Настоящий рок-н-ролл!

      ***       Оттенок моего пожелтевшего потолка я бы назвал цветом слоновой кости.       Виски кружило голову, и ноги чуть не подкосились в попытках встать. Хрен пойми, как я в таком состоянии должен был отыграть концерт. Успокаивала мысль, что и без моего пьянства у нашей группы всё катилось к чертям, а ребята, в конце концов, могли бы просто отключить мне гитару и оставить на сцене как декорацию басиста. Бутылки осталось где-то треть. Советь кричала не пить, демон с плеча уговаривал сделать последний глоточек. Я долго сидел в пьяных раздумьях:       «Майкл будет злиться, лучше не пить»;       «С другой стороны, он поймёт»;       «А простит?» — «Конечно»;       «Я не хочу терпеть осуждения Кагомэ»;       «Хотя, уже поздно об этом думать».       Я снова осмотрел бутылку: нет, скорее оставалась четверть.       «Тогда точно не стоит»;       «Придётся увидеться с Кэтрин — так что лучше выпить».       Как только я открутил пробку, кто-то позвонил в дверь. «Знак судьбы, не иначе». Я доковылял до прихожей, хватаясь кончиками пальцев за стенку, чтобы не упасть. Глянул в зеркало: ужасен, как и прежде, — небрежно отбросил волосы со лба и открыл дверь. За порогом стоял Майкл, злой как собака:       — Ты вообще телефон слышишь? Десять раз звонил, десять! — он вошёл в дом и наконец заметил, что я пьян: — Ты вообще с ума сошёл? Болван, идиот, придурок!       Пока я пробовал оправдаться, Майкл вдруг схватил меня за плечи и затолкал по коридору. Не обращая внимания на мой недовольный бубнёж, друг открыл дверь в ванную, впихнул меня внутрь и зашёл следом. Он налёг на мою спину и наклонил нас к унитазу. Майкл ладонью оттянул мне нижнюю челюсть и попытался всунуть два пальца в рот.       — Ты чё делаешь?! — я всеми силами старался вырваться.       — Блюй!       «Когда он стал таким сильным?»       — Нет!       — У нас концерт впереди, блюй!       Внезапно Майкл на секунду отпустил мою челюсть, я тут же сомкнул зубы и прокусил его пальцы до крови. После череды матов американец отдёрнул руку и облегчил хватку. Воспользовавшись шансом, я оттолкнул парня спиной и повалил его на пол. Очки грохнулись на плитку. Моя рука инстинктивно прижала Майкла к полу, замахнулся кулак. Правда, сил мне всё равно не хватало, поэтому соперник мигом вырвался и отбросил меня к стене. Я ударился затылком, в глазах закружило по-новой, но опьянение чуточку сошло.       Майкл негодовал, протирая очки:       — Сумасшедший! Я тебе помочь пытаюсь, а ты… — он аж пыхтел от злости. — Свинья!       Без очков он выглядел непривлекательно. Хотя, это могло быть просто делом привычки.       — Если не хочешь делать это ради группы… Ради меня и нашей дружбы, ради себя, в конце концов, — Майкл готовился достать козырь из рукава, — Сделай это хотя бы ради Химицу.       Эта фраза была хлеще любой пощечины. Меня осенило: я ведь и вправду о ней забыл, и ведь именно перед Химицу мои пьянства выглядели бы стыднее всего. Сердце сразу застучало быстрее, душа свалилась в пятки. Майкл встал, закурил и начал шарить по шкафчикам:       — Где у тебя спирт?       — Могу плюнуть на рану.       Парень шутку не оценил. Он нашёл спирт, полил им ватку и обработал свои пальцы. Я ещё несколько секунд просидел возле стенки, и когда прошло головокружение — подполз к унитазу. Угрызения совести заставили самому очиститься от виски. «Прощай, ирландский друг, мне было с тобой хорошо». Я немного отдышался, поднялся, окатил лицо холодной водой, почистил зубы и вышел из ванной. Майкл сидел на диване и дымил уже второй сигаретой:       — У нас всего полтора часа до концерта, — глянул на свои электронные «Касио», — даже меньше. Не забыл хоть, как играть?       — Обижаешь.       — Тогда собирайся и поехали. Бас-гитару я уже отнёс в багажник.        Казалось, я проснулся каких-то пару часов назад, а снаружи уже успело стемнеть. В машине пахло ванилью. Майкл сел, завёл двигатель и, плюнув на ремень безопасности, вывернул на дорогу. Я продолжал корить себя, думая о Химицу. «Накричит, даст по морде — или что хуже всего, промолчит» — от нравоучений совести отвлёк голос Майкла:       — Нико, поставь какую-нибудь кассету. Быстрее!       Я полазил по бардачку и нашёл кассету «Металлики» с Фемидой на обложке. «Ниссан», словно подгоняемый рёвом гитары, понёсся по улицам с бешеной скоростью. Дома, машины и светофоры проносились мимо так резво, точно подначивая мозг вернуться к размышлениям о Химицу. Внезапно я понял, что даже не помнил, как мы с ней познакомились. Ироничный смешок. Ещё. Вздохнул: надо было восстановить хронологию.              ***       Начал издалека.       1988 год, зима. Токио пару раз примерял снежный прикид, но быстро разочаровывался и сбрасывал его в угоду серости. В домах стояла неимоверная холодина, ни у кого не было настроения вылезать из кроватей с кучей одеял и грелок, поэтому наши свидания с Кэтрин приобрели в основном постельный характер. Утро во французском кафе, пробежка до метро — и лежания в обнимку до следующего дня. Потом я уходил на учебу, Кэтрин — на работу. Она устроилась иллюстраторшей в какой-то журнал для дошкольников, при том что детей не переносила на дух, и раз в три дня играла по вечерам в баре «Восемь». Для наших с Кэтрин «свиданий» я даже перенёс к себе в спальню телевизор. Его переезд, однако, стал ещё и причиной моих ночных недосыпов, когда на семнадцатый день рождения в доме поселилась новенькая «Сега».       Тогда же мы, «April in Tokyo», наконец созрели записать своё творчество. Майкл несколько дней шастал по блошиным рынкам, прежде чем найти сносный магнитофон, и потом ещё неделю доводил его до ума. Пока мы записывались, я жутко нервничал, но так ни разу и не ошибся при игре. По итогу у каждого из нас оказалось несколько кассет альбома, как мы его сами прозвали, «Winter in Tokyo».       Кэтрин давно хотела услышать наше творчество, но всегда отказывалась приходить на репетиции. Говорила что-то в духе:       — Извини, но мне нечего там делать.       — Но ты же хотела послушать, как мы играем.       — Я буду там лишней.       Это было очень непохоже на знакомую мне Кэтрин-экстраверта. Тем не менее, я смирился. На свой — как оказалось, девятнадцатый, — день рождения Кэтрин получила от меня бумбокс. Теперь же я принёс с собой в рюкзаке кассету.       — Послушаем вместе?       Девушка вставила кассету в бумбокс и легла рядом. Качество записи оставляло желать лучшего. Все восемь песен она молчала, глядя то в окно, то в потолок. Я сильно нервничал, боялся, что ей не понравится, но когда кассета перестала играть, Кэтрин лишь спросила:       — Эта песня про храм — твоя, не правда ли?       — Как ты узнала?       — Не знаю. У вас с ней похожая атмосфера.       — Какая?       — От вас от обоих веет одиночеством.       Я удивился:       — Но ведь я не чувствую себя одиноким. У меня есть ты, и из-за этого у меня радостное настроение.       — Одиночество — это не про настроение. Это про состояние души, — улыбнулась краешком губ. — Твоя песня мне понравилась больше остальных, кстати. Не потому, что ты мой парень или ещё что, а потому что она мне близка.       — Близка одиночеством?       — …       Её многозначительное молчание закончилось поцелуем, а тот в свою очередь перетёк в секс.       Через несколько дней холода немного сбавили обороты, и Кэтрин предложила сходить в картинную галерею. На чуть-ли не первое полноценное свидание за зиму девушка, естественно, разоделась: пальтишко, оранжевый шарф, миллион колец на пальцах, миниатюрный кулон из золота. Мне стало стыдно за свой непримечательный наряд из свитера и лёгкой куртки. В галерее проходила выставка копий гравюр Хокусая. Уверен, многие люди на Западе вспоминали именно эти картины, когда думали о Японии, в особенности — «Большую волну в Канагаве». Мне они тоже нравились — или скорее, приходилась по вкусу мысль, что гравюрами Хокусая вдохновлялись Ван Гог и Дебюсси. Либо на переднем плане, либо на каждого изображения автор изображал гору Фудзи. Кэтрин сразу подметила это:       — Видишь, на всех сорока шести гравюрах есть Фудзи-сан. Где-то гора чёрная, где-то зеленоватая, где-то серая или синяя — но она нарисована везде. Такой себе повторяющийся мотив, — она глянула на меня. — Чего-то такого не хватает вашему альбому, Ник. Я не говорю, что он должен быть концептуальным, нет. Он просто очень разный, с постоянными перепадами настроения.       — Но ведь большинство текстов грустные, без перепадов.       — Я больше про звучание, а не про текста. Где-то слышен старый рок, где-то нотки современной попсы, где-то вообще что-то своё — и по идее, это хорошо, но у вас оно почему-то не складывается в композицию. У вас есть кто-то с музыкальным образованием?       — Нет.       — Вот и проблема. Вам не хватает чьего-то профессионального взгляда.       Пока мы рассматривали гравюры, к Кэтрин кто-то подошёл. Я обернулся и заметил трёх молодых японок. В глаза сразу бросилась девочка с двумя розовыми косичками и причудливыми глазами цвета нефрита.       — Ник, знакомься, это… — назвала два японских имени, — и Химицу-сан. Мы учились вместе в художественной академии.       Поклонились друг другу. Девушки поболтали пару минут, и троица японок снова оставила нас с Кэтрин наедине.       — Насчёт, как ты сказала, «профессионального взгляда», — я прокашлялся. — У нас из таких знакомых есть только ты.       Она отвернула голову:       — Ты же знаешь, я не люблю работать с кем-то в музыкальном плане. Люди мешают мне погрузиться в музыку, а я без этого не могу.       — Но почему?       Кэтрин пожала плечами.       Ночью, когда американка посапывала рядом голая, я вспоминал Фудзи. Гора возвышалась где-то вдалеке, одинокая, но гордая. Сейчас, когда Майкл вёз нас на концерт, я тоже представлял Фудзи. Только на сей раз она занимала передний план и стеснялась своего одиночества, как немецкий солдат после войны стыдился железного креста со свастикой.