Сегодня будет солнечно

Джиу заявляет о своем приходе хлопком двери — Тэхен его не слышит из-за наушников в ушах и мелодии, которой он подпевает; в этот момент он безуспешно пытается приправить (так он называет свои попытки добавить слишком щедрую щепотку соли) их ужин — сомнительно приготовленный омлет. Он узнает о ее приходе только в тот момент, когда она берет на себя смелость огреть его по спине школьной сумкой их младшего брата. Он вскрикивает и резко разворачивается, реагируя на атаку, готовый, со своей стороны, ответить на нападение тяжелой колонкой, которую стащил (одолжил, как он настаивает про себя) со своей работы, или же лопаткой, которой мешал яйца, а теперь держит при себе, чтобы использовать в качестве микрофона, если вдруг решит выразить себя и дать ночной концерт. — Какого?.. — глаза распахиваются, едва он переваривает вид раздутых ноздрей и прищуренного взгляда старшей сестры. Его разум тут же ищет ответ, какая его ошибка могла вызвать ее нынешнюю ярость, но он его не находит. Однако сестра не дает ему недоумевать слишком долго — вопит уже через секунду: — Ты забыл забрать Ву-Ву из садика?! Тэхен снова замолкает, бледнеет, заикается. — Я — что? Она вздергивает брови при виде его слегка приоткрытого рта. — Вуджин! Наш братик, Тэхен! — Я в курсе, кто такой Ву-Ву, нуна, — возражает Тэхен бестолково. — Значит, ты в курсе, почему его оставили ждать на улице два часа, пока его воспитатель не позвонил мне и не спросил, что, черт возьми, происходит?! — она слегка надвигается на него, и он непроизвольно пятится к плите, отступая и нервно поглядывая на ремень сумки их брата в ее руке, которой она с такой легкостью размахивает. — Так вот, Тэ — какого хера?! — Я… — Черт. Черт-черт-черт… Он забыл. Он закончил свою смену и просто пошел домой, отчаянно желая принять душ и слегка проветрить голову, поскольку его мысли серьезно клонило в степи, пускаться в которые он не хотел — да и не видел смысла им потакать. — Я забыл, — признается тонким голосом. — Ты — что?! — пронзительно кричит Джиу, делая шаг к нему — Тэхен почти отшатывается, почти ощущает удар сумки о свое тело. — Я два дня назад сказала тебе, что скоро платить за квартиру, поэтому я буду убираться на вечеринке в честь новоселья Чонов, чтобы заработать что-то дополнительно — а еще согласилась таскать новой семье еженедельники. Все, что должен был сделать ты — не забыть нашего брата, — и ты забыл?! Черт-черт-черт. Он делает шаг к ней, раскрывает объятия. — Джи, мне так… Она прерывает его, подняв вверх палец, громко, резко втягивает носом воздух и прибегает к чему-то более мучительному, чем ее крик: к своему вполне оправданному, сдержанному разочарованию. — Не извиняйся передо мной, Тэхен. Он наш брат. И он ждал два часа. Тэхен быстро и отчаянно качает головой. — Знаю… Знаю, я все знаю… Это больше не повторится, просто… — и он не знает, что сказать, не знает, как оправдаться, потому что считает, что «я был сбит с толку этими богатыми типами, с которыми тебе приходится иметь дело так же часто, как и мне» явно недостаточно адекватное объяснение того, почему воспоминание о том, что нужно забрать брата, выместила паника из-за Чона Чонгука. Джиу прижимает одну руку к бедру, а второй проводит по лицу — потом запускает ее в волосы, тянет за корни; пряди рассыпаются и открывают лицо, привлекая внимание Тэхена к темным кругам под ее глазами. Она испускает вздох. — Мы обещали друг другу, что Ву-Ву никогда не почувствует себя брошенным, Тэ, — ее голос звучит разбито, и она прикрывает глаза; больше она кричать не будет, не сегодня, и это слегка ломает Тэхена изнутри. Он кладет соль и лопатку на стойку позади себя и подходит ближе. Его руки обхватывают ее плечи, стискивая крепче, но глаза ее остаются закрытыми. — Я знаю, нуна, знаю. Мне жаль. Он больше не почувствует — только не снова… Никогда. Я с ним поговорю, — читает мантру обещаний ласковым, успокаивающим голосом. Его глаза изучают ее лицо. — Завтра, — отзывается она. — Поговори с ним завтра — он заснул. Не буди, — она отстраняется от его прикосновений, избегая его взгляда, и его руки безвольно опускаются вдоль тела. Она кладет сумку Вуджина на стойку, опирается о нее ладонями; ее локти сведены вместе, и она выглядит очень худой. — Как на счет ужина? — интересуется Тэхен, больше не пытаясь физически к ней приблизиться. — Я купила ему бургер, чтобы компенсировать твое отсутствие. Можешь сам съесть все, что приготовил. Снова омлет, да? — Яйца завтра стухнут, я хотел их использовать, — объясняет он. Она кивает, все еще пустым взглядом глядя на стойку. — А как же ты? — Я не голодна. — Ты устала. Она вскидывает голову, взгляд вонзается в его лицо. — Ну конечно, я устала, Тэ. Я потратила одиннадцать часов на уборку, а потом мне пришлось идти в детский сад за Ву-Ву, достать для него еду и отвезти домой. Тэхен знает: что бы он ни сказал, это не будет иметь никакого значения. В последнее время слова редко что-то значат — и он не знает, сколько длится это «в последнее время». И все-таки пытается: — Мне жаль. Джиу вздыхает и отодвигается от стойки. Ее губы сжимаются в некоем подобии улыбки, но, к сожалению, она и близко не достигает ее глаз. — Угу, — шепчет она — возможно, потому, что хочет ему верить, а, возможно, потому, что на большее нет сил. — Мне тоже. Затем она поднимается по лестнице, пропуская третью — все в доме знают, что она неустойчива, Тэхен однажды застрял в ней ногой. Тэхен съедает два куска яичницы, а остальное выбрасывает в мусорное ведро. Он размышляет о том, не поспать ли этой ночью на диване, а потом поднимается наверх в их с Вуджином комнату; забирается на верхнюю койку и проводит добрых несколько часов, пялясь в потолок, прежде чем ему удается провалиться в сон.

***

Едва войдя в дом, Чонгук бросает сумку на диван и подходит к холодильнику; хватает бутылку пива и направляется в свою комнату, проходя мимо кабинета отца — однако дверь, ведущая в кабинет, распахнута. — Ты победил? — раздается голос его отца, отчего Чонгук останавливается. — Да, — честно отвечает тот, делая щедрый глоток. — Подойди ближе, — командует отец, скрестив ноги и вращая в пальцах хрустальный стакан, стоящий на журнальном столике. Если бы Чонгук знал отца чуть хуже, он бы решил, что тот источает достоинство. Он колеблется, прежде чем выполнить приказ, но не позволяет отцу этого увидеть; ноги медленно движутся к креслу, где сидит старший мужчина. Он останавливается в какой-то паре шагов от излишне большой комнаты — убедительной позой широко расставленных ног дает понять, что подходить ближе не намерен. Взгляд отца с секунду молча скользит по его фигуре. — Тебе обязательно надевать этот отвратительный капюшон? — уточняет с неприязнью в голосе, потягивая свой напиток. — Дождь идет, — Чонгук пожимает плечами. — Здесь дождя нет, — отзывается его отец невозмутимо. Его глаза устремлены на сына — всегда пристально смотрят на него в это время ночи, когда тот еще в сознании — когда может поднять голову достаточно высоко, чтобы взглянуть на него в ответ. Глаза Чонгука закатываются, язык упирается в щеку. Он поднимает руку и скидывает с головы капюшон, упирая взгляд в какое-то произведение современного искусства, что стоит в кабинете отца — потому что там, согласно ценнику, ему и место. Его отец недовольно цокает языком, и от этого звука у Чонгука по коже бегут мурашки. — А он здорово тебе вмазал, парень, — комментирует. Чонгук знает, что вокруг его левого глаза уже расцветает синяк; раздраженная кожа краснеет, плоть под ней набухает. Он слишком хорошо помнит удар по лицу — он знает, и напоминать ему необязательно. Еще он знает, что кожа его живота будет самых разных оттенков — красного, синего, желтого, фиолетового. Он понимает, что завтра, когда он будет трахать Джулию, ему будет больно. Но он также видел, как тот тип падает на землю — чувствовал, как хрустнуло ребро под его кулаком, и как нос (это было видно даже несмотря на обилие крови) изменился до неузнаваемости — и что по этой причине людям, с которыми он был, пришлось оттащить его тело в угол, а самому Чонгуку — уйти. Им придется найти кого-то, кто проверит, нет ли у парня внутреннего кровотечения, срастутся ли ребра, а Чонгуку сегодня придется пообщаться со своим отцом, а потом он пойдет спать. Чонгука так и подмывает ляпнуть: «видел бы ты того парня», но он сдерживается. — Я его уделал, — отвечает лишь. — Да и какая разница? Его отец мычит себе под нос, потягивает напиток. — Большая, пока ты выставляешь себя на посмешище. — Я не выставлял, — Чонгук заводится слишком быстро: горло сжимается от ощутимого инстинкта огрызнуться. Глаза отца устремляются на него в такт его ответу. Они скользят по сыну, пока тот остается неподвижным — лишь слегка приподнимает подбородок, отчего молния отражается в его здоровом глазу. — Хорошо, — отзывается отец, но это ничего не значит. — А вот твоя сестра выставила. Зубы Чонгука скрипят; он сводит челюсть и чуть наклоняет голову. — Что она сделала? — напряженным тоном. — Провалила свое соло на скрипке, — объясняет отец отстраненным и пренебрежительным тоном; в нем звучит какая-то ледяная нотка, которая Чонгуку ужасно знакома и которую он презирает — это нота высокомерия, презрения. — Трудно играть на инструменте, когда нюхнула слишком много кокаина. Чонгук на это ничего не отвечает — стоит, вновь уткнувшись взглядом в картину, хоть и знает, что колючие глаза отца смотрят на него с блеском снисходительного самодовольства: просто чтобы убедиться, что Чонгука все это волнует. — Чон Бен Чхоль при этом присутствовал, — продолжает отец, поднимая стакан и наклоняя его к губам. — Для всей семьи это было дико неловко… — замолкает, делает глоток. — Тебя там, конечно, не было, — пристально смотрит. — Где ты был? — Я был с Джулией, — признается. — И с Юнги, если вкратце. — Ах, да. Мины тоже были разочарованы отсутствием сына, — замечает отец. — Мы пришли на Ринг раньше, чтобы обсудить условия. Он должен был там быть. Отец позволяет этому оправданию на несколько секунд повиснуть в воздухе. — Отныне планируй свои мордобои так, чтобы они не накладывались на мероприятия, хорошо? Мне нужен хоть один презентабельный ребенок, когда я в окружении влиятельных людей. Наконец, Чонгук встречается взглядом с отцом — и изо всех сил старается сдержать презрение к себе: как и всякий раз, когда в их разговорах упоминается его сестра. — Ты меня услышал, Чонгук? — настойчиво. Голос звучит натянуто, когда он отвечает: — Да. Так и сделаю… — он высовывает язык, быстро проводит им по губам. — Теперь я могу быть свободен? Я немного устал. — Если мы все прояснили. — Мы все прояснили, — отзывается Чонгук на автомате. Его отец поднимает руку и делает пренебрежительный взмах. Чонгук кланяется, сохраняя зрительный контакт. Он разворачивается, уже собираясь уйти, но голос отца останавливает его на полпути: — О, и, Чонгук… Он застывает, испускает вздох, прикрывает глаза. — Да? — Не мог бы ты проследить, чтобы горничной заплатили в воскресенье? Ни я, ни твоя мать не будем доступны, а она принимает еженедельную оплату наличными. — Горничной? — Чонгук делает паузу, задумавшись. — У нас же прибирается Ким Джиу? — Я не веду учет имен прислуги. Чонгук поворачивает голову и выгибает бровь. — И даже имени дочери Кима Джунсу? Отец закуривает сигарету. — Гхм. Я не успеваю отслеживать детей этого ублюдка. Эти голодранцы плодятся, как кролики — напомни, сколько у них детей? — Четверо. — На четыре ребенка больше, чем нужно. Чонгук хмыкает в знак согласия и разворачивается. Он уходит в свою комнату, но, идя по мраморному коридору, останавливается; колеблется перед комнатой сестры — медлит, не сводя глаз с двери. Это пугает его каким-то странным, не знакомым ему образом — и с которым он, по правде говоря, столкнуться не готов. Ему требуется секунда; он упирается языком в щеку, закатывает глаза и заходит. Она лежит, раскинувшись на непропорционально огромной кровати, и ее тело кажется крошечным поверх простыней. Она почти тонет в них, но он подходит ближе и отчетливо видит ее силуэт: длинные волосы спадают на спину, она одета во что-то дорогое и приличное — он решает, что ее заставили это надеть. Ее дыхание замедленно, поза кажется не слишком удобной — но, как он догадывается, она слишком измотана, чтобы ее это беспокоило. Он подходит ближе, присаживаясь на корточки у ее кровати, и обводит ее пристальным взглядом. Она лежит, сунув руки под голову и закрыв глаза, волосы развеваются из-за ее спокойного дыхания, спадают отдельными прядями на лицо. Он инстинктивно тянет руку и убирает их ей за ухо. Ее глаза приоткрываются в ответ на его прикосновение, и он отводит руку — та повисает в воздухе над ее головой. Ее веки трепещут раз, другой, прежде чем ей удается полностью их поднять — одно слегка примято из-за ее позы. Ее глаза кажутся воспаленными. Чонгук роняет руку на бедро. — Привет, — произносит тихо, когда их взгляды встречаются. Он рассеянно тянет уголки губ в стороны, хотя оба понимают: это не улыбка. А вот на ее лице именно она — слабая и едва заметная, но неподдельная. — Привет, Гук, — хрипит в ответ. — Как ты, Кло? — осторожно уточняет Чонгук. Ее глаза на мгновение прикрываются, и Чонгук задается вопросом, не заснула ли она. Затем глаза вновь приоткрываются и бестолково скользят по его лицу. Спустя секунду молчаливого разглядывания она поднимает руку, тянет к его лицу палец, но прежде, чем она успевает к нему прикоснуться, он вздрагивает, и ее кисть с тихим стуком падает обратно на кровать. — У тебя синяки, — комментирует она. Он смотрит ей в глаза — сперва в оба, затем фокусирует взгляд на одном. — У тебя тоже, — парирует он. Слабого изгиба ее губ больше нет; рот на мгновение непроизвольно сжимается в линию. Ее взгляд расфокусирован, но затем она смело сосредотачивает его на чужом лице. — Он только раз ударил, не переживай, — все, что она может выдавить. Его ответ звучит резче, чем он бы хотел — почти на выдохе: — Один раз? — Да, — кивает в знак подтверждения. Чонгук тяжело дышит, жует губы. Он отводит глаза, качая головой, обводит взглядом всю ее комнату — всю ее дорогую, изысканную, богато обставленную блядскую комнату со всеми этими дорогими штуками: мебелью, шедеврами искусства, сраными вазами с декоративными цветами внутри. В его комнате все это тоже есть — и столько искусственных цветов, сколько он, блять, захочет; он, пожалуй, смог бы скупить все искусственные цветы в Корее. А у Кло синяк на лице, и он в форме кольца на его пальце; у его отца такое же кольцо — и у нее, только она его никогда не носит. — Однажды… — начинает Чонгук — и замолкает. Он не хочет молчать — вообще-то, он хочет хоть раз закончить предложение, но она осознает, что ему пока нельзя, и перебивает его. — Знаю, Чонгук. Я знаю… — шепотом. — Но не сегодня, Гук. Он высовывает кончик языка и размышляет. — Кло… — Все в порядке, — она снова улыбается, но в этот раз улыбка напоминает ту, что недавно была на лице Чонгука. — Я уже устала, Гук. Ты можешь пойти спать. — Завтра увидимся? — спрашивает он. — Вряд ли, — ее глаза закрываются. Он кивает — хотя она уже не видит, — встает и уходит к себе.

***

— Танцуешь сегодня вечером? — уточняет Тэхен у Чимина, наблюдая, как тот переодевается в отдельной комнате Озона. — Или только мешаешь коктейли? — он играется с изящной цепочкой с кроликом из драгоценного камня на конце, свисающей с одного из чиминовых нарядов — крутит ее со всех сторон ловкими движениями запястья, постукивая ей по предплечью. Теперь на коже возле вены расползлось красное пятно. Его взгляд сосредоточен на раздраженной коже. Чимин застегивает пуговицы. — Танцую. Тэхен приподнимает бровь. — Уже три смены подряд, — он слегка дуется. Его ноги вытянуты вдоль тела перед ним, а ступни зарываются в чересчур пушистый ковер с подозрительным пятном на нем. Задница упирается в подлокотник кожаного дивана, и, если бы не трение, создаваемое ногами, он мог бы свалиться на пол. — Мне нужны дополнительные чаевые, — отзывается Чимин, поправляя что-то на своем костюме. Для пущей убедительности бросает на Тэхена взгляд, но тот все еще слишком поглощен драгоценным камнем, который снова и снова попадает в точности в одно и то же место на его руке. — Скоро платить за аренду. — Я это слышал, — фыркает Тэхен, и Чимин вздергивает бровь — но в том, как Тэхен морщит нос, и в следующем за этим выражении безразличия есть нечто обезоруживающее, что удерживает Чимина от вопроса. — Ты ведь в курсе, что на диване можно сидеть, да? — уточняет вместо этого Чимин, слегка приподнимая уголки губ в ответ на неудобную, требующую мышечной активности позу Тэхена. Наконец, он встречает взгляд друга, полный откровенного ужаса, когда глаза Тэхена — подвижные, широко распахнутые и растерянные, — впиваются в его. — И подхватить СПИД? — выразительным, театральным тоном, прежде чем вернуть в голос прежнюю снисходительность. — Нет, спасибо. Глаза Чимина закатываются. — Тэхен, повторяю, не знаю, в который раз: эти комнаты не для того предназначены. — Тогда зачем здесь диван? — парирует Тэхен. — Чтобы люди могли сидеть? — отвечает Чимин, показывая тоном, насколько это очевидно. Тэхен снова играет глазами, в этот раз — ухмыляясь, когда сталкивается с Чимином взглядом: его губы тоже улыбаются, изгибаясь в уголках. Он выглядит слегка дьявольски, когда делает такое выражение; Чимин часто думает, что Тэхен с его физическими данными мог куда более зловеще разыграть свою карту. — Ага, пока другие на них скачут? Чимин на этих словах использует тряпку в своих руках, чтобы шлепнуть ею друга; та свистит в воздухе, и Чимин заливается смехом. — Пошляк! — его взгляд игривый, по лицу так и норовит расплыться улыбка — едва ли веселая, но определенно любящая. — Смешно, — отражает атаку Тэхен, — слышать это от тебя. Он хватается за ткань, когда Чимин пытается снова его ударить, и тянет за нее, неожиданно подтягивая другого ближе — пока тот, неуклюже спотыкаясь, не теряет равновесие. Чимин ловит себя на том, что инстинктивно вытягивает руку, прижимая ее к плечу Тэхена, и оно слегка прогибается под тяжестью его веса. Ноги Чимина раздвинуты по обе стороны от Кима. — Так ты хочешь, чтобы я оказался у тебя на коленях, Тэ? — дразнит Чимин вкрадчивым голосом. — Значит, в этом дело? — Умоляю… — Тэхен с легкостью скидывает с плеча руку Чимина, пока тот выпрямляется и отступает. — Не проецируй на меня свои желания. В этот раз Чимину удается шлепнуть его тряпкой. — Мне пора идти. Ты здесь вряд ли останешься? — Да, — Тэхен встает на ноги. — У меня есть полчаса, пока кто-то не ворвется и не оставит на ковре еще больше любопытных пятен. Это небезопасно. Чимин качает головой и со вздохом выходит. — Я не смогу составить тебе компанию как минимум ближайшие два часа. Тебе же будет нормально в баре, да? — Я большой мальчик, хён. Не волнуйся, — заверяет его Тэхен, следуя за ним. — Я не волнуюсь, — ответ выходит негромким — учитывая, что они идут навстречу громко ревущей музыке. — Еще раз? — Тэхен хмыкает. — Я не волнуюсь, — повторяет Чимин. — Не волнуюсь. Тэхен закатывает глаза. — Ладно, — решает согласиться, позволяя легкой иронии просочиться в голосе. Он тоже не волнуется: это правило, негласное, но ощутимое и устоявшееся. Он не волнуется — здесь никто не волнуется; здесь всем плевать. Это Озон, Озон — в Мажорвилле, а в Мажорвилле нет места личностным и межличностным проявлениям волнения. Когда Чимин оставляет его в баре и уходит танцевать, Тэхен, как всегда, пьет. К нему, как всегда, подходят познакомиться, а он, как всегда, флиртует. Он запрокидывает голову, делая глоток, и вливает напиток в горло, как всегда, прилагая все усилия, чтобы жидкость не попала на язык. И когда он с легкостью проглатывает и выпрямляется, откидывая с лица пряди густых волос, его взгляд начинает блуждать. Как всегда. Он говорит себе, что не ищет ничего конкретного — и никого, — хотя, конечно, часть его, которая беспокоится, как бы кто ни украл чаевые Чимина (прямо из кармана, как это случилось на прошлой неделе), хорошо знает, куда нацелен его взгляд. Он бросает взгляд на подиумное возвышение — то самое, которое обычно резервируют: сегодня в нем сидят Мин Юнги и Чон Хосок. Сегодня там лишь они и какие-то безликие, безымянные люди, которых Тэхен не узнаёт, а ни Юнги, ни Хосок не вспомнят. Он кладет руку на стойку и вздыхает. Ночной бармен протягивает ему очередной напиток, который тот с радостью принимает. — Тэхен, — сквозь оглушительный грохот музыки как будто доносится чей-то голос. Это та самая музыка, из-за которой у него будут проблемы со слухом, когда он уйдет — та самая музыка, которая подчиняет его сердце своему ритму, заставляя биться в такт. Он ощущает прикосновение к своему плечу — нежное и едва ощутимое, столь не похожее на все те толчки, с которыми он имел дело сегодня ночью, — и заметно напрягается. К его спине прижимается тело — горячо и плотно; женские формы неловко сливаются с его поясницей, ее теплая грудь слишком близко и слишком не скована одеждой. Ее дыхание на его шее, а ее ладони обвивают его талию; пальцы скользят вдоль его руки, заставляя его волоски шевелиться, прежде чем достичь его запястья. Она стискивает его и тянет. — Тэхен, — повторяет она, и в этот раз он уверен, что услышал свое имя; он это чувствует — вибрацию, врезающуюся в его спину, — как и ее саму. — Я хочу кое-о-чем тебя спросить, Тэхен. Ее тело исчезает, но хватка на его запястье остается, и она разворачивает его лицом к себе одним движением. Ее голос звучит почти зловеще из-за того, насколько напоминает шепот — пусть даже на деле это крик. Тэхен уже знает, что он увидит, когда повернется, но все же, когда его глаза находят Чонгука, облокотившегося о стойку позади Джулии, он еще сильнее напрягается. Одна рука Чонгука свободно покоится на талии Джулии, другая — на стойке; пальцы обхватывают стакан безо льда и с большим количеством жидкости внутри. Ткань его простой одежды сидит на нем безупречно, плотно облегая его фигуру; верхние пуговицы расстегнуты, крепкая шея обнажена, как и верхняя часть груди. Тэхен не знает, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к резкости его черт — и к строгому выражению его глаз, столь безразличных ко всему, и в то же время столь чего-то требующих. Они на Тэхене, и он не может нормально соображать, пока они такие — не теперь, когда он задается вопросом, пахнет ли он так же, как на днях — восхитительно и так явно по-мужски, — поправил бы он снова галстук Тэхена, если бы тот на нем был, вписалось бы его тело лучше в спину Тэхена, чем только что — тело Джулии. Он представляет, каково бы это было: плотно, жестко и уверенно. Джулия крепче сжимает его запястье — ее ногти впиваются в кожу, и он разрывает зрительный контакт с Чонгуком и отводит взгляд, хотя Чонгук не делает того же. Тэхен переводит взгляд на нее: она выглядит чуть опьяневшей. Она тянет его за собой, и он подчиняется — следует за ней, потому что Чонгук тоже разворачивается и уходит. На протяжении всей неловкой, вызывающей панику прогулки взгляд Тэхена остается прикованным к его спине. Огни сходят с ума, подстраиваясь под оживленную музыку, и каждый раз, как они меняются, мигая и смещаясь на его плечах, меняются и очертания его рубашки. Они отводят его в помещение куда более красивое, чем то, где переодевается Чимин. Здесь тоже есть диван, несколько зеркал, стульев и еще более пушистый ковер. Комната оформлена со вкусом: она прекрасно сочетается с экстравагантной роскошью Озона и идеально соответствует вайбу и стилю тех, кто наполняет жизнью его стены. Именно Чонгук открывает дверь — и именно он закрывает ее сразу после того, как Джулия ведет Тэхена в центр комнаты. Сам он не отваживается войти внутрь, как его девушка — предпочитает остаться у двери и опереться о нее спиной, пристально глядя на Тэхена, который никогда не чувствовал себя настолько загнанным в ловушку. Он начинает чувствовать подкрадывающийся страх — некий холодок, наиболее ощутимый в животе и области шеи. Тэхен не смог бы себе этого представить, если бы использовал все свое воображение, но теперь, когда яркий свет и музыка — лишь затуманенные воспоминания, что пытаются пробиться сквозь дверь, — глаза Чонгука стали еще хуже. Его постоянное выражение ленивого высокомерия особенно пугает в этот день; взгляд жесткий и темный, хотя в нем есть отблеск чего-то обжигающего. На лице как будто напрочь отсутствуют какое-либо выражение — черты словно кем-то идеально вылеплены, и он почти напоминает Тэхену статую. Он держится так непринужденно, прислонившись спиной к стене и скрестив на груди руки, но в энергии, исходящей от него, есть нечто доминирующее и завораживающее; Тэхен изо всех сил старается взглянуть на Джулию — та явно добивается его внимания. Он хочет помочь им закрепить их общую веру в то, что именно Джулия притягивает взгляды Тэхена на неприлично долгие минуты, но от тяжелого взгляда Чонгука невозможно уклониться — пока она не заговаривает. — Ты бывал здесь раньше, Тэхен? — интересуется она — непринужденным, высоким и очень хорошо отрепетированным голосом. Она говорит как персонаж из фильма, читающий сценарий — так подчеркивая притворную невинность в голосе, что Тэхен беспокоится, как бы она не оказалась ненастоящей. — Нет, — отзывается он; ему не удается сдержать дрожь в голосе, хотя он не совсем уверен, что пытается. Он напуган; он не сильно удивлен их появлением, но с опаской ожидал этого с того самого момента, как Чонгук столкнулся с ним в кафе. — И я не знаю, почему я здесь. Его взгляд падает на Джулию — та улыбается очень нежной улыбкой. Повисает пауза, и он ощущает инстинктивное желание оглянуться на Чонгука — спросить его глазами, — хотя он понимает, что нелепо ждать ответа. Чонгук такой молчаливый; в основном он демонстрирует лишь присутствие — невероятно пугающее, слегка враждебное и немое присутствие. — Тэхен, как ты думаешь, я красивая? — интересуется она, все еще используя ту самую фальшивую невинную феминность в голосе, и Тэхен, не найдясь с ответом, размыкает губы. Теперь ему все труднее не смотреть на Чонгука — он чувствует, что нуждается в разрешении, каким бы ни был ответ. Джулия, видя его нерешительность, наклоняет голову и непроизвольно надувает губы. — Я думаю, ты невероятно красив, — добавляет она. Тэхен какие-то пару секунд может лишь бестолково моргать. Взгляд мечется к Чонгуку с беспомощным подрагиванием век, но это происходит так быстро, что он не видит его толком. Его много раз называли милашкой. Но его ни разу не называли красивым. — Я… — заикается, позволяя местоимению повиснуть в воздухе. — Будь честен, — настаивает Джулия, мягко подталкивая его к ответу. — Да, — сглатывает он спустя паузу. — Ты великолепна… — и так оно и есть, но ему все равно: она красива, с этим не поспорить, но в ней нет ничего, что привлекло бы его внимание. — О, — ее улыбка становится шире. Она делает шаг к нему. — Могу я попросить тебя об одолжении, Тэхен? Его сердце ухает вниз. Глаза инстинктивно устремляются на Чонгука — широко раскрытые и озадаченные, почти испуганные. Ему кажется, он видит, как подбородок второго парня движется в кивке, и, хотя он может ошибаться, все равно воспринимает это как знак. — Я… хм… — он по-прежнему заикается, и его это напрягает — впрочем, он не думает, что ведет себя подобным образом с кем-то кроме этой пары. — Что ты вообще можешь от меня хотеть? Он позволяет своему искреннему любопытству и удивлению просочиться в свой вопрос. Она над этим посмеивается, но замолкает прежде, чем звук кажется естественно завершенным. — Ты бы удивился, — она прикусывает губу и складывает руки за спиной, опуская взгляд в пол. Она производит идеальное впечатление скромницы, и это граничит с нелепостью — тот факт, что он может разглядеть ее соски сквозь платье, которое на ней надето. — Я хочу, чтобы ты смотрел, как Чонгук меня трахает, Тэхен. У него отвисает челюсть. Она хлопает ресницами, Чонгук не шевелит ни единым мускулом. — Я… Ты… Что? — Я хочу этого, — отзывается она — вот так просто, — и, оглядываясь назад теперь, он полагает, что это действительно просто: люди просто хотят чего-то время от времени — независимо от того, что они считают правильным или неправильным, независимо от того, чего они хотят хотеть. — Это то, чего я хочу, — повторяет она. Теперь он полностью спокоен. Он знал ответ еще до того, как она задала вопрос, потому что не в его интересах делать так, чтобы Чонгук подправил ему лицо. Он не переваривает это толком — не переваривает тот факт, что и сам, вероятно, тоже немного этого хочет, — когда с его губ слетает, как он надеется, окончательное: — Нет. Бровь Джулии изгибается. — Нет? — несмотря на его отказ, ее поведение не меняется, и для него это тревожный признак, что он недостаточно убедителен. Ему снова жарко, он почти уверен, что на шее у него выступает пот — может, слегка и на лбу, и не только из-за высокой температуры Озона. Его глаза смотрят на Чонгука в поисках помощи, но не находят ее — лишь новообретенное удовлетворение от его, Тэхена, дискомфорта. — Нет, — повторяет он. — Почему? — в ее голосе слышится детское любопытство. От этого тона у него горят уши. — Потому что я… — и вновь его глаза на долю секунды встречаются с глазами Чонгука, и он задается вопросом, как быстро он сказал бы «нет», если бы тот не подошел к нему тогда — сказал бы он вообще это «нет»? Он хмурится. — С чего мне это делать? Джулия хмыкает и делает шаг к нему. Она протягивает руку, ее ноготь опускается ему на грудь и дразнит по всей ее длине. Три пары глаз следят за этим движением. Сердце Тэхена заполошно бьется под этим ощущением — и под пристальным вниманием, которое оно вызывает. — Что, если… — она замолкает, и голос гаснет в унисон движению ее пальца — она ведет его вдоль живота, и когда опускается слишком низко, их взгляды сталкиваются. Он ощущает на себе ее дыхание — почти столь же ощутимое, как и взгляд Чонгука. — Что, если ты получишь за это месячную плату твоей сестры? — она делает паузу и, когда дальше вопросительно мычит, ее голос становится манипулятивным в самом буквальном значении этого слова. — За то, чтобы сидеть в кресле и смотреть на что-то, чего ты только притворяешься, что не хочешь, потому что это кажется неправильным… Ее глаза находят его, а его глаза находят ее. Шестеренки крутятся в его мозгу как сумасшедшие. Деньги. Это самая грязная вещь, которую она могла бы предложить, и одновременно — что самое печальное, — это единственное, что неизменно приковывает его внимание. Месячная зарплата его сестры сверх того, что они обычно зарабатывают? Для них это было бы все равно что небольшое состояние. Он сможет этим заменить плиту — а еще покрыть часть арендной платы за следующий месяц и оставить немного на тяжелые дни. Он может купить Ву-Ву ту игрушку, которую он не помнит, но которая есть у всех детей в его группе кроме него. Ее рука покоится на его груди, и, хоть она и теплая, она и близко не такая обжигающая, как коротко похлопавшая его ладонь Чонгука на днях. — Подумай об этом, — произносит она голосом, едва превосходящим шепот. Она видит его колебания; на его лице написано, что прежнее «нет» теперь превращается в «может быть» в его голове. Этого достаточно, чтобы ухмылка задержалась на ее губах. Она оставляет его с этими словами и, развернувшись, следует к двери; на губах все та же легкая усмешка. Рука Чонгука на дверной ручке, и он уже ее поворачивает, Джулия почти рядом — они оба почти уходят, лица обоих по своей причине выражают самодовольство — из-за собственного скрытого убеждения, которое вот-вот будет нарушено, — и в этот момент — прежде, чем Тэхен это осознает, — раздается его голос: — Ладно, я это сделаю. — Что? — рявкает Чонгук, мотнув головой и бросив на Тэхена тяжелый взгляд, тогда как Джулия разворачивается с куда более спокойным «что»? Тэхен игнорирует горящие глаза Чонгука, и вместо этого прикладывает все силы, чтобы ответить на ухмыляющийся взгляд Джулии. — Я это сделаю, — повторяет. — Если ты мне заплатишь, я за вами понаблюдаю. — Отличное решение, милашка, — она почти искренне ему улыбается. В течение секунды она кажется не такой пьяной. — Мы будем на связи, — с этими словами разворачивается и уходит. Чонгук придерживает для нее дверь; взгляд намертво прикован к Тэхену, и все предыдущие оттенки страха теперь собрались и превратились в полный, абсолютный ужас. Тэхен в ужасе. — На связи, — цедит Чонгук сквозь стиснутые зубы. Это явная угроза, и у Тэхена от нее мороз ползет по спине. Дверь хлопает, и он подскакивает. С этим стуком в его голове оседает тот факт, что он попал в самую большую неприятность на сегодняшний день.