Сегодня будет солнечно

— Не двигайся! — ругается Джиу, запуская пальцы в волосы Тэхена и сжимая их на его голове. Она грубо держит его голову прямо и щелкает ножницами в опасной близости от его левого уха. Он сдерживается, чтобы не вздрогнуть, но не стесняется скорчить гримасу и заскулить. — Ох, твою же мать… Что ты хочешь сделать — содрать с моей головы гребаный скальп?! — он пытается зло на нее покоситься, но она так крепко держит его за волосы, что Тэхену приходится довольствоваться тем, чтобы адресовать свой взгляд кухонной раковине со своего места на табурете. — Ну, у меня нет сраного диплома парикмахера, Тэхен! — она цедит, удерживая его за волосы на месте. — Если хочешь, чтобы кто-то массировал тебе голову и спрашивал: «нормальная водичка?» — максимально грубым, высоким и гнусавым голосом, на который только способна, — надо платить! Глаза Тэхена лениво закатываются, и он ерзает на стуле, когда она с особой силой дергает его за пряди. — Я тебе и так плачу, — подмечает он, не слишком разбавляя тон сарказмом. Он слышит ее смешок и то, как щелкают ножницы у его затылка. Она резко запрокидывает его голову вперед, заставляя подбородком упереться в грудь, и наклоняется ближе, чтобы лучше видеть, пока стрижет. — И близко не такую сумму, чтобы я спрашивала про водичку. — А ты бы и не успела спросить — буквально сразу вылила ее мне на голову… Очередной смешок. — Заткнись! — Ты со своими клиентами таким же тоном разговариваешь? — интересуется он, когда она тянет его голову обратно вверх — за волосы, потому что… ну а почему нет. — Каким тоном, Тэхен? В конечном счете она царапает тупыми лезвиями ножниц уголок его уха, и он моментально шипит от неприятных ощущений, но никак больше по этому поводу не высказывается. — Гнусавишь: «водичка нормальная?», — Тэхен изо всех сил старается спародировать ее высокий голос, но это удивительно похоже на тот его тон, которым он общается во время работы официантом. — Хм… Ну, вообще, мне очень повезло — нечасто удается поболтать с этими ублюдками. Они просто хотят, чтобы в их домах было чисто… — она отвлекается и перебирает пряди, теперь по какой-то причине относясь к процессу серьезно — возможно, воодушевляется и обдумывает, не получить ли, в самом деле, диплом парикмахера. Взгляд устремляется к его уху, когда она чувствует теплую влагу на своем пальце. — Вот же срань, у тебя кровь идет… Тэхен, твою мать! — Что это еще за «Тэхен, твою мать»?! Я из-за тебя тут кровью истекаю! Она выхватывает откуда-то салфетку и всучивает ему. — Вот, возьми и не ной… У тебя чертовски тонкие капилляры, я тебя ножницами-то едва задела. И, если честно, эти ножницы такие дерьмовые, что даже волосы не особо стригут — зато твою чертову кожу порежут, как же… Тэхен складывает руки на груди и пытается как можно сильнее скосить глаза, чтобы взгляд — насколько это возможно — был направлен на сестру. — Хвала, блять, Господу, что ты не говоришь с клиентами — иначе бы уже давно осталась без работы… Она намеренно запускает в его волосы пятерню и тянет — довольно резко и так, что он чуть не теряет равновесие, но в последний момент отнимает руки от груди и хватается за табуретку. — И ты бы еще больше недоедал, Тэ. Цени меня, окей? Он фыркает. — Угу, как только, так сразу… Теперь ее голос гремит рядом с его ухом, когда она наклоняется к нему и разглядывает пряди. Он даже подпрыгивает на стуле, что она искренне игнорирует. — Ты за яйцами вообще следишь, сопляк?! Тэхен снова удерживает равновесие после ее совершенно необязательного крика — впрочем, не забыв протянуть руку на их крошечной кухне, ухватиться за сковороду и перемешать плавающую в ней жидкость в отчаянной надежде, что та хоть немного загустеет. Жидкость свистит, и он хмурится. — Мда. Плита еще более бесполезна как плита, чем ты как парикмахер… — на этом замечании уголки его губ приподнимает легкая ухмылка. Ножницы резко клацают у его уха. — Тэ, дорогой, ты же понимаешь, что в моей власти так тебя обстричь, что ты не только останешься без работы, но и, очень вероятно, попадешь в больницу, как только ступишь в Каннамгу? Тэхен моргает, позволяя себе расплыться в неподдельной улыбке. Он пытается повернуться, чтобы продемонстрировать эту улыбку своей старшей сестре, но ее руки при малейшем его движении сжимают его голову, заставляя замереть, и стискивают сильнее, чтобы донести посыл ее слов. — Можешь делать с моими волосами все, что хочешь — я все равно буду горячее тебя. — Да ну? — на ее губах играет легкая усмешка, когда она чуть отступает и оценивает свою работу — только вот эта усмешка слегка рассеянная и слегка печальная. Ее тон смягчается: — Постарайся сегодня не быть перед ними слишком горячим, идет? Его глаза непроизвольно закатываются, но в их выражение просачивается какая-то нежность, и он чувствует, как его собственная улыбка — ранее озорная и с налетом легкого самодовольства, — меняется теперь на что-то более опасно искреннее. — Со мной все будет в порядке — я вижу их только на улицах. А вот ты приходишь к ним домой и возвращаешься живой. Теперь ее пальцы в его волосах ощущаются мягче: они блуждают, осторожно тянут за пряди, чтобы убедиться, что те хотя бы немного ровные, а затем — когда их владелицу удовлетворяет их вид, — отпускают и бесцельно скользят по завиткам. — Я сильнее тебя, Тэ. И всегда была. Его руки снова скрещиваются на груди, и он дуется, неосознанно откидывая голову назад, подставляясь под ее прикосновения. Он заметил, что с ее стороны это проявляется все реже и реже — привязанность. — Чушь собачья. Она щелкает его по голове. — Хотя… Они ведь не все время такие гадкие, да? — он знает ответ, но все равно интересуется, потому что хочет, чтобы разговор естественным образом потек в нужном ему русле — к самым гадким, к Чонам. Она фыркает. — Некоторые из них порядочные. Некоторые — такие, что и представить себе не можешь. Я про родителей — вот Чон, например… Это просто что-то с чем-то. — Хм. Отец? — Угу, — она кивает и снова подрезает что-то ножницами, выпрямляясь позади него. — Он дьявол, я клянусь. Близнецы тоже кошмар тот еще, но с таким отцом… я не удивлена, что у девчонки постоянная потребность быть обдолбанной или трахаться — ну или трахаться, пока она обдолбана. Тэхен оживляется. Близнецы — вот, о чем он хотел услышать. Ядовитые Близнецы, печально известные своим прозвищем — язвительные, острые на язык, талантами напичканные до краев, но растрачивающие их впустую; идеальные снаружи, гнилые внутри. — Ты с ней сталкивалась? — осведомляется он, глядя на свои ногти — будто они имеют значение, будто он когда-то мог себе позволить за ними ухаживать. Но сейчас он должен чем-то занять свой взгляд. — Не совсем, — отзывается сестра — слишком занятая его прядями, чтобы заметить его внезапный, неадекватный интерес. — Она почти все время торчит дома, но редко бывает в сознании — редко одетая, хотя не то чтобы ее сильно смущала нагота. Она никогда не говорит — я ни разу не слышала, чтобы она разговаривала. Зато слышала, как стонет. Тэхен кривит гримасу. Ядовитые Близнецы, судя по всему, вполне оправдывают свою репутацию — если не более того. — Хотя, по сравнению с Чоном, она выглядит не такой противной, — вдруг продолжает Джиу прежде, чем Тэхен успевает погрузиться в свои мысли. — Просто слегка мертвой внутри. — А что насчет Чонгука? — Тэхен осознает смысл своих слова уже после того, как они слетают с языка. Он чуть смещается, но это остается незамеченным — Джиу слишком поглощена размышлениями о том, как сделать пряди ровными. Лично Тэхену начинает казаться, что она слишком развеселилась — учитывая, что она требует взамен реальную плату. Она что-то напевает, перебирая пальцами копну его волос. — Ты с ним пересекаешься? — уточняет Тэхен, воодушевленный ее явной рассеянностью. — К сожалению, бывало пару раз, — она выпрямляется. Тэхен начинает задаваться вопросом, как ее талия не болит от всех этих ненужных выгибаний, которые она делает, только чтобы обмануть саму себя и почувствовать себя профессионалом. Его брови ползут вверх в выражении любопытства, свойственном только ему, но он ничего не может с собой поделать — кухонная раковина, наверное, оценит, а вот сестра в данный момент занята его висками, и он не вполне уверен, как неодушевленный предмет воспримет его полностью открытый лоб. — К сожалению? — прощупывает почву. Джиу хмыкает, пользуясь предоставленной ей свободой в отношении волос Тэхена и продолжая эксперименты с его внешним видом. — Этот парень — полный придурок. Он со мной тоже не говорит, но смотрит, в отличие от сестры — такой весь из себя привилегированный и снисходительный, скалится постоянно. — Она замолкает и, отняв руки от волос Тэхена, яростно жестикулирует, будто рассказывая что-то, что особенно сильно ее задевает — стараясь передать все с той самой злой иронией в голосе, которую использует всегда при описании поведения своих клиентов. — Помню, как-то раз он пришел домой — я тогда убиралась, — весь в крови… — В крови? — Тэхен чуть поворачивается, инстинктивно ища взглядом ее лицо, и видит на нем ровно то, что и рассчитывал: легкое бешенство. Она кивает, отвечая на его взгляд и поджимая губы, а потом еще более оживленно продолжает рассказ: — Весь их мраморный коридор — у них блядский коридор из мрамора, — стал красным и вонял железом. Я, дура, решила спросить, все ли с ним в порядке — откуда кровь. Он наехал на меня, рявкнул что-то типа… — она понижает тон и по-мужски грубо заканчивает: — «Я тебе плачу не за то, чтобы ты спрашивала, откуда она — я тебе плачу, чтобы ты от нее избавилась». Тэхен поворачивает корпус, тянет руку, хватает сковородку и проверяет яйца. Он почти уверен, что им придется пить их сырыми: плита совершенно бесполезна. — Ого, — спустя время восклицает он — едва слышно и, скорее, самому себе. — Ага… Придурок. — Придурок, — соглашается Тэхен, слегка встряхивая сковороду. — Так ты не узнала, откуда у него была кровь? Джиу открывает ящик, весь заваленный какими-то вещами. Рассеянно бросает в него ножницы, уже позабыв досаду от того, что искала их полчаса — потому что никогда не обращает внимание на то, куда их (или что-то еще, раз уж на то пошло) кладет. Она пожимает плечами, глядя на Тэхена, и, изогнув бровь, с любопытством его разглядывает. — Вроде как стало плевать после его ответа, — бедром захлопывает ящик, отчего тот с резким звуком закрывается — что она полностью игнорирует, наклоняясь к его лицу. — А тебе бы не стало? Тэхен опускает сковороду на стол — впрочем, почти уверенный, что, даже хлопни он по ней ладонью, не почувствовал бы жара; но рисковать пока не стоит, чтобы не облезла кожа. Он пожимает плечами, косится на раковину, теперь ощущая на себе пристальный взгляд сестры — и этот взгляд ему не нравится; почти так же сильно, как не нравится то, как сильно он хочет знать, откуда у Чонгука была кровь — и это даже несмотря на то, что последнее взаимодействие с этим парнем чуть не нанесло ему психологическую травму. — Наверное, было бы любопытно, вот и все, — отзывается Тэхен спустя минуту поиска в уме подходящего ответа. Ему и так любопытно, но в этом-то и проблема: в этом вечном, ненавистном ему любопытстве нет ничего нового. Ему всегда любопытно — и всегда нравилась его работа во многом потому, что она позволяет ему совать нос, подслушивать разговоры богачей, которых, как правило, едва ли волнует его присутствие поблизости, раз они так небрежно пускаются в поток сплетен и бессознательно раскрываются перед ним — настолько, что он понимает: ему удалось заглянуть в вещи куда большие, чем те люди бы хотели. Он ловит некоторый кайф от присутствия в их жизни без их ведома — а они даже не подозревают, что ему известно, кто с кем спит и кто порой за это платит. Некоторые богачи его знают — завсегдатаи. Те, кто часто бывают в ночном клубе — кто видели, как он зависает с Чимином после его танцев, кто знают, что он — младший брат их уборщицы; кто-то даже флиртовал с ним. Кто-то требовал его услуг, пренебрегая всеми общественными приличиями — как минимум пококетничать, а уже потом сообщать, что ищешь кого-то, кто бы пососал твой член, — но в этом все эти люди. Они могут позволить себе в любое время пренебречь любыми приличиями в своей личной жизни, и в то же время спокойно сосуществуют с такими людьми, как Тэхен и Джиу — стоящими перед ними на коленях, скребущими их полы, чистящими их обувь или сосущими их член: как в прямом, так и в переносном смысле. Тэхен всегда был осторожен и не позволял себе зайти так далеко, считая, что его преимущество — в отрицании своей силы. Джиу считает это слабостью. Чонгук знает его, и Джулия знает. «Ким» — так они зовут его, и «Ким» — зовут его сестру. Они зовут Кимами всю его семью — всех пятерых ее членов, включая их эмоционально отсутствующего отца, младшего брата и старшего, отдалившегося от семьи. Кимы — безнадежные бедняки, которые каким-то образом всегда умудрялись связать свою жизнь с бизнесом богачей. Этим занимался их отец, и с этим же отлично справлялся их брат — прежде чем встать и уйти, чтобы, по его словам, освободить себя из «этой липкой и токсичной паутины». Теперь Джиу складывает их простыни и стирает нижнее белье, а Тэхен подает им кофе и коктейли — ну и наблюдает, как они в открытую ублажают пальцами своих подружек. Кимы — так они их зовут, а потом пускают в ход все остальное: несут чушь, смеются до упаду, отпускают комментарии, которые оскорбили бы самого Хью Хефрена*, о Джиу в ее форменной юбке, а заканчивают разговорами в ключе «мы поставим вас на место» — и так по кругу. Чья-то рука опускается ему на макушку, заставляя по-черепашьи втянуть голову обратно в плечи — довольно грубо вырывая из потока нежелательных мыслей. Пальцы игриво перебирают только что подрезанные пряди. — Будь осторожен со своим любопытством, ладно, Тэ? — Да-да, — соглашается рассеянно, выдавая раздражение в своем голосе и действиях — впрочем, он ощущает не его, а скорее, то, в чем не хочет признаваться ни себе, ни ей: некое предчувствие, похожее на страх, полностью понять который он не в силах. — Я серьезно, красавчик. Не давай особо волю своим глазам и воображению, идет? — Тэхен закатывает глаза и складывает руки на груди, всем своим видом демонстрируя ребячество, прежде чем она успевает закончить: — Нет, милашка, я серьезно. Ты должен мне пообещать. Она обходит кресло, оказываясь в поле его зрения, и ее глаза — мягкие, но проницательные — перехватывают его взгляд. — Идет, — уступает он ее эмоциональному давлению. Она кладет руку ему на плечо, а вторую поднимает сжатой в кулаке. — Тогда поклянись на мизинчиках. Взгляд Тэхена падает на ее палец; с его стороны это столь простой жест — поднять руку и обхватить палец своей сестры, как он делал множество раз, — но почему-то кожу покалывает из-за все того же опасения, что и раньше, и у него странное чувство, что ее кожу покалывает тоже, и если их пальцы соединятся, то зажгут вместе искру, которую, возможно, он не сможет погасить. Прежде, чем слишком замешкаться и тем самым дать ей повод для беспокойства, Тэхен поднимает руку и обхватывает палец сестры своим. — Клянусь на мизинчиках.

***

Тэхен остро осознает, что Чонгук в ту ночь в Озоне — Джулия там же, крепко обнимает его в комнате для VIP-гостей, где все они находятся; его рука лениво лежит на ее плече, а ее ладонь покоится на его груди, нога перекинута через его ногу. Ее ногти играют с тканью его рубашки, другая рука — на его бедре; она неподвижна, но в ярком свете почти эпилептических огней клуба и тяжелого ритма музыки движение выглядит почти дразнящим. Тэхен остро осознает, что Чонгук в ту ночь в Озоне — и делает все возможное, чтобы не нарушить свое обещание: но он выпил, и темнота в промежутках между вспышками огней дурит его голову, заставляя храбро думать, будто его блуждающий взгляд остается незамеченным. — Этот мелкий сопляк снова пялится, — замечает Чонгук, постукивая пальцами по горлышку бутылки и неторопливо опуская руку на стол. Губы Джулии скользят по его шее — мягкие, дразнящие, — оглаживают отметину, которую сами оставили накануне и которая заставила Чонгука огрызнуться. Теперь Джулия дорожит ей еще сильнее. — Да и пусть, — шепчет во впадинку его ключицы, размыкая губы. Его кисть свисает ей на грудь, отчего она выгибается ему навстречу, но он отдергивает пальцы. Чонгук смотрит на Тэхена, а Джулия — на Чонгука, наблюдая, как тот наблюдает за ним. Его язык толкается в щеку, и она тянет губы в легкой улыбке. — Ты хочешь, чтобы он смотрел, — голос Чонгука небрежен, его тело — тоже, но у него слегка дергаются желваки. Она знает: ему неспокойно. Конкуренция всегда воспринимается им как угроза — независимо от того, насколько сильно он вбил себе в голову, что любого способен заставить пожалеть об ущербности даже их существования. Джулия сильнее вжимает ладонь в его грудь, заставляя его обратить внимание на себя — ногти оставляют следы-полумесяцы на коже под изысканным египетским хлопком его фирменной рубашки. — Я тоже смотрю, — признается она, переводя взгляд с парня, которого держит в объятиях, на бедного, милого Кима Тэхена. Он ослепителен, как и всегда: волосы — хоть теперь и более короткие, чем пару дней назад, — спадают ему на глаза, и те таят в себе загадку и идеально вписываются в мягкие, округло правильные черты его красиво очерченного лица. Может, он и беден, но зато эстетичен — худощав, но при этом не тощ, с ключицами, остро проступающими под натянутой над ними чистой, загорелой кожей, и ей как будто хочется оставить на ней полумесяцы ногтями — может быть, до крови, чтобы потом остановить ее языком. Пока эти мысли скользят в ее сознании, а язык Чонгука — вдоль пухлой мягкости его розовых губ, до нее вдруг доходит, что она была бы не против, если бы он смягчил боль, которую ей причинил бы Тэхен. — На Кима? — уточняет Чонгук таким тоном, словно сама мысль об этом для него оскорбительна — а она и оскорбительна. Его рука змеёй обвивается вокруг ее шеи, притягивая ее ближе — заключая в клетку, — а другая сжимает ее ладонь и стискивает пальцы. Она не заслуживает права оставлять на нем отметины, если смотрит на кого-то вроде Кима. Джулия переводит взгляд на Чонгука, а он в этот раз — на свою бутылку. — Он симпатичный, — признает она — тем же страстным тоном, какими ей кажутся глаза Тэхена теперь, когда он выпил слишком много чего-то, что в его стакане, и украдкой бросает взгляд на их с Чонгуком двусмысленные объятия. Ей это кажется преуменьшением, поскольку — по крайней мере теперь, когда она выпила, — Тэхен кажется ей совершенно неземным. Она хочет его почти так же сильно, как хочет, чтобы ее хотел Чонгук. — Он — дешевка, — в злом тоне Чонгука слышится отвращение, которое он почти явственно ощущает, когда морщит нос и возвращает ленивый взгляд на человека, о котором идет речь. — Только вот тебе он не по карману, — дразнит Джулия, скалясь. Чонгук смеется — хрипло и неискренне: холодно. — Я сам его не хочу. Я, по-твоему, похож на гомосека, Джулия? — улыбка на его лице становится настолько ядовитой, что в ней будто скрыто истинное, неподдельное развлечение, когда он, наконец-то, смотрит на нее. — Похож на гомосека? — она закатывает глаза. — Нет, но он, похоже, хочет то, что есть у тебя. Он так смотрит… — Тебе же нравится, когда он смотрит, — парирует Чонгук. — А тебе — нет. — Верно, — признается он. — Но хоть тебя это на время развлечет. Джулия мычит себе под нос, опуская голову ему на плечо. — Меня развлекает твоя реакция на него, Чонгук. — Ты считаешь его симпатичным. Она кивает. — Он симпатичный. А ты горячий. Ее ошеломляет сочетание этих истин, которые вновь складываются в ее голове, и — опять-таки, может быть, это просто экстаз от выпивки, — но она не в силах представить себе более желанную пару. Эта мысль играет с ее спокойной ночью злую шутку — теперь сердце бьется не в такт музыке, а быстрее, что пугает ее, и она отпивает немного пива у Чонгука в попытке себя успокоить. — Это ты горячая, — возражает Чонгук; он забирает свое пиво обратно и потягивает его сам. — Кто еще здесь кажется тебе привлекательным? — интересуется Джулия, наблюдая, как движется при глотках его горло. Взгляд Чонгука ненадолго фокусируется на ней, перескакивает на Тэхена — затем скользит по толпе, задерживаясь на девушке, чье платье облегает ее достаточно, чтобы он начал представлять, как ощущается ее тело под ним. Он указывает в ее сторону горлышком бутылки, и Джулия тут же косится на нее с презрительным отвращением. Она миленькая, но и рядом не стоит с Тэхеном. — Думаешь, сможешь заполучить ее раньше, чем я заполучу Кима? — интересуется она, и пальцы Чонгука сильнее стискивают ее руку — как и стекло бутылки. Он чуть смещается. — Нечестно. Ким уже проявил интерес. Глаза Джулии лениво закатываются — на мгновение она беспокоится, что они так и останутся под ее веками, — но вскоре возвращаются и находят цель быстрее, чем она ожидала: рядом с баром — рядом с Кимом. Она знает, что Джэ какое-то время ее хотел — и что она смогла бы заполучить его в мгновение ока, а это делает его куда более нечестным выбором, чем Тэхен; однако эта информация доступна только ей, и она планирует, чтобы так оно и оставалось. Она указывает на него кивком. — Так и быть, — вздыхает, будто уступая. — Синяя рубашка. Глаза Чонгука бегло его осматривают: парень в синей рубашке зауряден настолько, насколько это возможно. А, стоя так близко к Тэхену, он никакой. Чонгук этим удовлетворен — он кивает, делая глоток, и опускает бутылку на стол. — Что получит победитель? Губы Джулии опасно изгибаются в улыбке. — Право выбора. — Для чего? — Для тройничка, — выпаливает она. Чонгук на какую-то секунду застывает — высвобождается из рук Джулии, выливает себе в горло остатки жидкости и выходит из комнаты. — Надеюсь, ты готова трахнуться с девушкой, — он поворачивается к ней с ухмылкой, и она насмешливо кривит губы в ответ. — Правила как обычно? — Как обычно.