Сегодня будет солнечно

Тэхен едва успевает открыть дверь с надписью «только для персонала», когда его грубо заталкивают обратно внутрь. Дверь снова захлопывается, но перед этим кто-то, кто явно не относится к персоналу, входит в небольшое пространство подсобного помещения. Небольшое? Сейчас оно крошечное — во всяком случае, так оно ощущается: ему не хватает места, чтобы как следует вдохнуть воздух, поскольку его тело натыкается на металлические полки — те впиваются в кожу, кости и плоть. Скорее всего, из-за силы столкновения останутся следы, но физическая боль — не то, на чем он может сосредоточиться сейчас: его подбородок стискивает чья-то рука, пальцы холодные и наверняка оставляют синяки, слишком сильно сжимая его челюсть. Он удерживает лицо Тэхена на месте, делая зрительный контакт неизбежным и приближаясь. — Какого хуя, Ким? — это не крик, которого Тэхен ожидал, и не сердитое рычание, которое он слышал день назад. Больше напоминает просчитанную претензию — медленную, низкую и пугающую, глубокую и почти гортанную. Тэхен знал, что столкнется с гневом Чона Чонгука после своего опрометчивого, сомнительного с точки зрения морали, принятого решения — которое, как он рассуждал сам с собой, было правильным. Он не знает, что происходит между Чонгуком и Джулией — и не хочет знать; возможно, это не самое правдивое утверждение, но он мысленно на нем настаивает. Все, что ему известно — он получит чрезмерно щедрую сумму денег, если удовлетворит прихоть богатого ребенка, вызванную каким-то своеобразным извращением, анализ которого не входит в сферу его интересов. Его интерес сводится к тому, чтобы просто поприсутствовать при совершении акта, который — пусть и в перспективе напрягает, — вряд ли продлится больше часа, и получить за это полноценную месячную плату. Это не значит, что ему придется принимать участие; его совесть — так же отчаянно, как и он сам, желающая хоть день или два не есть практически сырые яйца, — диктует ему, что в принятом им решении нет ничего нелогичного — учитывая все вышесказанное. За исключением, конечно, фактора в лице пугающе жестокой, мускулистой второй стороны, затронутой в ходе принятого им решения, которая в данный момент вжимает его в полки, загоняя в угол. Он не прикасается к нему своим телом — не в этот раз: стоит достаточно близко, чтобы можно было ощутить и чтобы импульсивный ум Тэхена сопоставил явную разницу их габаритов. У него широкие плечи и железная хватка. Его глаза, как всегда, смотрят требовательно, жестко, впиваются в Тэхена — проникают в него куда более безжалостно, чем вторящий им, язвительно шипящий голос. Один глаз слегка опухший, пурпурного и желтого оттенков, и Тэхену в голову приходит нелепая мысль спросить, что случилось. Он помнит рассказ Джиу о том, как она сама вмешалась в его боль, и что это не сильно ему понравилось — впрочем, откровенно говоря, не то чтобы это удивляло, — да и Тэхен уже сделал достаточно, чтобы инициировать свое избиение; ему, конечно же, не следует давать очередной повод, чтобы его отметелили где-нибудь неподалеку. И, что самое главное, ему до опухшего глаза Чона Чонгука не должно быть никакого дела. — Я… — пытается начать Тэхен, но Чонгук делает шаг вперед, что почти прижимает их тела друг к другу, оставляя лишь глоток пространства. Спина Тэхена выгибается под неудобным углом, край полки больно вкручивается в кожу. Его руки хватаются за нижнюю, крепко — до белеющих костяшек — стискивают: лишь бы отвлечь себя от других ощущений, прошивающих тело. — Я попросил тебя об одной вещи, Ким, — шипит Чонгук. Тэхен стискивает зубы, пытается стряхнуть его хватку, но Чонгук упорствует — сжимает крепче. — Ты попросил… — подтверждает Тэхен. Звук его голоса имитирует шипящую интонацию собеседника, враждебность слишком велика для столь крошечного пространства. — А она заплатит. Его вчерашние размышления получили ответ: Чонгук пахнет так же дорого, мужественно и — едва уловимо — потно. От него разит тестостероном, мысленно формулирует Тэхен: не только из-за запаха, но и из-за позы — физически угрожающей, словно зажимающей его в силки, подчиняющей своей воле. Тэхен настороже — осознает ситуацию, осознает его, то, как близко его тело и насколько теплым ощущается его дыхание на губах; насколько ровно, медленно он дышит даже несмотря на конфронтацию — что ярко контрастирует с затрудненными выдохами Тэхена и его колотящимся сердцем. Его в самом деле выводит из себя тот факт, что Чонгук может оставаться таким спокойным. Близость Чонгука таит в себе тревожащую смесь угрозы и притягательности. Тэхен отказывается сознательно признавать, что жар его осязаемого присутствия вызывает в нем нечто большее, чем бесконечный страх. Чонгук наклоняет голову и хмыкает. — Мне следовало догадаться, что тебя будет легко купить, — следующая за этим фраза подобна плевку: — Ты же Ким. Ким. Вот оно. Ким. Кимы. Он — один из них. Глаза Тэхена сужаются. Отвращение кривит его рот, заставляя уголки губ опуститься. — Если ты думаешь, что твое мнение о моей бедности хоть как-то меня волнует, ты глубоко ошибаешься. Чонгук качает головой, будто в разочарованном неверии, чуть высовывает язык и тычет им в то место, где верхняя губа соприкасается с зубами. — Почему нищеброды так чертовски самоуверенны? Тэхен усмехается. — Почему мажоры так чертовски любят покомандовать? — наносит ответный удар. Чонгук пристально смотрит на него, пока тот продолжает: — Я ничего тебе не должен, Чонгук-сси, — снова пытается отдернуть лицо, но пальцы Чонгука предупреждающе смыкаются, прежде чем слегка расслабиться на его коже и просто держать его за челюсть. — Пока ты не заплатишь… А вот твоя девушка заплатит — так что, если у тебя с этим какие-то проблемы, бей ее, а не меня. Тэхен отчасти ждет, что за этим последует удар — и почти вздрагивает, пока говорит. Вместо этого Чонгук ухмыляется. Его голос становится значительно тише, когда он заговаривает; тон достигает своей обычной лени и даже более того. Его взгляд тоже опускается, пробегая по лицу Тэхена, и он еще сильнее ослабляет хватку, полностью открывая то на обозрение. К этому моменту его прикосновения едва ощутимы — пальцы почти ласково скользят по коже. Тэхен по-настоящему вздрагивает, когда большой палец мягко ведет вдоль линии подбородка, и губа Чонгука удовлетворенно дергается в ответ на его реакцию. — А ты сегодня болтливый, как я посмотрю, — легко и почти шепотом, и Тэхен не рискует ответить — выдерживает паузу, хотя у него есть парочка вещей на уме; застывает как от неожиданного звука, так и от того, что глаза Чонгука многозначительно опускаются к его рту, а подушечка большого пальца скользит чуть ниже вдоль подбородка. Он шепчет тем же дразнящим тоном: — Вот отстой — у тебя слишком смазливое личико, чтобы его портить. Джулия была бы в бешенстве. Его глаза вновь устремляются вверх, встречаясь с широко распахнутыми Тэхена, внимательно изучают каждую черту его лица и то, как они искажаются от его обращения или слов. У Тэхена такое чувство, словно он горит под этими глазами. В них какая-то мощная смесь — темная, глубокая и требующая, но в то же время таящая в себе жуткую игривость. Они будто дразнят, даже не стараясь, и Тэхен их ненавидит. — Тебе и правда нужно из нее выбить дурь, а? — Тэхен пытается придать своему голосу язвительный оттенок, но сомневается, что ему это удается. Лицо Чонгука слишком, мать вашу, близко. Он осознает, что близость этого лица опасна — как и само заявление стоять достаточно рядом, чтобы дышать на его кожу, почти соприкасаться кончиками носов; но Тэхен одновременно словно ощущает нечто большее — и это он ненавидит тоже. — Не твоего ума дело, — это произносят губы Чонгука, но говорят об этом его глаза. И все-таки Тэхен не может устоять перед безрассудством собственного языка. — Из-за тебя становится моим, — да и почему бы, собственно, нет — Чонгук уже заявил, что не станет подправлять ему лицо: слишком смазливое. Кожа там, где пальцы Чонгука все еще слегка касаются, словно обожженная. Чонгук склоняет голову. Бесстрастность на его застывшем лице беспокоит Тэхена — тот совершенно уверен, что его читают как открытую книгу: он с рождения был проклят выразительными чертами, и их уязвимость особенно ощутима и опасна в Мажорвилле. — Ты мог бы сказать «нет», — спокойно проговаривает Чонгук, но Тэхен почти ощущает, как чужая грудь прижимается к его собственной; между чонгуковым египетским хлопком и тэхеновым полиэстером какое-то дуновение воздуха. Тэхен качает головой настолько сильно, насколько ему позволяет ослабшая хватка Чонгука. Он не знает, почему в эту минуту пытается рассуждать искренне, позволяя честности просочиться в свои слова: Чонгуку все равно не понять. — Мне нужно сказать «да». Взгляд Чонгука становится жестким. — Ты уверен, что не используешь свою бедность просто как предлог, чтобы смотреть на мою девушку голую? Тэхен вздыхает, и этот выдох злого разочарования проходит сквозь его приоткрытые губы прямо в рот Чонгука — он надеется, что тот почувствует его вкус на своем языке, хоть и понимает, что это было бы слишком большой похвалой его умению сопереживать. Его глаза сужаются, и поскольку честность, по-видимому, не работает — и поскольку у Тэхена нет привычки доверять богачам или полагаться на большее, — он прибегает к злой враждебности. — Быть может, если бы ты удовлетворял свою девушку, она бы не захотела, чтобы я смотрел на нее голую? Слова слетают с его губ, и Чонгук двигается чересчур быстро, чтобы Тэхен понял, что это происходит не вполне осознанно. Чужое тело прижимается к нему еще плотнее, бедро протиснуто между его ног, в то время как локоть и предплечье резко вдавливаются в его грудь, направляемые кистью; пальцы — быстрые и ловкие — обвиваются кольцом вокруг его горла. Подушечки пальцев вжимаются в плоть, ладонь упирается прямо в яремную вену. Рука Тэхена инстинктивно подлетает вверх, обхватывает, насколько может, чужое предплечье, хотя то зажато между их телами. Его глаза распахиваются, тело охватывает жар шока и страха — пробегает по нему разрядами тока. Он чувствует, как горло сжимается от удушья, но хватка не настолько сильная, чтобы перекрыть кислород, однако достаточно грубая, чтобы удивить и напугать, и когда Тэхен размыкает губы, чтобы вдохнуть воздуха, которого боится лишиться, вместо этого те издают слабый, тихий стон. Рот Чонгука уже приоткрыт, давно готовый к возмездию, но когда звук достигает его органов чувств, а горячее дыхание обдает кожу жаром, он вдруг застывает. Мальчишка под его грубыми руками заметно напрягается: Тэхен охвачен нервозностью, природа которой ему не вполне понятна — смотрит широко раскрытыми и растерянными глазами, пока Чонгук наблюдает за его лицом. Эти глаза — глаза, которые Тэхен ненавидит, — изучают его лицо, скользят по нему со спокойным, озадаченным интересом, все еще не полностью избавившись от своего ленивого, высокомерного безразличия, хоть и смягченного теперь легким оттенком любопытства. Они медленно исследуют его черты — совершенно бесстыдно, неподдельно смело вырисовывая контуры, словно имеют какое-то право видеть каждый оттенок недавно возникшей уязвимости Тэхена. Взгляд такой же опаляющий, как и все та же крепкая хватка на его шее — как и все так же прижатое к нему бедро, удерживающее его на месте. Тэхен стискивает чужое запястье, и это — просьба, которую Чонгук беззастенчиво игнорирует. Теперь он целиком поглощен сканированием каждого дюйма тэхенова лица, который только может охватить его безжалостный взгляд, и его лицо — маска, которую Тэхен ненавидит. Это ничего не значит. Ничто из этого не имеет значения, ничто в этом взаимодействии абсолютно ничего не значит, потому что Тэхен сказал «да» — и неважно, под каким давлением он окажется; ему обещают достаточно денег, чтобы зацементировать его ответ. Так что рука Чонгука на его шее и его тело поверх его тела ничего не значат тоже — через секунду они исчезнут, а потом и забудутся; Чонгук не вспомнит, что Тэхен застонал, когда тот сжал его шею, потому что Чонгуку все равно. И Тэхен тоже не вспомнит, потому что — хоть он и понимает, какие последствия это может за собой повлечь, — он также знает и правду: правда в том, что это был лишь своеобразный вздох из-за боли и шока, и не более того. Неважно, как тело Чонгука ощущается на его теле, потому что жар — это страх, а учащенное сердцебиение — стресс. Потому что — независимо от того, какой извращенный интерес он проявляет к внешнему виду Чонгука, какое любопытство питает к нему, — Тэхену нравится быть внутри девушек, и он не думает о ноге Чонгука между его ног — все это дискомфорт. Он не думает о том, с какой легкостью Чонгук может так грубо с ним обращаться — это унизительно, но в этом нет ничего неожиданного со стороны богатых по отношению к нему. Он не думает о том, что глаза Чонгука прямо сейчас охватывают все его нутро, останавливаясь на его дурацком рту, из которого вырвался треклятый звук, поскольку все, что Тэхен может делать — дышать сквозь приоткрытые губы и беспомощно смотреть в ответ. Жизнь бедных, как всегда, находится в руках богатых. Тишина убивает его, и ему нужно хоть как-то отвлечь другого. — Мне плевать, увижу я твою девушку голой или нет, — отрывисто и хрипло, севшим голосом. Взгляд Чонгука устремляется вверх при звуках его голоса. Он по-прежнему спокоен — спокоен до ужаса, — хотя его глаза говорят многое, что остается для Тэхена неразгаданным — зашифрованным на языке, который он не умеет читать. Он все так же ничего не говорит, когда пальцы неуверенно сжимаются на шее Тэхена. Он наблюдает, как искажается чужое лицо — черты нерешительно кривятся, веки изо всех сил стараются не сомкнуться. Он должен продолжать смотреть, но зубы впиваются в губы, — вгрызаются в мягкую плоть, — пока Чонгук не ослабляет хватку. Тэхен инстинктивно расслабляет руку на чужом предплечье — осознает, что, возможно, слишком сильно его сжимал, вонзая свои неровно постриженные ногти, и беспокоится, что оставил следы, которые напомнили бы об этом Чонгуку — но затем приходит к выводу, что Чонгук, вероятно, способен при желании игнорировать любой шрам, и мысленно призывает воспоминание о любом не существующем шраме на своей коже, чтобы оставаться в той же позе. Чонгук вдруг качает головой, морщит нос, отчего между глаз возникают морщинки, и атмосфера в комнате меняется — изгибается как по приказу, как и тело Тэхена. — Что с тобой не так, Ким? — Чонгук рычит и отпускает его, отступая на шаг. Это может значить что угодно — и, если честно, с Тэхеном слишком много чего не так, чтобы он мог ответить; поэтому он молчит, все еще находясь в положении, напоминающем положение зажатого в угол зверька. У него возникает желание прикоснуться к шее там, где была рука Чонгука, но он ему противится — вместо этого смотрит прямо перед собой. — Получи свои деньги, — Чонгук холодно бросает — твердо и пренебрежительно. — А потом, блять, перестань на нас пялиться. На нас, произносит он; не за ней. И сразу после этого уходит.

***

К счастью, Джиу почти заканчивает, когда Чонгук заходит в кухню и прокашливается. Она одета в униформу, требуемую ее агентством, и играет роль послушной горничной — форма почти нелепая и киношная, настолько стереотипная, что напоминает ей костюм прислуги в The Sims. Она вытирает его стол, неловко согнувшись всем телом; рука вытянута в попытке захватить как можно больше красного дерева в одном положении. Она мгновенно выпрямляется при звуке, который он издает, объявляя о своем присутствии, в защитном жесте прижимая руки к телу — инстинктивно прячась за спинку стула. За время работы в агентстве она повстречала достаточно сопляков, которые сексуализируют ее униформу и считают нужным заигрывать с теми, кому платят. И, хотя она несколько раз сталкивалась с Чоном-младшим — который, в отличие от своего отвратительного отца, никогда на нее даже не смотрит, — следить за своим внешним видом перед клиентами-мужчинами стало для нее второй натурой. И склоняться над столом этой натуре претит. Он весь в синяках, и это — первое, что она подмечает. Шея покрыта несколькими отметинами красного и фиолетового цветов — те нанесены на его кожу словно в качестве напоминания о чем-то личном для него и для того, кто их на нем оставил; Джиу предположила бы, что это Джулия, но с такими людьми, как Чонгук, никогда нельзя быть до конца уверенным. Также у него отметина под глазом — синяк совершенно другого характера, но он менее агрессивно выделяется на его коже. — Добрый день, Чонгук-сси, — обращается она к нему и кланяется в знак приветствия. Немного опасается по поводу того, зачем ему понадобилось тратить время на то, чтобы уведомить ее о своем присутствии — учитывая, что он обычно обращается с ней как с очередным предметом мебели. Его ответ — кивок, и это больше, чем готов дать его отец; она пытается растянуть губы в улыбке. Он делает к ней шаг, и она велит себе оставаться на месте: он, как и его сестра, впечатляет как внешне, так и своими умениями, и Джиу — какими бы абсолютно холодными и отстраненными ни были Ядовитые Близнецы, — трудно не признать этот факт. Из всех их талантов, широко известных в области спорта, музыки, академической сферы, чему она завидует больше всего — так это их способности полностью отстраняться. Он продолжает приближаться, и она послушно остается на месте, пока он не останавливается в паре шагов от нее. Его присутствие и поза, которые каким-то естественным образом пугают, хорошо сочетаются с его телосложением — но Джиу всю свою жизнь провела в страхе, и к настоящему моменту тот потерял в ее глазах свое значение. Он сует руку в задний карман и выуживает бумажник из какого-то грубого материала — черный и простой, с ожидаемым логотипом Louis Vuitton, вышитым в углу. Она, как и всегда, на время уходит в себя и задается вопросом, как долго она и ее семья смогли бы выживать на стоимость такой простой вещи, как этот бумажник, пока он, заглянув внутрь и пересчитав несколько банкнот, собирает их в руку и протягивает ей. — Здесь недельная оплата за твою работу, — говорит он ей. Она берет деньги, снова кланяется, улыбается — в этот раз искренне — и надежно зажимает банкноты в пальцах. — Благодарю Вас, — высокий рабочий тон легко срывается с ее губ. — Я почти закончила, уже скоро уйду… — сообщает по привычке, хоть и не думает, что его это волнует. Его пентхаус достаточно велик, чтобы он мог полностью избегать ее присутствия, если бы захотел. Она снова кланяется ему в качестве прощания — разворачивается, намереваясь продолжить свою работу, хоть и, учитывая свое положение, старается не делать ничего, что можно было бы каким-то образом счесть провокационным. На самом деле, это и необязательно: извращенность и привилегированность некоторых богачей может заставить любой незначительный жест трактовать как сексуальный. Она привыкла к их нездоровой похотливости. Она пользовалась этим — настолько редко, насколько было возможно, но пользовалась. Когда-то с этим фактом ее жизни был связан стыд, но стыд — не то, что она может себе позволить. — Моя сестра дома? — голос Чонгука почти пугает ее. Она не ожидала, что он с ней заговорит. — Полагаю, она спит, — честно отзывается Джиу. Ей пришлось весь день убираться в комнате девчонки, так как Ядовитая Близняшка почти голая лежала, распластавшись на простынях; одежда была наполовину снята и местами порвана. Спит, говорит Джиу, хотя сама почти уверена: молодая девушка в отключке. Чонгук кивает, и она ждет, что после этого он уйдет, однако он медлит. Ее уши и глаза отслеживают его движения, когда он подходит к холодильнику, что-то достает — жестяную банку, судя по звуку, — открывает ее и прислоняется к столешнице. Ей неприятно ощущать присутствие младшего Чона — главным образом из-за того, насколько оно нетипично; она хочет, чтобы он ушел — хотя, когда она бросает взгляд, видит, что он говорит по телефону, не глядя на нее. Кое-как стараясь игнорировать его, она сосредотачивается на вытирании стола. — Это столько остальные семьи платят тебе за недельную уборку? — раздается его голос, и Джиу, сузив глаза, устремляет взгляд на него — его же глаза по-прежнему обращены на устройство в его руке. — Прошу прощения? — она выпрямляется, одна рука на автомате прижимается к бедру. Она стискивает его, напоминая себе быть осторожней с ним — хоть и не может скрыть звучащей в голосе враждебности. Его вопрос прозвучал нейтрально, если уж на то пошло, но для нее это звучит как обвинение, и если он посмеет намекнуть, что она берет с них слишком много, она готова будет надрать ему задницу прямо его гребаным кошельком от Luois Vuitton — и плевать, сколько там у него мускулов. Он быстро поднимает взгляд. — Этого явно недостаточно, когда приходится работать по хозяйству, — признает он — и это можно было бы счесть за сочувствие, но он всем видом демонстрирует: это не оно. Его взгляд снова падает на телефон, и Джиу с секунду его изучает, прежде чем решает, что это бессмысленно: он ничем не выдает себя, кроме явного нахальства. Она пожимает плечами. — Тэхен тоже работает, — отвечает она — хоть и жалеет об этом, едва это срывается с ее губ. Она всегда старается не упоминать что-либо о своей семье в присутствии своих клиентов. — Тэхен? — его глаза снова нацелены на нее, и голос звучит медленно, когда он перекатывает имя на своем языке. Ей не нравится, как он его произносит — не ему, как она считает, произносить его, да еще и так зловеще. — Мой младший брат, — поясняет Джиу — хоть она и в курсе, что Чонгук точно знает, кто такой Ким Тэхен. Все знают, кто такие Кимы, и она этот факт ненавидит. — Он работает официантом в Руже, — продолжает она, хоть ее клиент в курсе и этого факта. Она уверена, что Тэхен обслуживал его достаточное количество раз, чтобы он заметил, что его заказы принимает Ким. Чонгук кивает. Следующая за этим пауза достаточно долгая, чтобы она успела убрать со стола. — Твой младший брат… Он трахает девочек? Бесцеремонное, резкое «Что?» срывается с ее губ, едва его слова доходят до нее. Широко распахнутые глаза ищут его взгляд, но он снова занят своим телефоном. — Ты меня слышала. Она моргает, глядя на него — поражаясь его наглости. — С чего вдруг такие вопросы? — за голосом ее клиента следует пронзительность в ее тоне, которую она не в силах контролировать. Его взгляд на мгновение перескакивает на ее лицо, прежде чем вновь вернуться к экрану. — Просто он слегка похож на педика. Ее рука снова прижата к губам, а глаза прищурены: в них смертельный блеск. — Вас это не касается, Чонгук-ним, — она облизывает губы. Пытается сдержать свой гнев и контролировать эмоции, отказываясь поднести ему на блюдечке еще одну причину, по которой ее брат стал предметом разговоров в Мажорвилле. Его имя и зарплата и без того наносят достаточный ущерб. — Он спит с девушками — но в случае с некоторыми, если честно, я бы предпочла, чтобы он этого не делал… — она позволяет просочиться в голос искреннему раздражению из-за некоторых прошлых свиданий брата — потому что он, как правило, спит с ее подругами, — и надеется, что, возможно, Чон это заметит. Она понятия не имеет, что должен представлять из себя кто-то, похожий на педика в его узколобой, повернутой на богатстве голове, но отказывается об этом думать. Ее брат, — она точно знает, — никакой не педик: а также не гей и не гомосексуал. Брови Чонгука взлетают ко лбу. — Задел за живое? — дразнит — настолько высокомерный, что даже дразнит с безразличием. Джиу склоняет голову и усмехается. — Мои обязанности на сегодня закончены, господин, так что я прошу меня простить… — он не прощает, но и не останавливает, поэтому она забирает свои вещи из их мраморного коридора и уходит.