thiam lol

      Тео стоит под дверью дома Гейеров, кажется, вечность — на деле, минут десять, но ощущение, что они длятся дольше, чем заточение с Тарой там, под землёй. И это отчаяние, которое он чувствует, будучи не в силах заставить себя постучать в дверь, гораздо более тяжёлое и всепоглощающее, чем Тео казалось, когда он решился прийти сюда.       Дверь неожиданно распахивается перед ним, и Тео на мгновение теряется, запоздало понимая, что поворачивать назад слишком поздно. Вот он — стоит промокший до нитки, уставший и обессиленный перед Лиамом, не спавший чёрт знает сколько, голодный до невыносимой боли в желудке и слабости в коленях.       На улице — настоящий ливень, от которого Тео даже не пытается спрятаться под навесом крыльца, будто боясь сделать хоть шаг ближе или зная, что прятаться бесполезно, ведь этот холод у него под рёбрами и от него никуда не деться.       Лиам молча отходит в сторону, и Тео смотрит на него так глупо и неуверенно, будто пришёл не за этим. Лиам терпеливо молчит, кивает головой в сторону прихожей, поймав растерянный взгляд Тео.       Лиам зовёт его внутрь, и у Тео уходят долгие секунды, чтобы поверить в это.       Тео делает осторожный шаг навстречу, мельком оглядывается на пустую улицу за своей спиной: ему даже сбежать некуда — до пикапа в таком состоянии он едва ли дойдёт, а оставить его пришлось далеко в заповеднике, потому что бензин кончился ещё неделю назад, а денег совсем не осталось. С каждым шагом к теплу и безопасности внутри Тео что-то с треском ломается — то ли остатки его гордости, то ли что-то ещё, призрачное и неосязаемое. Дверь за его спиной мягко захлопывается, отрезая пути к отступлению. — Идём, — всё же вслух говорит Лиам, потому что Тео не шевелится — он выглядит слишком уставшим, даже чтобы банально дышать, и его взгляд, мёртвый и пустой, блуждает по гостиной, жадно цепляясь за мягкий диван.       Да Тео готов спать хоть на полу — где угодно, лишь бы в столь желанном тепле. — Идём, — тихо повторяет Лиам и для надёжности касается чужого плеча — Тео холодный, словно живой мертвец, которого оставили медленно гнить здесь, прикованного к тошнотворному подобию жизни цепями вины — тяжёлыми, металлическими, натирающими щиколотки и шею до кровавых мозолей и которые снять невозможно, а Тео всё пытается, ломает пальцы, сдирает кожу, рвётся из оков, отчаянно и испуганно.       Тео оставляет за собой мокрые следы на паркете, идёт вслед за Лиамом, и в каждом его тихом, едва уловимом вздохе, будто он боится издать лишний звук, мольба о прощении за разводы грязи. Его кеды противно хлюпают, футболка — грязная, пропахшая рвотой, кровью и потом — липнет к телу, морозит кожу, но это ничего, Тео привык, он потерпит — ему бы только остаться здесь, в безопасности.       Тео молчит, молчит и Лиам.       Лиам забирает стопку вещей со своей кровати — полотенца, пахнущая пихтой свежая одежда и новенькая зубная щётка лежат на самом краю, будто специально приготовленные, ждавшие Тео. Лиам тянет Тео за собой, даже его не касаясь, просто идёт, и Тео идёт следом, будто за светом фонаря во мраке леса. — Мыло, шампунь, — Лиам показывает на цветные баночки на полках, кладёт зубную щётку на раковину: — Зубная паста, — и аккуратно опускает чистые вещи на тумбочку у противоположной стены.       Тео путается в запахах, которые исходят от Лиама — их то ли слишком мало, отчего они теряются в окружающих и в тех, что принадлежат самому Тео, то слишком много, чтобы Тео мог различить среди них хоть что-то.       Лиам делает шаг за дверь, Тео хватает его запястье раньше, чем поймёт, что сделал это. В этом его жесте всё отчаяние, все тяжесть и усталость, и он испуганно одёргивает руку не в силах сказать горькое на вкус «спасибо», слишком жалкое и маленькое, чтобы оно имело хоть какое-то значение. — Всё в порядке, — говорит вместо него Лиам; Тео по-прежнему глупо смотрит ему в глаза, и Лиам кивает, будто давая разрешение воспользоваться всем тем, что дал ему.       Тео остаётся в ванной один.       На пол падают тяжёлые мокрые вещи, оголяют побледневшую кожу, синяки с которой всё ещё не сошли, где-то остались даже порезы и царапины, боль от которых слилась с остальной — той, что иглами вросла в его сердце и ноет, жжётся льдом, рвёт на части по ночам. Мысли меркнут в вязком стыде, Тео просто забывается в попытке содрать с себя кожу вместе с грязью и кровью, которую он видит даже на чистых руках, потому что она всё ещё там, как бы Тео ни старался её смыть. Волосы жёсткие и пушатся от мыла — шампунем он побоялся воспользоваться; от Тео больше не воняет грязью и рвотой, но запах тяжёлой усталости никуда не исчез, и из зеркала на него смотрят померкшие уродливые серые глаза.       Тео осторожно складывает полотенце, бросает грязную одежду в корзину для белья и выходит из ванной, тут же встречаясь взглядом с Лиамом: он стоит у противоположной стены, вновь лишь кивает и ведёт за собой — на этот раз вниз, в гостиную, где на большом столе стоят только тарелка и кружка тёплого, ещё дымящегося чая.       У Тео урчит в животе, и ему так стыдно за это — за то, что сил скрыть это или подавить у него нет и Лиам видит его таким жалким и изломанным; Тео мерзко от себя. Лиам не говорит ни слова; Лиам молча садится за стол — Тео послушно, но так же робко занимает стул рядом прямо перед тарелкой. Он старается есть медленно — тщательно жуёт и глотает сквозь подступающую к горлу тошноту, — но что-то внутри ломается окончательно, и он чувствует, как по щекам текут слёзы, и он просто ест и давится, захлёбываясь в слезах в пустой гостиной, где только он и Лиам, который по-прежнему молчит, и от Лиама не пахнет злостью или отвращением.       Грязная посуда остаётся в мойке. Лиам ведёт Тео через тьму за собой и дальше, поднимается на второй этаж, обратно в свою комнату, чтобы вновь открыть перед Тео дверь, лишь кивнув внутрь. — Спокойной ночи, — только и говорит Лиам, и Тео растерянно оглядывается на чужую кровать, вздрагивая, когда опять остаётся один в комнате.       В комнате Лиама.       Тео слышит, как Лиам уходит на первый этаж, чтобы лечь на тот самый диван; Тео так и стоит перед кроватью Лиама, не решаясь даже сдвинуться с места, пока усталость не поглотит его окончательно; Тео засыпает на самом краю постели, не укрывается одеялом, не ложится на подушку, готовый в любой момент сбежать или быть выгнанным. Но никто не приходит ни через час, ни через четыре часа, а спина начинает болеть от такого положения, и Тео нерешительно ложится на подушку. Никто не приходит через восемь часов, а Тео снова начинает мёрзнуть, потому что в его снах всегда холодно, и Тео прячется под одеялом, впервые согреваясь за долгие месяцы, проведённые здесь.