляло двигаться её как девственницу. Когда я кончил, то толком и не понял, что был в одной кровати с девушкой.       Ушёл. То-ли от смешанных эмоций после секса, то-ли от осадка после монолога Кэтрин, я вернулся домой в двояком состоянии. На пороге, опёршись о дверь, стоял Майкл с сигаретой во рту.       — Что-то случилось, Майкл? — прикусил нижнюю губу. —Или ты поиграть?       — И то, и другое. У меня родители развелись.       Как же Кэтрин была права.       — Поэтому, Нико, звони всем — и будем сейчас же репетировать!