Сегодня будет солнечно

Тэхен ненавидит тот факт, что они сидят за столиком, который ему необходимо обслужить. Он с опаской наблюдает за парой, когда та устраивается, и ощущает огромный страх от одного факта, что ему придется к ним подойти. Он не может — не после того, как его тело решило предать его самым гнусным и постыдным способом, который только может быть известен человечеству. Он ощущает, что его слегка подташнивает, хотя на сознательном уровне не находит в этой ситуации ничего сексуально возбуждающего — особенно учитывая обстоятельства и нарочито презрительный посыл в его адрес о том, чтобы он пошел и сделал что-то со своим стояком. Но гормоны, в действительности, никогда не берут во внимание предполагаемые личные предпочтения — и абсолютно не заботятся об уместности и элементарной адекватности происходящего, не так ли? Он по-прежнему размышляет о том, что же заставило его тело так ужасно его подставить, и решает, что это мог быть адреналин от столкновения с объектом его любопытства в сочетании с не пойми откуда взявшейся мыслью о том, могла ли Джулия чувствовать кольцо Чонгука. Его пальцы крепкие и довольно длинные, и они кажутся теплыми — как, впрочем, и все его тело; оттого Тэхен воображает, что холодный металл кольца, должно быть, очень приятно контрастирует с жаром его кожи. Он размышляет о том, отдает ли кольцо холодным металлом сейчас, когда его владелец прижимает его к губе, с секунду с ним играясь — а затем вдруг до него доходит, что он наблюдает, как Чонгук играет со своим ртом. Он резко отворачивает голову, направляясь к одному из посетителей. Он начинает ставить под сомнение это свое тревожащее увлечение наблюдать за Ядовитым Близнецом. Оно становится довольно надоедливым — во многом потому, что теперь одними гляделками не ограничивается, что неудивительно: поглядеть там есть, на что. Чонгук красив — с ярко очерченными чертами лицами и рельефом мышц. С этих самых мышц все и началось: Тэхен всегда хотел работать над собой, но никогда по-настоящему не думал, что смог бы сделать это для себя приоритетом. Чонгук — именно то, чем Тэхен всегда мечтал… быть, а не обладать, корит он себя за неверную формулировку, пусть даже поток его мыслей не выходит за пределы его разума. Идеально сложенный, стройный, с жилистыми мышцами и кожей, туго натянутой поверх выступающих вен. Он мог видеть под одеждой четкость очертаний его тела — такую же точеную, как и структура его скульптурного лица, — разглядеть его живот и бедра, всегда облегаемые брюками или джинсами: те стягивались складками, стоило ему пошевелиться. Его руки постоянно обнаженные, и это, думает Тэхен, граничит с наглостью — то, как ярко выражен каждый мускул, всегда намеренно выставляемый напоказ и заставляющий Тэхена… завидовать, заключает он. Тэхену кажется, что он — учитывая все выше перечисленное, — должен питать к Чонгуку большую неприязнь. И, уж конечно, он не должен быть настолько хорошо о нем осведомлен. На этой работе его окружает множество богатых, титулованных придурков, некоторые из которых ведут себя с Тэхеном вызывающе и неприлично — и никто не заходил так далеко и смело, как Чонгук, лишь бы только доказать свою точку зрения; впрочем, многие старались сделать так, чтобы он заметил их присутствие. И все-таки никто из них не произвел особенного впечатления. В случае Чонгука, как только он приходит, Тэхен тут же это подмечает и удерживает в памяти, становясь более внимательным к своим собственным манерам и движениям — каким-то странным образом старается не опозориться, хоть и знает: Чонгук на него не смотрит. Он не смотрит и теперь, когда Тэхен наблюдает за ним краем глаза. Сидит, расслабленно откинувшись на спинку стула и широко расставив ноги, и словно ощущает себя собственником воздуха вокруг себя — всего пространства. Он говорит по телефону, кажется, не замечая присутствия даже Джулии, пока та сидит, облокотившись о стол и скрестив ноги; на ее глазах солнцезащитные очки. Она выглядит бледной, когда Тэхен с ужасом к ним приближается. Он останавливается настолько поодаль, насколько, как ему кажется, может себе позволить, и первым делом — почти инстинктивно — бросает взгляд на Чонгука, когда обращается к их столику: — Здравствуйте и добро пожаловать. Что я могу сегодня для вас сделать? Губы Джулии в ответ на его вопрос растягиваются в широкой улыбке, но Тэхен забывает отвести взгляд от незаинтересованного выражения на лице Чонгука, пока она не заговаривает голосом, чересчур знойным для утра: — На самом деле, мне на ум приходит несколько вещей… Чонгук по-странному невозмутимо — учитывая явное кокетство его девушки — отрывает глаза от экрана и ловит взгляд Тэхена ровно в тот момент, когда тот переводит взгляд на обратившуюся к нему Джулию. Он борется с желанием сглотнуть, ощущая, как горячая волна ползет по коже шеи вверх и подбирается к щекам, придавая им ту самую красноту, которую он презирает. Он быстрым, скользящим движением проводит по губам языком — неосознанный нервный жест, — и взгляд Чонгука на мгновение захватывает это движение: от него исходит тот же вайб ленивого высокомерия, что и всегда. — Что бы это могло быть? — осведомляется Тэхен — изо всех сил стараясь не допустить даже малейшего намека на двусмысленность в своем тоне, — но из-за обилия пристального внимания, обращенного на него, которое можно истолковать по-своему, понимает, что его попытки тщетны. Его неуспех подтверждает и яростно кричащее самодовольство Джулии: ее ухмылка только провоцирует его нервозность, когда ее ресницы — слишком длинные и явно нарощенные, — хлопают под стеклами очков. Губы медленно приоткрываются, вместе с кончиком языка обнаруживая идеальные жемчужины зубов. — Как на счет того, чтобы начать просто с кофе? — прерывает ее голос Чонгука. Она закатывает глаза, ранее с вызовом глядящие на Тэхена, и переводит чуть похолодевший взгляд на вяло ожидающего парня. — Что, мы теперь не выполняем свои обещания, любовь моя? — слова с трудом слетают с языка; ее пальцы рассеянно перебирают пряди волос. Сегодня ее голос звучит как-то вяло, сонно, будто ей приходится прикладывать усилия, чтобы формулировать мысли связно. По-видимому, рука, которой она подпирает подбородок, необходима, поскольку иначе держать голову на весу ей не под силу. Тэхен выдерживает паузу — на тот случай, если Чонгук решит ее заполнить, — но та затягивается достаточно, чтобы ему было комфортно заговорить: — Итак, — приподнимает брови, — два кофе? Не желаете ли к нему молока? Она склоняет голову, и то едва уловимое, что он видел в ее глазах, исчезает. Солнцезащитные очки, полностью скрывающие ее взгляд, заставляют его нервничать. Он знает, что она смотрит, но не знает как, и его воображение пускает в ход самые дикие предположения. — Себе я бы хотела кофе по-ирландски, — заявляет она. Ее улыбка натянута и так же ленива, как следующая за этим попытка Чонгука ее отчитать. — Сейчас одиннадцать утра. — А на Багамах сейчас одиннадцать вечера, — тут же парирует она. Тэхен не знает, что именно побуждает его так поступить, но в эту секунду он переводит взгляд с Джулии на Чонгука — в некоем поиске одобрения, который он с рациональной точки зрения считает невероятно странным, если не мизогинным и вопиюще неразумным. Он полагает, что это — отражение его положения в Мажорвилле: искать разрешения у некоего носителя власти, который ему доступен — только вот он не знает, не может объяснить себе, что заставляет его считать Чонгука властным над Джулией. Этот короткий миг требуется всем троим, чтобы истолковать смысл смещения фокуса его внимания. Джулия хмыкает, и этот жест столь оживленный, что заставляет все ее тело последовать за ним волной, выгибая ее спину. Чонгук переводит взгляд со своей девушки на Тэхена и склоняет голову, лишь едва выдавая любопытство и тем самым изменяя своей обычной безмятежности. Губы дергаются. Он пожимает плечами. — Плевать, — его взгляд безмолвно скользит в сторону Тэхена с неким намерением сделать что-то, и Тэхен слегка ощущает это на своей коже. Когда Джулия заговаривает, ее голос отвратительно сладкий. — Он не даст мне того, чего я действительно хочу, поэтому он позволяет это. Она щелкает языком и замолкает, застывая всем телом — ноги скрещены, ступня играется с дорогой туфлей на каблуке, снимая и надевая ее обратно. Тэхен обращает взгляд на нее, и румянец, окрасивший его щеки, слегка проступает на загорелой коже. Ему хочется вздрогнуть всем телом, но он сдерживается, решая вместо этого кивнуть. — Что-нибудь еще? — вежливо интересуется. С ними он использует свой официантский тон, только еще более высокий, чем обычно. Джулия возвращает туфлю на ступню, отчего та шлепается о ее пятку. — Вообще-то… — Нет, — встревает Чонгук — коротко и пренебрежительно. Тэхен кивает снова — прижимает поднос, который таскает с собой, к животу, защищаясь им словно щитом, но это никак не помогает скрыть багровый оттенок его кожи, который обычно на его лице отсутствует. — Ваш заказ принесут в ближайшее время, — объявляет он, как и всегда, уже делая шаг и собираясь уйти. Он и уходит, но по-прежнему находится к ним близко, поэтому слышит слова, которых он не ожидает, когда Чонгук — все еще негромко и несколько холодно — произносит: — Спасибо. — Уходя, Тэхен осознает, что ни разу не слышал, чтобы это слово сорвалось с губ этого парня — сколько бы кофе и других напитков, которые Тэхен принес ему за все время своей работы, он ни выпил. Краска на его лице от этой мысли вдруг становится еще насыщенней.

***

Минхо приносит паре их напитки, в то время как Тэхен сидит, застряв, в подсобке, прижавшись спиной к ящикам с пивом; у него на коленях книги, и он возится с какой-то бухгалтерской ошибкой, с которой его попросил разобраться менеджер. Он хорошо смыслит в цифрах — так всегда было. И он стоит дешево. Менеджер знает, что он с готовностью выполнит эту задачу за большую часть чаевых — и неизменно доверяет ему обязанность следить за порядком в счетах, чтобы сэкономить на зарплатах бюрократам — что не устает повторять. Минхо возвращается, когда Тэхен постукивает по носу оправой очков; это его личный признак концентрации, с которым мало кто знаком. Минхо к их числу не относится, хоть и неоднократно становился невольным свидетелем — он, ничего не подозревающий и не замечающий, вырывает Тэхена из потока его мыслей. — Почему Джулия спрашивала о тебе? — интересуется Минхо, открывая дверь. — Что? — рассеянно переспрашивает Тэхен, с трудом переключая внимание — слишком поглощенный последовательностью набора цифр. — Джулия, девушка Чонгука, — уточняет Минхо, так же стоя в дверях и почти повиснув на ручке. — Она спросила: «куда делся Тэхен?», и когда я ответил, что у тебя какие-то дела, надулась. Не забыла упомянуть, что ее кофе был бы вкуснее, принеси его ты. Тэхен чуть не роняет книгу, которую сейчас держит на коленях, но ловит в последний момент; страницы рассыпаются, страдая от его неловкого обращения, и он чувствует, как из пальцев выскальзывает пара долларов, один из которых чуть рвется. — Она… — запинается, делает паузу — хотя не то, чтобы на это была причина. Он понятия не имеет, почему она решила подразнить Чонгука таким способом — зачем она вообще это делает, — кроме как, возможно, чтобы спровоцировать его на вспышку сексуальной активности, которую смогла вызвать пару дней назад. Он не знает, почему стал ее мишенью — предполагает, что это может быть связано с удобством его работы и тем, как легко заставить его краснеть. Этого по-прежнему недостаточно, чтобы он мог сформулировать в голове правильный ответ. — Она просто шутит, — наконец, оправдывается он, и, пусть это глупо, не может придумать ничего другого. — Тэхен, ты теперь общаешься с подружкой Чонгука? — уточняет Минхо. — Нет! — восклицает он в ответ; один этот вопрос звучит бредово. Минхо — скорее, самому себе, — качает головой. — Вечно ты влипаешь в неприятности, да, милашка? — но, не дожидаясь ответа, отпускает ручку двери и уходит. Тэхен вздыхает, полностью утратив концентрацию, а теперь к этому добавляются обременительные мысли о том, чего именно от него хочет Джулия. Он понимает, что стал пешкой в некой игре без правил, которую она ведет с Чонгуком, и, хоть ему это не нравится, он осознает: в этой игре будет лишь один проигравший, и им станет Ким Тэхен. Он захлопывает книги и ставит их на рандомную полку, поверх кладет свои очки, чуть трет глаза тыльной стороной ладони. Зевает; он мало спал, решая задачки для летнего курса по геометрии, который заставляет себя закончить, так как это поможет ему в потенциальном — хотя едва ли осуществимом — стремлении получить степень в сфере архитектуры. Он выходит из подсобки в коридор; руки перед лицом все еще слегка загораживают и размывают его видение окружающей обстановки, голова опущена, взгляд направлен в пол. Он не особенно пытается разглядеть пространство: он провел здесь столько времени, что может буквально ослепнуть, и все равно с первой попытки указать на дырку от бутылки шампанского, пробитую в стене. Он слышит шаги, которые его не удивляют: это коридор, ведущий в туалет для посетителей. Что его действительно удивляет — то, что пара ног останавливается прямо напротив его размытого фокуса. Темные туфли, отделанные вдоль подошвы логотипом Louis Vuitton, стоят к нему невероятно близко и кажутся опасно знакомыми. Глаза Тэхена почти комично медленно движутся вверх по фигуре, к которой эти туфли присоединены — рассматривают идеальные линии хорошо одетого тела, которое было предметом его довольно неуместных, в основном завистливых, размышлений большую часть утра; взгляд скользит по явно выдающим себя мышцам, крепким бедрам, тугому животу. Глазам едва удается мазнуть вдоль острой линии подбородка, когда чья-то рука обхватывает узел его галстука, заставляя спиной упереться в стену. Сила толчка пугающе сильна — сильнее, чем он представлял себе когда-то в запретной части своего сознания. Его спина ударяется о твердую поверхность, без каких-либо усилий вынуждаемая изогнуться под неудобным углом, и на секунду у него перехватывает дыхание — в том числе от шока из-за осознания, что это происходит на самом деле. Это не больно — большая часть силы движения приходится на наклон, и очень мало толчков приводят к непосредственному столкновению со стеной, — но зато невероятно мощно и угрожающе. Его глаза широко раскрыты и смотрят пристально, пока Чонгук придвигается ближе; его хватка безжалостно сминает угол галстука, который он использует, чтобы подчинить чужое тело своей воле. Рука Тэхена без его сознательного разрешения обвивается вокруг чужого запястья — взлетает вверх, длинные пальцы окольцовывают, стискивают кожу. Он был прав на счет Чонгука, на счет его жилистых мышц: он теплый, горячий, обжигающий. Или, может быть, Тэхен сходит с ума, но контакт, который он устанавливает с крошечным кусочком кожи, кажется столь запретным, что кажется, будто прикосновение оставляет на нем ожоги. На короткое мгновение его взгляд падает на их руки, прежде чем снова сфокусироваться на Чонгуке. Взгляд Тэхена — широко распахнутый и дикий, озадаченный и напоминает чем-то взгляд лани. У Чонгука — тот же, что и раньше: ленивый и невозмутимый. Тэхена шокирует тот факт, что ему требуется столь мало усилий, чтобы вот так впечатать его в стену, сохраняя при этом бесстрастное и ленивое выражение лица, и при этом так легко подчинить его свой воле. Находясь к нему так близко, Тэхен чувствует себя совсем маленьким, хотя по росту они не сильно отличаются. Однако само присутствие Чонгука впечатляет и делает их разницу столь значительной. У Тэхена не так много времени, чтобы обдумать этот факт и то, что он втайне чувствует, поскольку дальше Чонгук говорит. Тэхена отвлекает то, что воздух от его дыхания, пахнущего кофе, проникает в него вместе с другим специфическим ароматом, который столь же дорог, сколь и приятен. Это вызывает легкое головокружение, хотя он не уверен, что одной близости Чон Чонгука недостаточно, чтобы превратить его мозг в заикающуюся кашу — так ему кажется, когда первые ленивые, несколько дразнящие слова долетают до его ушей: — Краснеешь из-за слов моей девушки… — почти шепотом, и нос Чонгука едва не касается его носа, когда тот наклоняет голову. Все это кажется интимным, полным неуместного, пугающего чувства близости. По коже Тэхена табунами мурашек проходится дрожь, и рука инстинктивно сжимается поверх чужой ладони. — Лелеешь мысль, что она чего-то хочет от тебя. Тэхен заикается, почти кашляет вслух. — Чонгук-ним, я… — Тш-ш-ш… — шиканье — и волна дыхания поверх его лица, когда Чонгук придвигается ближе. Сердце Тэхена вбивает в грудь тревожные удары — бьется с такой злой и отчаянной силой, что это наверняка вредит его здоровью. Он ощущает, как тепло тела Чонгука сливается с его собственным теплом, и это вызывает в нем странные ощущения — сплошь горячие и в каком-то смысле бессмысленные, разжигающие в нем что-то такое, из-за чего он отчаянно желает отодвинуться; но он чересчур напуган, чтобы что-то предпринять. — Оправдываться бессмысленно, я в курсе, что она миленькая. Он ненадолго замолкает, высовывает язык к влажным, розовым, полным губам. Тэхен роется в своих мыслях в поисках ответа, но едва что-то всплывает на поверхность, как его взгляд вступает в конфликт с его адекватностью, когда снова и снова опускается на чужой рот, и Тэхен вдруг обнаруживает, что слегка не в состоянии подобрать слова. Ему нечего сказать, чтобы помочь своему положению — на самом деле, он не считает, что признание того, что Чонгук, по его мнению, больше достоин внимания, сыграет в его пользу. Поэтому он держит язык за зубами и пытается пристально смотреть в ленивые глаза Чонгука. Это становится особенно тяжелым, когда упомянутые ленивые глаза опускаются, проводя собственное небольшое исследование, медленно движутся по его лицу, а затем — по всей длине его тела, — прежде чем вновь вернуться к его глазам. — Ты тоже миленький, а? — добавляет Чонгук, и это звучит как-то мягко, но в то же время как-то оскорбительно. Уши Тэхена пылают, тело охвачено внутренние огнем — тот подступает к низу живота, и он начинает как-то странно ощущать свои колени. Чонгук перехватывает его взгляд, опущенные уголки его губ ничего не выражают, в то время как Тэхен воображает, что должен произнести тысячу слов. — И пахнешь неплохо. Тэхен хочет сглотнуть, но боится, что Чонгук это почувствует из-за хватки на его галстуке. Он пытается оставаться максимально неподвижным, глаза беспомощно изучают черты лица Чонгука — чуть опускаются, чтобы мазнуть взглядом по шее. Он так близко, и Тэхена убивает, что он чувствует его запах — и Чонгук, очевидно, ощущает его запах тоже. От Тэхена, вероятно, несет влажным и затхлым запахом подсобки и каким-то дешевым гелем для душа. Чонгук же пахнет почти божественно; аромат подчеркнуто дорогой, возможно, Тэхен ощущал его раньше на других клиентах, но он не так хорошо сидел, не так идеально впитывался в кожу — и теперь он сочетается с немного более знакомым оттенком пота, который, как ни странно, максимально далек от понятия «отталкивающий». Этот запах, — Тэхен съеживается, едва эта мысль проносится в его голове, — по-странному мужской. Рука Чонгука усиливает хватку, в то время как другая поднимается, и пальцы оглаживают узел воротника — теперь Тэхен так старается оставаться неподвижным, что забывает дышать. — Тебе идет униформа, — он произносит это со странной смесью интимности и беспристрастности — низкой, глубокой и размеренной. — Наверное, это самое дорогое, что на тебе было, — замечает он все тем же спокойным голосом, и Тэхену требуется мгновение, чтобы осознать, что его оскорбили — но прежде, чем у него появляется шанс придумать возможный ответ, Чонгук добавляет: — Ну, если не считать тот факт, что сейчас на тебе я, — он делает шаг, закрывая между ними брешь, и это действие высасывает из Тэхена всякую рациональность, выравнивая их тела относительно друг друга; одинаковые пропорции их телосложений позволяют Чонгуку почти плавно к нему прижаться. Тэхен чувствует его бедра — его чертовы бедра. Тэхен ощущает, как слегка слабеет, а Чонгук смотрит на него своими теперь еще более ленивыми глазами, сглаживая чужой дискомфорт — а еще как будто теперь в его взгляд просачивается некоторое самодовольство, угрожая проявиться в уголках его губ: Тэхен на пару самых коротких секунд бросает на них взгляд, потому что, когда Чонгук их размыкает, Тэхен ощущает тепло обдающего его дыхания. Взгляд Чонгука падает на его собственную руку — ту, которая идеально удерживает его на месте за узел галстука, — и теперь он усмехается, чуть хмуря брови. — Конечно, ты по-идиотски его завязал. Он отстраняется, и теперь обе его руки опускаются на галстук, развязывая узел. Его глаза фокусируются на движениях, которые он совершает, и сердце Тэхена в груди заполошно бьется. Его беспокоит, как близко эти руки к его сердцу — беспокоит, что он не знает, почему оно так сильно бьется, и почему он не пытается вырвать его прямо сейчас. — Послушай, милашка Ким. Я здесь, чтобы кое о чем тебя попросить… — теперь он говорит с ним тем самым тоном, каким заказывает напитки — холодным, отстраненным и снисходительным. Его руки все еще теребят ткань галстука, теперь самостоятельно его завязывая. Он наблюдает за движением своих рук, а Тэхен — за движением его губ. — Если моя девушка подойдет к тебе и попросит об услуге любого рода, — узел почти завязан, все, что нужно — слегка затянуть; он поднимает глаза, и Тэхен инстинктивно встречается с ним взглядом. — Подумай о своем благе… — его кулак скользит по длине галстука к узлу; теперь все кончено. — Откажись. Чонгук единожды хлопает его по груди и уходит. Тэхен выдыхает, откидывая голову к стене. Ему нужна минута — или, может, больше: пока не перестанет казаться, что на его груди остался отпечаток, выжженный чужой ладонью.