Сегодня будет солнечно

Во вторник Джиу спускается по лестнице после дневного сна — она слишком устала, чтобы от него отказываться. Тэхен в этот момент рассеянно напевает себе под нос, пока готовит — готовит пибимпап, а не просто яйца. А еще он использует хорошие ингредиенты, а не те, которые идут в расход лишь потому, что иначе испортятся. Ее руки хватаются за шарообразные наконечники перил — впиваются в них так, что белеют костяшки. Глаза широко раскрыты, голос звучит пронзительно, когда она окликает его — пугая так, что он чуть не роняет посуду, принимая нелепую оборонительную стойку. — Тэ! — кричит. — Вуджин ворует! Вот теперь Тэхен посуду роняет, та с громким, пронзительным звоном падает на грязный пол. — Что?! — перенимая ее тревогу. Джиу сбегает еще на пару ступенек вниз, спеша к нему. Широко раскрытые глаза то и дело мечутся с него на собственные ноги: этим лестницам нельзя доверять, даже если ты давно с ними знаком. — Та игрушка, которую он хотел — машинка с дистанционным управлением, которая у трех его друзей… Он сейчас с ней играет! Тэхен, он ее украл! Конечно, ее голос полон возмущения и разочарования. Дело в том, что Кимы… они воруют. Их отец ворует. Насколько им известно, их брат тоже воровал — позже перестал, хотя теперь они ничего о нем не знают. Джуи иногда таскает вещи, которых (она точно знает) не хватятся — всякие незначительные мелочи. Тэхен таскает кое-что из ресторана: посуду, например, которая сейчас осколками лежит у его ног, он не покупал. Нержавеющая сталь обгорела из-за косяка неуклюжего су-шефа, так что он решил, что на его работе как-нибудь обойдутся без нее. Они воруют. Но это не значит, что они считают это правильным — это не значит, что они когда-либо одобрили бы, если бы этим занимался их младший брат. Джиу и Тэхен снова и снова обещали друг другу — каждый раз, когда их отец исчезает, и в тот день, когда их брат ушел навсегда, — что жизнь Вуджина всегда будет максимально далека от жизни Кимов. Тэхен вздыхает с облегчением; глаза непроизвольно закатываются, и он пренебрежительно машет рукой и наклоняется, чтобы подобрать посуду — вытирая ее своим древним, таким же прожженным фартуком. — Он не крал ее, нуна. Остынь. Джиу складывает руки на груди, подходя к нему; аромат его блюда достигает обоняния и проникает в ноздри. Брови выгибаются дугой, а в голосе слышится подозрение, когда она интересуется: — Ну и как она тогда попала к нему в руки? Тэхен колеблется, облизывает губы. Снова стоит к ней спиной, но чувствует, что она придвигается ближе. — Я ему ее купил, — пожимает плечами. Пронзительность и недоверие возвращаются, когда Джиу переспрашивает: — Ты ее купил? На какие деньги, Тэхен?! И зачем? Ты что, пытаешься купить его прощение, когда мы еще не заплатили за аренду… Это что, блин, фирменный рис?! Ты совсем с ума сошел?! Ее голос повышается так внезапно, громко и близко к его чувствительным ушам, что он инстинктивно чуть не бьет ее лопаткой. — Господи, нуна, а можно орать еще громче, чтобы мои уши отвалились?! — Может, сосредоточишься на том факте, что пошел вразнос?! — она в отчаянии; физически чуть отступает, но готова еще покричать, если вдруг придется. — Нас выселят, если мы снова задержим аренду! Тэхен отказывается на нее смотреть. — Не выселят… Я уже заплатил, — он бормочет, когда говорит себе это под нос, но она слышит. Брови сходятся вместе, веки непроизвольно моргают — как летучая мышь, хлопающая крыльями, тяжело и быстро. Она делает паузу. — Что значит, заплатил? — в ее голосе недоверие, а еще растерянность; она сомневается и ничего не понимает. Тэхен делает вид, что еда, которую он готовит, остро нуждается в его абсолютном и безраздельном внимании — он не может на нее смотреть, пока извергает свою тщательно продуманную ложь. Он боится, что она сможет догадаться обо всем по искре вины в его искренних глазах. Его рот с легкостью рождает неправду — этому его научила сама жизнь, — но в моменты, когда дело касается его семьи, его глаза выдают все его помыслы. — Официант пролил на меня свежезаваренный чай, и ресторан выплатил мне компенсацию, чтобы я не подал на них в суд за возможные телесные повреждения, как это сделали Ли два года назад. Джиу моргает еще раз; улыбка — чересчур широкая для извечной, малозаметной грусти ее легко читаемого лица, — растягивает щеки и звенит в ее голосе, когда она восклицает — совсем не так, как раньше: — Правда?! Господи, Тэ, это же потрясающе, черт возьми! Это так здорово… но как ты, твою мать, только умуд… в смысле, ты ведь в норме, да? Все в порядке? Ее тонкая рука внезапно оказывается на его плече, разворачивая его, глаза сочувствующе изучают с головы до пят, хотя с лица не сходит выражение неподдельной радости. Тэхен встречает эти глаза, прикусывает губу, но позволяет уголкам рта скривиться — отвечает на счастье сестры беспомощной улыбкой. — Я в порядке, — опускает руку на живот, выбирая область наугад. — Просто у меня вот здесь большое красное пятно, но на самом деле я бы вылил на себя еще пару чашек улуна, чтобы видеть, как вы с Ву-Ву улыбаетесь вот так… Он бы смотрел на все, что захочет Джулия, чтобы видеть, как его сестра и брат вот так сияют. Джиу хлопает его по плечу. — Чушь какая, Тэ… — она пытается стереть с лица ухмылку, но, кажется, просто не в силах с ней бороться. — Он правда улыбался? Тэхен энергично кивает. — Прямо сиял. Видела бы ты… — Я бы хотела, — Джиу вдруг порывисто обнимает Тэхена за талию, плотно прижимается щекой к его груди, нежно укачивает их обоих. — Господи, не могу поверить, что так радуюсь тому, что на тебя пролили горячий чай. Я ужасна… Улыбка Тэхена чуть меняется — становится нежнее и уязвимее при взгляде на сестру, что крепко прижимается к нему. Она теплая, и он широко разводит руки, чтобы к ней привыкнуть — приобнять ее, — но на деле это не объятие. Осознает, как много времени прошло с тех пор, как его в последний раз вот так обнимали; это тепло и странно, но приятно. Ради этого он, блять, готов пойти на поводу у этих богачей. Он берет сестру за плечи и осторожно отстраняет от себя, вдруг чувствуя себя еще более неловко, едва эта мысль приходит ему в голову. Щеки слегка горят, кровь приливает к коже, когда в голове возникают флэшбеки — образ Чонгука, движущегося поверх Джулии, в этот раз — без рубашки. В этот раз он прикасается к Тэхену. Он понимает, что должен хотеть быть внутри Джулии — и он хочет, немного. «Она тугая», заметил Чонгук, разжигая в Тэхене пламя отчаянным придыханием в напряженном голосе, и на секунду он представляет, как роли меняются, и вот уже он трахает Джулию, пока безбожные глаза Чонгука сосредоточены на нем — прикованы к нему, все его безраздельное внимание сконцентрировано исключительно на Тэхене. Это завело бы его так же, как Тэхена? Был бы у него соблазн сунуть руку в штаны, вытащить свой член и подрочить — с горящим взглядом, запечатленным на теле Тэхена? — Надо готовить ужин, — объявляет Тэхен, прокашливаясь. Он отворачивается от сестры, переполненный чувством вины — совершенно новым для него. Он никогда не скрывал от нее ничего подобного. Никогда. Последние пару лет она всю свою жизнь посвящала заботе о нем и Ву-Ву… И что он делает в ответ? Думает о том, как бы выглядел мастурбирующий Чон. Ложь. Он говорит грязную, глупую ложь, позволяет покупать себя. Что бы подумала Джиу, если бы узнала? Она тоже низко опускается ради денег, это правда — он не спрашивает, но знает. Однако уверен, что она сразу же выбросила бы их ужин и игрушку Ву-Ву, если бы узнала, как он их купил. Однако все равно позволила бы ему оплатить аренду: такое отвращение она не сможет себе позволить, оно просто ей не по карману. — Ты и готовишь, — улыбается ему Джиу, и вместо ожога, которому положено быть в области его живота, там зарождается какая-то пустая тоска. — Пойду поиграю с Ву-Ву до ужина. Тэхен кивает, и она разворачивается, чтобы уйти — вприпрыжку достигает лестницы и взбегает наверх, заряженная энтузиазмом. Останавливается наверху, оборачивается, чтобы взглянуть на младшего брата. — Тэхен, — зовет она. Он мычит в ответ, сосредоточенный на еде. — Спасибо, — добавляет она тихо. И затем исчезает, как и его улыбка.

***

Глаза Чонгука невольно закатываются. В них сквозит раздражение, и его вопрос сродни насмешке, когда он лениво тянет слова: — И сколько раз? Ногти Джулии скользят по засосу, оставленному ее собственными губами — засосу, который он позволил и о чем теперь жалеет. Словно в наказание за эту мысль, он вздрагивает от ее прикосновения, и ее рука опускается на его плечо; ткань его рубашки изысканна, но не так, как его покрытая синяками кожа — по крайней мере, ей так кажется. — Столько, сколько потребуется, чтобы его убедить, — она отстраняется. Берет со стола зажигалку Юнги — со стола в саду на крыше Минов, — и прикуривает. Пальцы слегка дрожат, когда она пытается удержать тонкую сигарету — возможно, это от того, что она ничего не принимала на этой неделе. — Пари есть пари, Чонгук. Она снова откидывается назад, но в этот раз не прижимается к нему — устраивается на мягких диванных подушках и выпускает дым, скрещивая ноги и сосредотачивая взгляд на Хосоке в плавках — тот пытается разбудить девушку, которая вырубилась в джакузи. Он толкает ее дважды в плечо, прежде чем сдаться и позволить ей обмякнуть. — Как я это ненавижу, — и голос, и лицо Чонгука выражают отвращение. — Из-за тебя моя одежда провоняет… Джулия крепко затягивается сигаретой. — Я куплю тебе новую, — отмахивается. Юнги неторопливо шагает к гидромассажной ванне, держа в руке яркий напиток со смешной соломинкой. На нем плавки и темные солнцезащитные очки, скрывающие воспаленные глаза. Тело опасно худое, кожа бледная и лоснящаяся из-за жары. — Хотя бы вытащи ее тело из моего джакузи, Хоб — я не плаваю с тушами, — он опускает костлявые ноги в воду и погружается, оставив бокал сбоку. — Слово «туша» применяется к животным, — комментирует подруга девушки, запрокидывая голову и смотря на облака. Или, может, она просто не в состоянии держать шею как следует. — Как скажешь, — Юнги поворачивает голову и находит губами кончик соломинки. Сосет жидкость, пока та не начинает хлюпать и не исчезает, окрашивая его язык и рот ярким, неоново-синим. — Коматозники, — поправляет ее подруга. — Ты не плаваешь с коматозниками. — Не плаваю, — соглашается Юнги. Хосок хватает потерявшую сознание девушку за плечи и тянет вверх, обхватывает ее за талию и легко вынимает из воды. Он укладывает ее тело на ближайший шезлонг. — Будь душкой, Хоби, — подмазывается Юнги. — Сделай мне еще выпить. Хоби цокает. — Ага, отсоси. Губы Юнги чуть тянутся в стороны. — Окей. Хосок в ответ закатывает глаза и исчезает в закрытом стеклянном помещении в саду на крыше, где располагается личный бар Юнги для смешивания напитков. — На днях, — он бормочет, хотя слышно громко и ясно, — я и правда присуну тебе по самую глотку… — Пока не стану давиться, пожалуйста, — Юнги ухмыляется. Джулия докуривает сигарету и тушит о стеклянную пепельницу на столике перед ней. — Сделай и мне тоже, — Хосоку. — В прошлый раз у него встал, — говорит Чонгук себе под нос, наблюдая, как кожа худенькой девушки, потерявшей сознание, блестит из-за воды после горячей ванны, прежде чем обсохнуть на солнце. — Да, — кивает Джулия, на губах появляется дразнящая ухмылка. — Он скоро сдастся, — продолжает Чонгук. — Хочешь этого? — Джулия растягивает слова, наклоняет голову и смотрит на него. Она хочет снова к нему прикоснуться, но предполагает, что он снова вздрогнет, а здесь сейчас Юнги. Он заметит, а она не хочет, чтобы он видел. — Угу. Чтобы от него избавиться… — кивает Чонгук; его голос медленный, но грубый. Джулия цокает, прячет ухмылку, хотя ее глаза сияют жутким, страстным озорством, а слова почти хитро слетают с языка: — Если я попрошу достаточно вежливо, — облизывая губы с позывом, с намеком, — может, он и согласится в следующий раз. Думаешь, он меня хочет? Чонгук стискивает зубы. — Да, — цедит. Отрывает взгляд от обнаженной девушки и вместо этого фокусирует его на Хосоке, который возвращается к Юнги и тихо дразнит его, прежде чем отдать ему напиток. — Только спрашивать буду я, — заявляет он. Брови Джулии выгибаются дугой, голова еще сильнее наклоняется. Рот растягивает выражение, подозрительно похожее на веселье. — Ты? — Не хочу, чтобы тебе становилось слишком уютно с Кимом, — Чонгук намеренно придает своему голосу недвусмысленный тон снисходительного отвращения, когда упоминает парня, и обещает: — Скоро он сойдет со сцены. Джулия устало закатывает глаза. Она позволяет его явному отвращению повиснуть между ними в воздухе, выдерживает паузу. Ее глаза прикованы к приближающейся фигуре Хосока, когда она невозмутимо отвечает: — Ты меня чуть не затрахал до смерти, Чонгук, у тебя был стояк. Ты… Он тебя тоже заводит. Наконец, глаза Чонгука устремляются на нее — обвиняя и испепеляя, — взгляд останавливается на ее макушке. — Он… — Это тебе, — вечно веселый голос Хосока вторгается в уши, когда его силуэт вдруг заслоняет солнце, нависая над парой. У Чонгука гудит в ушах. Джулия берет ухоженными пальцами подозрительно красный напиток, который тот протягивает ей. Соломинка в нем смотрится нелепо — как и зонтик, который он в него воткнул. Ее губы игнорируют соломинку, прижимаясь к стеклу, голова чуть склоняется вбок. — Что с тобой, Гук? — глаза Хосока бегло скользят по нему, изучая взгляд, сосредоточенный на Джулии; это нетипично для Чонгука — вкладывать столько эмоций в выражение своего лица. Чонгук тычет языком в щеку; когда он переводит взгляд на Хосока, его глаза теряют свою пылкость. — Оставь свои вопросы, Хосок-хён, и вали трахать свою девушку. Хосок лыбится. — Она в отключке. — Тогда Юнги-хёна, — хмыкает Чонгук. — Тогда Юнги-хёна! — кричит упомянутый парень из горячей ванны, вытягивая шею — спина выгибается, руки раскинуты по краям джакузи. Его напиток снова кончился. Хосок закидывает ногу на столик и опирается на нее, сгибая в колене. — Однажды, — заявляет он всем присутствующим, — я и правда трахну тебя как сучку. Юнги полностью поворачивается, губы безмятежно улыбаются. Он все еще жует соломинку, хотя жидкость в его стакане давно выпита. Он откидывает с глаз мокрую челку. — Педик, — смеется. Хосок тоже смеется, и смеется Чонгук.

***

— Тебя не должно здесь быть, — это первые слова, которые глупо слетают с губ Тэхена, как только его глаза отрываются от бухгалтерских книг при звуках открывающейся и закрывшейся двери в подсобку — и тут же расширяются с тревогой, едва он видит широкую, угрожающую и печально знакомую фигуру Чона Чонгука, который вторгся в уединение его комнаты. Тэхен выпрямляется от позы, неудобной для его спины, в которой стоял ранее — склонившись над напечатанными цифрами и скрестив ноги. Он убирает бумаги в стоящий позади шкаф, в который Чонгук затолкал его в последний раз, когда они вдвоем дышали одним воздухом в этом самом помещении. Оставляет ручку, которой подчеркивал неточности, и наблюдает, как та неуклюже катится на пол за ящик, оказываясь вне его досягаемости. Чонгук останавливается в паре футах от него, но его присутствия достаточно, чтобы сердце Тэхена начало вбивать тревожные удары в грудную клетку. Его взгляда — настойчивого, темного и ленивого, сфокусированного на нем, когда он небрежно расхаживает по помещению, скрестив руки и выпятив грудь — вполне хватает, чтобы самый верхний слой кожи Тэхена вдруг ожил и загудел. Чон наклоняет голову, из его голоса сочится властное высокомерие: — Должен ли я вообще удостоить это ответом? Тэхен хмыкает, глаза инстинктивно закатываются. Вероятно, не должен; никто из менеджеров Тэхена не стал бы поднимать шум, обнаружив в комнате Чонгука. Скорее, они наверняка гордились бы тем, что пробудили его любопытство настолько, что он стал их искать — опасаясь, что здесь слишком пыльно для его брендовых шмоток, сияющей обуви и его еще более сияющего присутствия. — Зачем ты здесь, Чонгук-си? — осторожно спрашивает Тэхен. По венам пробегает страх — да и в голосе, если уж быть до конца откровенным. В конце концов, Джулия в нем больше не заинтересована, и теперь ничто не мешает Чонгуку изменить его лицо так, что даже родная сестра не узнает. Чонгук полностью игнорирует вопрос, делая неторопливые шаги в сторону стоящего Тэхена, и тот физически отшатывается — вздрагивает, не осознавая, когда Чонгук протягивает руку. Однако та тянется мимо него, пальцы роются в бумагах и рассеянно листают страницы. Он мельком смотрит на Тэхена, пока тот приходит в себя и пытается скрыть, что ему есть, от чего оправляться — тот терпит неудачу и судит об этом по почти незаметной ухмылке, украшающей губы Чонгука. — Ты теперь еще и бухгалтер, Ким? Тэхен моргает, не решается. Он физически ошеломлен как вопросом, так и самим чужим приближением. — Эм… — он тянет звук, роясь в голове в поисках правильного ответа — боясь быть честным, но не способный придумать ложь. — Помогаю просто, вот и все. Я хорошо разбираюсь в цифрах, — отвечает наконец. Чонгук близко, хотя его глаза прикованы к бумагам. Тэхена отвлекает то, что он так близко — его присутствие и так достаточно нервирует, но близость совершенно опасна. Особенно теперь, когда он чувствует его запах. — Нравится математика? — Чонгук с некоторым отвращением чуть задирает нос. Тэхен качает головой. Он не может отвести глаз от лица Чонгука, но отчаянно этого хочет. — Нет, — и не знает, почему продолжает говорить после, уточняя — будто Чонгуку когда-то было дело до его интересов и начинаний: — Архитектура. К сожалению, математика к ней прилагается. Глаза Чонгука скользят по нему, пальцы замирают и расслабляются на стене рядом с головой Тэхена. Его корпус наклонен к Тэхену, а тело другого стоит абсолютно прямо; пространство сбоку от него свободно для побега. Но он по-прежнему ощущает себя в ловушке, запертым в пространстве с обездвиженными ногами лишь из-за тяжести взгляда Чонгука. — Ты же знаешь, что это незаконно, верно? — интересуется Чонгук, придвигаясь чуть ближе, и, хотя его лицо никоим образом этого не выдает, Тэхен клянется, что на нем мелькает удовлетворение, когда Тэхен бледнеет. Он сглатывает. О боже. О божеобожеобоже. — Я… — паника делает слог громким и четким, но прежде, чем он успевает сказать что-то еще, — да и он не уверен, что именно его рот собирается выпалить — Чонгук прерывает его: — Расслабься, — инструктирует Чонгук; голос требовательный, но по-странному спокойный, шипящий. Он привык к власти, это ясно по его простейшим просьбам. — Я не собираюсь втягивать тебя в проблемы с законом, Ким. — Нет? — Тэхен оживляется, с любопытством переворачивая в уме чужие слова, и следит за Чонгуком широко раскрытыми блестящими глазами, когда тот подходит еще ближе, протягивая вторую жилистую руку и опуская ту рядом с его талией по другую сторону — заманивая его в капкан, но оставаясь на расстоянии; руки полностью вытянуты, сохраняя между ними дистанцию. — Нет, — качает головой Чонгук. Голос опускается на октаву ниже, ну или Тэхену так кажется. Теперь он будто говорит грубее, голос выходит из груди и гортани. — Если ответишь на вопрос. Тэхен высовывает язык, смачивает губы. Глаза Чонгука на секунду опускаются, привлеченные движением, прежде чем вновь подняться и поймать чужой взгляд. — Хорошо, — Тэхен дышит медленно, осторожно, его согласие само по себе содержит вопрос. Чонгук тычет языком в щеку, его ленивые, затягивающие в плен глаза впиваются в лицо Тэхена. Он изучает его, понимает младший — снова и снова; Тэхен находится под постоянным, волнующим пристальным взглядом уверенных властных чонгуковых глаз. Он выдыхает и заговаривает — грубовато, но легко и беспрепятственно, и Тэхену хочется умереть. — Ты кончил после этого? Глаза еще сильнее расширяются — беспомощные, невинные и потрясенные, — прежде чем меняют форму и сужаются. Он отодвигается, отступает дальше в хранилище позади себя, поджимает губы, рот в тонкую линию, но те по-прежнему честные, полные и розовые на его возмущенном лице. — Чон… Он близок к тому, чтобы начать задыхаться, как от бега, и Чонгук уже знает — еще до того, как его слышит, — что это будет не тот ответ, который его удовлетворит. Поэтому делает шаг и мягко, но твердо приказывает: — Ответь. Щеки Тэхена горят. Сердце иррационально бьется в груди — это опасно, но он ничего не может с этим поделать, находясь в тисках взгляда Чонгука. Кожа затылка неприятно покалывает, краснея от воспоминаний и от правды, которые он отказывается озвучивать даже самому себе — не говоря уже о Чоне. — А тебе какое дело? — спрашивает, и это звучит злобно; в его атаке слышится оборона. Брови Чонгука выгибаются в ответ на тон, которым он это спросил, но в остальном он придерживается вайба, который создает своим спокойным, властным поведением. Его голос невозмутимый, но пренебрежительный: — Мне любопытно, — говорит он — хоть и не выдает этого любопытства в голосе, не позволяет себе в принципе проявить какой-либо интерес, о котором говорит, и Тэхен слегка тоскует по той его уязвимости, которую он смог лишь однажды засвидетельствовать. Она отражалась в его глазах в отеле, а затем и в мыслях Тэхена, когда он отчаянно и постыдно погружался в недавние воспоминания в своей дешевой ванной. Стоял, оперевшись предплечьем о плитку — прижимая к ней глаза и погружаясь в темноту, — и дрочил, в наказание кусая губы, пока со сдавленным криком не кончил на плитку. После этого он тер мочалкой кожу еще отчаяннее, почти до боли. Закончив, он был раскрасневшимся и злым, и он это заслужил. Тэхен хранит молчание и нервничает, а Чонгук становится взвинченным и нетерпеливым за минуту, пока ждет. Он бормочет, и это придает его голосу какую-то мягкость, которая лишь усиливает близость разделяемого ими дыхания, хотя расстояние между ними все еще недостаточно ограниченное — и все-таки его ничтожно мало: — А тебе? — Чонгук наклоняет голову, размыкает губы и остается так, привлекая взгляд другого парня. Его собственный взгляд падает на рот Тэхена, когда он ощущает его теплое дыхание на коже. Чонгук прогоняет с губ улыбку, когда видит, как тот невольно дрожит — придвигается еще ближе. — О чем ты думал? Это проигрывалось в твоей голове? Он шепчет вслух ошеломляющие вопросы с убежденностью, которая наводит на размышления, и Тэхен боится, что неосознанно кивнул. Он еще сильнее вжимается в шкаф, и ухмылка, украшающая резкие, красивые черты лица Чонгука, несомненна — она тянет его губы в стороны и издевается над Тэхеном своим дразнящим, самодовольным изгибом. Беспристрастность Чонгука во всех их взаимодействиях бесконечно расстраивает. Тэхену хочется вырвать волосы с корнем. Чонгук провоцирует, и он это знает. Тэхен — если бы позволил себе объяснить его поведение (чего он не делает, потому что зациклиться на этом и потакать ему лишь усугубило бы ситуацию, ведь Ядовитый Близнец посещает его мысли достаточно часто и посещал их еще до того, как он и его девушка проявили к нему невыносимый интерес), — тогда подумал бы, что ему нравится делать это специально, чтобы вызвать у него реакцию — он будто использует его как игрушку, на которую можно совершить небольшой властный рейд. Богатые всегда кайфуют от того, что отличает их от бедных — их искусственное превосходство. Он воображает, что это доставляет определенный кайф — и, возможно, так оно и есть. Аффект, который он так легко вызывает в Тэхене с помощью того внимания, которое проявляет к нему, наверняка удовлетворяет его до тошноты — чего и следовало ожидать от кого-то с прозвищем Ядовитый. Тэхен ненавидит то, насколько легко вывести его из равновесия, и презирает тот факт, что позволяет этому удовольствию Чонгука сломить его — презирает, что он такой податливый для игр, что он в глазах Чонгука — дешевка. Теперь он взволнован и обеспокоен намеренно простым — таким чертовски простым — обхождением Чонгука, тяжелым взглядом и словами, произносимыми шепотом. Чужое ровное дыхание, расходящееся веером по покрасневшей коже, заставляет Тэхена рвано дышать. Чонгук делает крошечный шаг, но Тэхен замечает, как тело без его на то согласия констатирует это. Язык Чонгука облизывает губы. Дыхание Тэхена прерывается и вовсе покидает его горло. — Ты представлял себе другие вещи, которые хотел бы, чтобы я с ней сделал? — Чонгук спрашивает. Теперь он ближе, слишком близко. Тэхен отказывается отвечать, едва смысл доходит до его ушей, раздражает его кожу — его кровь, что кажется горячей. Он отворачивает голову и смотрит на пол вбок, прижимая руки к телу, напряженный и недвижимый. Боится, что снова почувствует пальцы Чонгука на коже ниже подбородка, но так еще хуже. Вместо этого он ощущает дыхание Чонгука на своей щеке, и его собственное словно беспомощно поднимается из легких, жар тела напротив подбирается к нему. Он видит его ноги — модные, блестящие туфли почти касаются носков его изношенных и позаимствованных ботинков. Видит, как его локоть сгибается при этом движении. Тэхен ощущает, как дыхание Чонгука сбивается от слов, которыми он насмехается над ним — как те застенчиво и лениво проносятся у его щеки, у его уха. — Как она скачет на мне? — превращая интонацию в вопрос. Тэхен с трудом дышит, образы мелькают в наивной, творческой, глупой, бедной голове. Просто голос Чонгука — грех, и этот грех особенно эротичен поверх его, Тэхена, кожи. — Как я трахаю ее в задницу? — он произносит грубо, но так тихо, будто шепчет ему на ухо сладкие пустяки. Тэхен резко поворачивает голову, и их носы соприкасаются, прежде чем он отстраняется, рыча сквозь стиснутые зубы с предательской досадой в голосе. — Прекрати это, — выдавливает он. — Что бы ты ни делал, прекрати. Тэхен отказывается позволять использовать себя как личную игрушку богачей. Последний человек, которому он позволил бы пощекотать своей отзывчивостью чье-то эго — Чонгук. Не тогда, когда он отчаянно хочет, чтобы и другой страдал так же — страдал от их близости. Голос Чонгука теряет долю своего звенящего эротизма, но сам он остается в его личном пространстве. Он переключается на небрежность, которая раздражает Тэхена еще больше. Почему ему позволено не волноваться? Он пожимает плечами — Чонгук пожимает плечами, беспечно и непринужденно. — Я ничего особенного и не делаю, просто поддерживаю разговор. Тэхен думает о том, как быстро Чонгук отправит его в нокаут, если он, наконец, выйдет из себя и ударит его. — Тогда зачем ты здесь? — спрашивает с неприкрытой враждебностью. Глаза щурятся из-за яркого света, но они мягкие, взволнованные и смотрят раздосадованно. Близость Чонгука, его слова, их неприкрытая сексуальность и грубый эротизм, который он вкладывает в свой шепот — даже вибрации его тела, — они что-то делают с Тэхеном. Чонгук прямолинеен. — Джулия снова хочет тебя, — сообщает он ему, и Тэхен растерянно моргает. Он хочет скрестить руки на груди, но боится, что заденет руки Чонгука, если пошевелится — а он не хочет к нему прикасаться, потому что он так сильно жаждет к нему прикоснуться. Он выгибает брови. — Почему тогда Джулия сама мне не сказала? На губах Чонгука снова появляется ленивая ухмылка. — Я вызвался добровольцем. Рот Тэхена открывается и закрывается снова. Что-то пронзает его тело от озвученной перспективы — от того факта, что Чонгук здесь не для того, чтобы приказать ему отказаться, а чтобы попросить его прийти. Тэхен хочет что-то сказать, но Чонгук его перебивает, переставляя ноги. Кончики их носов слишком, слишком близко. Веки Чонгука низко опущены, горящие глаза прожигают чужие черты. В его голосе снова сквозит похоть. — И если скажешь мне, чего хочешь, я смогу сделать это с ней. Чистый, горячий гнев обжигает Тэхена. Это не что иное, как ярость. — Заткнись, нахрен, — огрызается он; голос более ровный, чем он ожидает — чем он чувствует, — и он этому рад. Губы Чонгука дергаются. — Ты ведь об этом думал, не так ли? — брови изгибаются, голова склоняется набок. Сердце Тэхена бешено колотится, и он отводит голову в щели между полками, отводя ее как можно дальше от Чонгука — насколько только позволяет его шея. — Что ты хочешь, чтобы я с ней сделал, Ким? — сыплет вопросами. Его нос на мгновение касается щеки Тэхена, прежде чем он отстраняется и смотрит. Тэхен хочет умереть. — Уходи, — говорит он ему — почти умоляет его. — У меня работа. — Твоя работа ничего не стоит по сравнению с тем, что мы тебе дадим, — Чонгук отмахивается, поспешно и высокомерно. — Скажи мне, — командует он. — Чего ты хочешь, Тэхен? Его имя на губах Чонгука вызывает постыдную дрожь, что бежит по телу. Темные глаза не упускают этого — проходятся по всей длине его тела, прежде чем вернуться к лицу. — Как ты хочешь, чтобы я ее взял? — Все, что Тэхен может делать — дышать. Чонгук близко — настолько близко, слишком близко, и он держит его в клетке своим телом, мускулистыми руками, широкими плечами. — Или ты сам хочешь ее? Или ты хочешь… Дверь с грохотом распахивается, и голос Минхо пугает Тэхена — он тут же поворачивает к нему голову, хотя Чонгук даже не вздрагивает. — Тэхен, Чон Ним хочет, чтобы ты… О, Чонгук-си… Я прошу прощения. Глаза Минхо расширяются и ищут Тэхена, когда он инстинктивно кланяется в спину Чонгука. Конечно, лишь перед кем-то вроде Чонгука можно извиняться за то, что помешал его незаконному проникновению. Чонгук вздыхает — опускает руки, но остается в опасной близости, по-прежнему не сводя с него глаз, хотя теперь они вместо прежней внушительности выдают раздражение. Это не значит, что Тэхен может расслабиться — внутренне он все еще горит. — Все в порядке, — говорит Чонгук более громким и нейтральным тоном, от которого Тэхену становится больно. — Я просто проверял кое-что. Руки Чонгука поднимаются, и дыхание Тэхена перехватывает в горле, глаза снова расширяются и тревожно вопрошают. Чужие пальцы опускаются на шею, хватаются за ткань, развязывают узел галстука, прежде чем переделать его; он наблюдает за работой своих рук, пока Тэхен беспомощно смотрит, изучает его лицо. — Ладно… — отзывается Минхо. Он мнется и сбит с толку, его глаза мечутся с одного на другого, пока Чонгук умело и быстро завязывает идеальный, классический узел на тэхеновой шее. Его рука сжимается в кулак у основания узла и медленно скользит вверх, пока не достигает верха, крепко закрепляя узел на месте. Чонгук чуть наклоняется вперед, медленно поднимая глаза от того места, где отслеживал свои же незаконные движения, и встречается с Тэхеном взглядом. Произносит едва слышно, речь понижена до шепота, и в этот раз шепот тихий, не провоцирующий: — Научись уже его завязывать, — говорит он ему, и этого достаточно, чтобы по спине Тэхена пробежал холодок. Он сглатывает, кадык ощутимо дергается. Чонгук кладет ладонь ему на грудь, и прикосновение разжигает в этом месте пламя, оставляя отпечаток в форме его руки. Он наклоняется еще ближе, и Тэхен отводит голову в сторону. Его губы близко к уху, мочка покрывается гусиной кожицей: — Суббота, — шепчет Чонгук. — В то же время. Там же. Наступающая тишина кажется Тэхену громкой и гудящей. Чонгук отступает назад, прежде чем Тэхен осознает, что он кивнул. Богатый парень уходит, оставляя после себя зияющую прохладу, и Тэхен застывает на месте; на выходе Чонгук плечом задевает Минхо, но не обращает на него ни единого взгляда — острая челюсть высоко поднята, когда он уходит, не сказав больше ни слова и не взглянув ни на кого из них. Тэхен следит за ним глазами, и когда он полностью исчезает из поля зрения, смотрит на пустое место, которое тот оставил позади. Он игнорирует вопросительный, озадаченный взгляд Минхо и быстро собирает листы позади себя, глядя на цифры в отчаянии.