Сегодня будет солнечно

Тэхен оказывается в том же роскошном номере — в то же время, в том же месте, в соответствии с инструкцией и оплатой, — но Чонгука там нет. Он сидит, плотно сжав ноги вместе; руки покоятся на коленях, чересчур длинные пальцы сплетены в неуклюжий замок, рассеянно друг друга теребя, ладони трутся друг об друга. Он подается корпусом вперед, опираясь на локти и сгибая тело, взгляд сосредоточен на устеленном ковром полу. Джулия здесь. Лежит, растянувшись на кровати на животе, скрестив и подняв лодыжки. Она опирается на локти, подперев ладонью подбородок, потому что ей как будто трудно держать голову прямо. Растрепанные волосы распущены. Глаза пристально смотрят на него, фокусируясь на нем и вновь теряя фокус каждые пару секунд, а ее губы — вероятно, пересохшие, раз она так часто их облизывает, — лениво и с вызовом растянуты на ее бледном лице, отбеленные зубы выглядывают между ними. Ресницы медленно, невинно хлопают вверх-вниз. Каким-то образом она выглядит порочно, лежа на своей кровати и сияя почти полностью обнаженной кожей. Тэхен не уверен, можно ли считать малиновый кусок брендовой ткани на ее теле чем-то помимо белья — но он смотрит на нее не так долго, чтобы справедливо судить. Он боится, что звук его глотки разносится по комнате, что она слышит его дыхание и трение вспотевшей, влажной кожи — как и он слышит шорох простыней при малейших ее движениях и приглушенные вздохи, которые — он чувствует, — она издает нарочно. Они мягкие, неуместные и граничат со стонами, когда вырываются из ее приоткрытых, пересохших губ. — Нервничаешь, Тэхен-и? — спрашивает Джулия, и это тоже звучит как вздох: хриплый и неторопливый. Его глаза устремляются на нее. Только его сестра зовет его так, и ему кажется, что ее рот пачкает это слово — он не хочет снова это слышать. — Я… нет, — отзывается, и эта ложь настолько вопиющая, что нет смысла даже пытаться убеждать в ее правдивости. Однако он держит подбородок высоко поднятым, чуть задирает нос. — Я ведь не должен ничего делать, — оправдание провальное; он озвучивает его чисто для себя — не для нее, — но она все равно улыбается. — Не должен… — ее это забавляет; она делает паузу, и в ее глазах мелькает что-то незнакомое, когда те смотрят на Тэхена, изучая язык его тела: тот его выдает. Ее язык снова обволакивает губы, и те растягиваются — холодно и хитро. — Но можешь, если хочешь… — заканчивает она, заставляя Тэхена бледнеть. «Что?» срывается с его губ — грубое даже для него. Он цедит его сквозь зубы и почти на выдохе — теперь в его голосе тоже придыхание, но оно, в отличие от ее, сопровождается неверием. Его глаза ищут в ее лице издевку — ожидая, что она не выдержит и рассмеется над ним за то, что тот повелся на ее намеки. Ее тело перекатывается на бок, вытягиваясь на кровати, и он готов поклясться, что она мурлычет словно кошка; все ее поведение, заключает он, какое-то кошачье — в самом провокационном и извращенном смысле. — Ты разве не хочешь ко мне прикоснуться, милашка? Она предлагает себя, доходит вдруг до Тэхена; кровь внутри закипает, и моментальная мысль «что бы подумал Чонгук?» вторгается в его сознание. Как бы он выглядел — его глаза, — отреагировал бы он вообще, или это тоже прошло бы совершенно мимо него, оставляя его спокойным и собранным, сохраняя в нем это невозмутимое, раздражающее до трясучки поведение? Тэхен думает о том, стоит ли ему сейчас подняться с дивана, взглянуть ей прямо в глаза и ответить «да», что он хочет прикоснуться к ней, хочет сделать с ней все, уложить ее на кровать, за которую они заплатили, — заденет ли это хотя бы гребаную гордость этого богатого говнюка, если не его вероятно несуществующие эмоции? Только вот он этого не делает. Сглатывает сухость, плотно поджимает губы и качает головой. — Нет, — коротко и тихо. Джулия выпрямляется на коленях, матрас едва прогибается под ее весом. Бретелька на плече сползает по руке, ключицы выступают под бледной кожей. На ее губах больше нет улыбки — они сжаты в линию. Веки на прищуренных глазах чуть опущены. — Ты лжешь, — мрачно укоряет она. Тэхен не знает, как бы он ответил — все равно не успевает это сделать, так как в этот момент врывается Чонгук. Дверь слегка ударяется о стену, и Тэхен непроизвольно вздрагивает. Даже стены здесь дорогие, и так обращаться с ними — просто неуважение, но Тэхен быстро забывает об этом, потому что Чонгук кипит. Он буквально источает волны досады и ярости, так не типичных для того Чонгука, с которыми Тэхен сталкивался напрямую, но, судя по слухам, которое он о нем слышал, жестокий, резкий на язык Ядовитый Близнец — тот, которому нравится причинять боль, — не может ее не причинять, и если его сестра предпочитает делать это своим ртом, то он, вероятно — своими кулаками. Он захлопывает за собой дверь, и автоматический замок щелкает — резко и обиженно. Тэхен в очередной раз почти вздрагивает на своем месте; взгляд прикован к Чону, который входит внутрь, каким-то образом подчиняя себе все окружающее его пространство — даже последнюю нитку на замысловатом ковровом покрытии. Он совершенно игнорирует присутствие Тэхена, но тот едва ли успевает обидеться, потому что Чонгук не замечает свою девушку тоже — подходит к шкафу, достает оттуда бутылку, этикетка и форма которой кричат Тэхену о ее дороговизне. Он делает еще несколько движений, достает стакан, который — Тэхен знает, он посмотрел достаточно фильмов, — предназначен для виски. То, что Тэхен ощущает в отношении Чонгука, Джулия, похоже, ощущает тоже, потому как ее взгляд застывает на нем, и она погружается в полную тишину, позволяя звуку открывающейся бутылки проникнуть в напряженный воздух; жидкость льется, он выпивает ее залпом, прежде чем снова наполнить стакан. После этого он расслабляется за стойкой, скрещивает длинные ноги и держит стакан легко и непринужденно: будто под челюстью не продолжают ходить желваки, будто в глазах не продолжает мерцать что-то едва сдерживаемое — что-то, что разжигает любопытство Тэхена с силой, которую он не может объяснить. Как алкоголь кричит о своей дороговизне, ровно так же о ней кричит все в Чонгуке. Его поза, его кожа, мощное кольцо на пальце, часы на запястье, ремень, сидящий высоко на поясе, темные тонкие брюки, облегающие ноги, еще более темная рубашка, подчеркивающая его мышцы. Он излучает элегантность, качество, и Тэхен хочет знать, что находится на грани всего этого, из-за чего этот аккуратный фасад стал сыпаться. Его темные глаза устремляются на Тэхена, и тот моргает, быстро и заметно, словно обжегшись. Он бы растерялся, но Чонгук — несмотря на множество плохие качеств, которые Тэхен, несомненно, может ему приписать, — не кажется глупым. Он в курсе, что Тэхен смотрит; он не может быть уверен, на что именно он смотрит, — Тэхен и сам не вполне уверен, — но тот факт, что глаза Тэхена почти всегда на нем, очевиден. Взгляд Чонгука отрывается от Тэхена и вместо этого сосредотачивается на том, на чем и должен — на его практически раздетой девушке; та смотрит на него так требовательно и настойчиво, что взгляд наверняка должен обжечь. Его губы сегодня сжаты в плотную, сухую линию — красивую линию; она расходится, когда он потягивает золотистую жидкость — будто это освежающий напиток, а не обжигающий горло спирт, — и затем… затем он улыбается. Это опасный, темный мрачный изгиб его губ, злобный и хищный, когда он обращает на нее взгляд, сверкающий чем-то несказанным, но ощущаемым — ощущаемым внизу живота Тэхена и заметным на кончиках пальцев Джулии. — Начнем? — Чонгук ломает тишину голосом, похожим на свинец — низким и тяжелым. Тэхен искоса окидывает его беглым взглядом, затем еще раз, пока не смотрит на Чонгука в упор, когда тот приближается — медленными, неторопливыми шагами, — и вот Тэхен снова пялится, но не может заставить себя об этом беспокоиться; в конце концов, ему платят за то, чтобы он смотрел. Джулия все еще на коленях — сидит близко к краю кровати. Ее глаза следуют за парнем и его походкой, но в них сквозит какая-то открытая, широко распахнутая, влажная уязвимость, которая заставляет Тэхена немедленно отвести взгляд. — Чонгук… — ее голос обрывается. — Снимай свое платье, Джулия, — командует Чонгук — таким тоном, что Тэхен тоже снял бы свою одежду, обратись Чонгук к нему. Он останавливается там же, где она стоит на коленях, и наблюдает за ней; одна его рука в кармане, во второй — напиток. Она, кажется, сопротивляется меньше доли секунды, их глаза твердо смотрят друг на друга, прежде чем тонкие пальцы хватаются за край одежды и задирают ткань; она снимает платье через голову, бросает на пол у кровати и снова встречается с ним взглядом; в ее собственном — вызов, хотя ее губы сжаты. Она стройная в своем кружевном белье — грудь небольшая, но упругая, соски затвердели. Чонгук делает один крошечный, необходимый шаг и почти касается ее. С секунду наблюдает за ней с такого близкого расстояния, прежде чем опустить голову и прижаться губами к ее шее. Ее рот раскрывается, из него вырывается слабый звук — сначала похожий на шипение, но не потом; теперь это вздох. Рука взлетает вверх, цепляется за ткань его рубашки на плече, и ее пальцы остаются там же, с силой впиваясь в его кожу. Руки Чонгука застывают на месте — одна в кармане, а другая держит виски, — и Тэхен не знает, что с этим делать, но глаза Джулии плотно смыкаются, зубы вонзаются в нижнюю губу, поэтому он приходит к выводу, что с этим не сделать ничего. Губы Чонгука ставят на ней отметины — почти систематично оставляют дорожку любовных укусов на ее бледнеющей коже, отмечая линию длинной шеи, а потом скользят по ключицам и опускаются ниже. Когда его зубы обхватывают ее сосок, ее пальцы с силой впиваются в его плечо, а другая ее рука поднимается и хватается за его тонкую талию. Его рука покидает карман и вместо этого проникает ей между ног, один раз проводит по ней двумя длинными пальцами. Из-за этого она трясется, а он отводит голову назад. — Ты уже мокрая, — шипит. Хриплое, рваное «дерьмо» слетает с его губ, и Тэхен находит это волнующим — ту досаду, которая явно копилась внутри него, вырываясь и превращаясь теперь в сексуальное напряжение. Голос Чонгука грубый и восхитительно утонченный, когда он продолжает; темные глаза сосредоточены на девушке, и та откидывает голову назад и стонет. Тэхену сложно разглядеть из-за широкого плеча Чонгука, но ему как будто видно, как один его палец отодвигает ее нижнее белье в сторону. Он проводит по ней костяшками — медленно скользит одним пальцем, но дразнит, не касается полностью. — Заводишься, просто думая об этом, да? — Чонгук склоняет голову и прижимается к ней пальцами, дразня настоящим прикосновением, прежде чем снова их убрать. — Это для него или для меня? — хрипло; высовывая язык, облизывая губы. Теперь он выглядит почти голодным, оценивая результат своей проповеди, и затем эти глаза — темные, жадные, — смотрят на Тэхена, сбивая его дыхание (тот почти давится воздухом, который резко втягивает в легкие) одним-единственным коротким, но выразительным движением своей острой челюсти. — Готов поклясться, твой мальчик-игрушка тоже завелся, — уши Тэхена пылают, и он сглатывает. Он не был возбужден, меньше минуты назад не был, но из-за того, как Чонгук говорит, ему каким-то образом удается собрать весь свой ранний гнев и направить его в необузданную сексуальную энергию; ее чары курсируют по венам, смешиваясь с кровью. Чонгук внезапно надувает губы, а затем жалуется с тщательно контролируемой иронией: — Вы что, начали без меня? Ногти Джулии впиваются в ткань его одежды. Она качает головой. — Ни за что, — выдыхает. Ни за что, мысленно подтверждает Тэхен. Чонгук хмыкает. — Будь куколкой, — тянет он похотливо. Его голова наклоняется снова, и краем глаза он на мгновение ловит неизменный взгляд Тэхена. — Сними с меня рубашку. Тэхен вспыхивает, трет ладонями бедра по всей их длине, затем находит коленные чашечки — хватается за них и стискивает. Его ладони взмокли, сердце стучит так, как уже знакомо для него — так, как он позволяет себе чувствовать себя время от времени, в основном по простым, банальным причинам, но еще ни разу — потому, что скоро увидит мужчину без рубашки. Он… взволнован. Он ненавидит это, совершенно зол на себя за то, что его задевает, когда пальцы Джулии — ловкие, но дрожащие, — с готовностью расправляются с чонгуковыми пуговицами. Она проворна, и Тэхен этому рад, по-глупому боясь, что Чонгук может передумать и остановить ее. Она расстегивает ткань до пояса, тянется к плечам и скидывает. Он позволяет рубашке сползти до локтей и перехватывает стакан другой рукой, чтобы одежда полностью соскользнула с его тела. Дыхание Тэхена прерывается, бедра сходятся вместе. Глаза начинают блуждать. Кожа — как же ее много: гладкой, совершенной и натянутой на мышцы и кости, которые смещаются и выступают. Он любуется его лопатками, его предплечьями, он любуется чертовой выступающей линией позвоночника. Джулия проводит ладонями по всей коже, и у Тэхена возникает гнусный порыв заменить ее руки своими. Чонгук подходит ближе к ней, прижимается к ней спереди, его губы снова на ее коже, очевидно глухие к молчаливой, отчаянной мольбе Тэхена развернуться — так, чтобы он мог видеть. Пальцы его свободной руки словно порхают — свободно и легко, пока исследуют кожу ее спины, ласкают позвоночник и опускаются ниже. Желания Тэхена полностью меняются, и внезапно он надеется, что Чонгук никогда не повернется и не увидит, в какой нелепой позе он сидит на диване, следя глазами за окольцованными пальцами. На мгновение он касается ее щеки, прежде чем скользнуть пальцем под трусики — близко к тому месту, где ее ягодицы сливаются со спиной; залезает всей длиной фаланги под ткань, отчего та скручивается, покрываясь складками, и трусики собираются, когда он тянет ткань вверх. Та вдруг врезается в ее кожу между ног; ягодицы полностью обнажены, а кружево стараниями Чонгука натянуто между. Он отрывает губы от ее кожи и поправляет хватку на ее белье, теперь держа ткань тремя пальцами. Дергает за нее еще раз и наблюдает — смотрит, как ее рот приоткрывается, и из него вырывается очередной сдавленный вздох. Тэхен не может представить себе, насколько это неудобно для нее, но то, как движутся ее бедра — так похоже на то, как бессознательно движутся его собственные, — выдает, что она жаждет большего. Он совершенно загипнотизирован тем, как Чонгук умеет так хорошо с ней обращаться; его глаза прикованы к Чонгуку — к его выпуклой, широкой спине, полной кожи, к его удивительным, блуждающим пальцам, к линии его губ, к блеску в его взгляде. Бедра Джулии совершают слабые движения, и Тэхен задается вопросом, осознает ли она, что вдавливается телом в ткань, которую Чонгук держит для нее, тянет для нее. Он склоняет голову, касается губам ее уха, слегка дразнит мочку жемчужно-белыми зубами, потом шепчет ей на ухо слишком громким голосом, чтобы можно было решить, что это только для нее — и Тэхен ничего не может поделать со своим любопытством, которое заставляет его мысли блуждать и думать о том, почему Чонгук так непреклонен в своем намерении устроить для него сегодня шоу. — Я устал, детка, — говорит он ей. — У меня был длинный, напряженный день, — его язык играет с ямочкой за ее ухом. — Я хочу, чтобы ты оседлала меня. Он дергает ее за трусики в последний раз, прежде чем отпустить — снова стискивает ее запястье и тянет ее с кровати, и она следует за ним, покорная и желающая. Когда ее ноги оказываются на полу, Чонгук стоит к ней лицом — в профиль к Тэхену, — и он может разглядеть его сосок. Он сгладывает сухость и почти давится. Пальцы Чонгука заправляют выбившуюся прядь волос за ухо Джулии, пока она смотрит на него — так, словно в мире нет ничего больше, на что стоило бы смотреть, — и это так до жуткого нежно — то, что между ними происходит, — что заставляет Тэхена чувствовать себя еще более не к месту, чем просьба Чонгука оседлать его. — Сделаешь это ради меня, крошка? — спрашивает он. И она кивает — скалится, и вот она снова — Джулия, ухмыляющаяся и порочная, с опущенными веками и незаконно сексуальная. Она сжимает его руки, обхватывая пальцами бицепсы, и Тэхен задается вопросом, насколько они твердые на ощупь. Она заставляет его повернуться, и он позволяет ей — и их с Тэхеном взгляды встретились бы прямо в ту секунду, если бы Тэхен не опустил глаза тут же, исследуя чужое тело с легким жаром на своих покрасневших щеках. Он прекрасно осознает, что пялится, но не может ничего с собой поделать, когда его глаза следуют за твердыми, четкими линиями рельефного живота, а потом скользят вдоль груди — сосков, небольших и острых на объемной грудной клетке. Челюсть Тэхена слегка расслабляется, язык высовывается и скользит по овалу его рта, прежде чем тот смыкается в тонкую линию, а челюсть сжимается; глаза встречают взгляд Чонгука, и тот пристально смотрит. Смотрит, потому что Тэхен должен выглядеть уязвимым — как олень, попавшийся на свет гребаных передних фар; он не должен быть таким — с опущенными веками, тяжелым взглядом и вытворяющим эту штуку (чем бы это, блять, ни было) своим ртом. Он не должен сжимать челюсти, и ему никто не разрешал быть таким чертовски красивым. Это правда выводит из себя. Он — мужчина. Что заставляет мужчин выглядеть красиво? Теперь его волосы светлые, а не ярко-рыжие, но по-прежнему такие ослепительно яркие, что взгляд безвозвратно к ним приклеивается, и Чонгук снова зол. Джулия подталкивает его сесть, и он подчиняется. Широко разводит бедра на кровати, идеально отзеркаливая позу Тэхена — разве что не может так же опереться о спинку дивана. Вместо этого использует свою руку — выворачивает запястье и опирается на ладонь, смещая на нее вес своего туловища, и взгляд Тэхена скользит вдоль нее, пробегая по участкам, где она бугрится из-за мышц. Он отводит взгляд, заставляя себя сфокусировать его на Джулии. Если они останутся в таком положении — а, судя по всему, так оно и есть, раз Джулия опускается на колени поверх его разведенных ног, — Тэхен не уверен, что переживет эту ночь. Кровь уже приливает к тем местам, где ей не рады, сердце бешено колотится. Его ноги движутся по своей собственной воле, выдавая его дискомфорт с потрохами — колени прижаты к бокам дивана, но, похоже, он просто не способен усидеть на месте. Он не слышит, что говорит Джулия, не слышит, что отвечает Чонгук — у него гудит в ушах, — но потом она достает его уже наполовину твердый член, медленно и дразняще облизывает нижнюю часть, поднимая глаза и глядя ими на Чонгука, и тот смотрит на нее в ответ, поднося напиток к губам и делая глоток. Его шея кажется длиннее теперь, когда грудь обнажена, когда он откидывает голову назад, чтобы прислонить к губам стакан, и Тэхен спрашивает себя, выглядел бы он еще лучше, если бы выгнул спину и застонал. — Не дразни, — рычит Чонгук, и это звучит почти как предупреждение. Этот звук снова заставляет Тэхена задуматься: а что, если она будет — если будет дразнить, — что тогда Чонгук сделает? Он видит, как движется затылок Джулии, слышит четкий влажный звук, с которым она на него насаживается, замечает рваность в дыхании Чонгука — замечает, как на секунду его грудь застывает на месте, наполняясь воздухом. Тэхен хочет скрестить ноги, но боится, что это вызовет тесноту, которой будет труднее сопротивляться, и его бедра просто-напросто подадутся навстречу; он не настолько доверяет собственным гормонам, чтобы сделать трение настолько ощутимым, достигаемым. Бедра Чонгука движутся, он позволяет себе негромко хмыкнуть. — Блять, как же хорошо ты работаешь языком, — она издает какой-то звук, смещается на коленях. Тэхен предполагает, что должен пялиться на ее задницу, выставленную напоказ и подчеркнутую позой, в которой она сидит — опираясь на икры и выгибая спину, чтобы дотянуться до Чонгука. Вместо этого он сосредоточен на малейшем движении бедер Чонгука, на обнаженной коже его живота и груди, на мышце, выпирающей на предплечье руки — и на той, что сводит его челюсть. Чонгук, однако, наблюдает, как Джулия дрожит на коленях, как сжимает бедра — так же, как Тэхен хочет сжать свои. — Тебя это заводит, да? Ты всегда так хочешь мой член в рот… — Чонгук допивает напиток и откатывает от себя стакан; тот падает с глухим стуком на ковер. Он садится, проводит пальцами по ее волосам. — И он смотрит, — взгляд Чонгука поднимается, и сердце Тэхена в груди перестает биться. Чонгук высовывает язык, смачивает губы. Потом ухмыляется, удерживая взгляд Тэхена своими отвратительными, неотразимыми глазами, и добавляет: — Он смотрит на тебя, крошка. Готов поспорить, тебе не терпится показать ему, как хорошо ты на мне скачешь. Готов поспорить, он будет представлять себя. Дерьмо. Дерьмодерьмодерьмо. Его рот полон греха, а его слова звучат двусмысленно: оставляют столько простора — слишком много простора, — для интерпретации. Горло Тэхена против его воли сжимается. Чонгук крепко стискивает ее волосы пальцами и отстраняет ее от себя. Тэхен не видит ее лица — только лицо Чонгука, когда тот смотрит на нее сверху вниз, снова и снова ухмыляясь. — Готова быть сверху, детка? Пальцы Джулии стискивают его бедра. — Пожалуйста, — хрипло просит. — Иди ко мне, — Чонгук почти успокаивает ее голосом. Она поднимается на ноги, сбрасывает белье на пол и вылезает из него. Он выуживает из штанов бумажник — тонко отделанный, от Louis Vuitton. Достает упаковку с презервативом и небрежно отбрасывает бумажник в сторону; глаза на мгновение мажут по Тэхену, тогда как сам Тэхен не сводит с него глаз. Джулия молча берет из его рук презерватив — легко и удобно седлает его бедра, и Тэхен думает про себя, занимается ли Чонгук когда-нибудь сексом без одежды. Кажется, Джулия не против, чтобы на нем оставались штаны, пока ее бедра — на его бедрах. Она, скрытая от взгляда Тэхена, растягивает презерватив вокруг члена Чонгука; пальцы остаются там же, поглаживая плоть, и она окидывает ее кратким, сосредоточенным взглядом, прежде чем взгляд ползет по Чонгуку вверх — широко распахнутый, влажный и потемневший из-за возбуждения. — Можно? — спрашивает на выдохе. Чонгук кивает. — Конечно, — шепчет ей. Она хватает его член, приподнимаясь на коленях, и теперь Тэхен видит пространство между ее ног. Он видит ее руку, сжимающую член, осторожно прижимающую его к себе, пока вторая хватается за его обнаженное плечо. Она опускается на него медленно — так нервирующе, удручающе медленно, что к тому моменту, как она оказывается на нем задницей, бедра Тэхена уже ходят ходуном. Ее рот широко распахнут, и она очень тихо ахает. Чонгук снова откидывается назад, опираясь на одну руку, другой поглаживает ее бедро. — Двигайся, — коротко и мрачно, и она двигается. Приподнимает бедра и снова на него насаживается — снова и снова, пока, наконец, не скачет на нем. Готов поспорить, он будет представлять себя. Тэхен сглатывает. Член Чонгука длинный, крепкий и наверняка растягивает ее изнутри, и она стонет — ей это нравится; она двигается уверенно и жадно, и Тэхен едва может на это смотреть. В этот раз все сложнее — намного сложнее, когда Чонгук, блять, смотрит на него. Похотливыми, темными глазами смотрит на Тэхена, пока Джулия сжимается вокруг него — пока выгибает шею, спину, касается грудью его груди. Ее глаза зажмурены, а его — широко распахнуты, и Тэхен с силой закусывает губу. Его ладони на коленях, и он с такой силой сжимает их, что наверняка будут синяки. На нем легко оставить синяки. Они остались на его спине, когда Чонгук вжимал его в хранилище с продуктами — когда был на нем, настолько близко, что Тэхен чувствовал его бедра. Те самые бедра, которые Джулия использует для опоры, пока на нем скачет. — Ты такая мокрая, — выдыхает Чонгук. Джулия обнимает его за плечи, наклоняет голову. Она хочет встретиться с ним взглядом, и он позволяет ей, отрывая глаза от Тэхена и перехватывая жаждущий взгляд своей девушки. — Все для тебя, — шепчет она, приближая свой лоб к его лбу — так, чтобы произнести эти слова прямо ему в рот, и это — первое из сказанного, что не предназначено Тэхену, но он все равно слышит. Он слышит их дыхание — тяжелое и становящееся только тяжелее. Он видит, как она двигается — видит систематичные, опытные подмахивания ее бедер и то, как ее пальцы цепляются за его плечи. Чонгук нарочито медленно скользит руками по ее бедрам — ласкает, стискивает ее плоть так, словно она принадлежит ему, и, откровенно говоря, Тэхену кажется, что так оно и есть — из-за того, как она на нем двигается, как зовет его по имени и особенно из-за того, как смотрит на него. Его ладони тянутся к ее заднице и сжимают обе ягодицы одновременно, заставляя ее двигаться в определенном темпе, удерживая ее, и Тэхен наблюдает, как ее кожа вдавливается под тонкими кистями его рук. Он думает о том, что, блять, с ним не так — какого черта он куда больше сосредоточен на тыльной стороне рук Чонгука, чем на упругих женских ягодицах. У Чонгука такой вид, будто для него естественно испытывать наслаждение — уверенный и доминирующий даже в том, как он сидит, в том, как он, кажется, контролирует ее одним своим взглядом, в том, как заставляет Тэхена прерывисто дышать всякий раз, как дразнит, глядя в его сторону. Тэхен делает вывод, что ему идет — идет испытывать наслаждение, — но все же он по-прежнему слишком собранный; не настолько, как какое-то время назад, но и близко не столь потерявший контроль, как седлающая его Джулия. Он посасывает ее шею — с той стороны, где оставил отметину, — дразнит грудь своим ртом, используя язык и зубы. Она стонет, впивается ногтями в его затылок, и он на нее шипит, сильнее стискивая задницу как бы в знак предупреждения. Взгляд Чонгука устремляется к Тэхену в тот момент, когда он совершенно явно перестраивается на диване. Волосы лезут на глаза, наказывая и дразня, рот дергается. Он ухмыляется и отводит взгляд, приподнимая Джулию, а затем выскальзывает из нее. Она скулит, кладет обе ладони ему на грудь. — Чонгук, — ее голос дрожит, как и ее бедра, когда она садится на колени. — Терпение, — цыкает Чонгук с упреком. — Посиди так ради меня, детка. — Почему? — она снова хнычет, но остается на месте, когда рука Чонгука опускается — он проводит пальцами по ее пупку, легко и невесомо, и она слегка отдергивается от его прикосновения. Он вжимает в нее руку — прямо между ног, — и проскальзывает внутрь пальцем. — Ты сегодня и впрямь чертовски мокрая, — рычит он, и она выдыхает, хватаясь за его плечи; ее бедра инстинктивно толкаются в его руку. Он отстраняется, вытаскивая из нее палец, и она как будто вот-вот готова закатить истерику у него на коленях, но через секунду он проникает пальцем в ее заднее отверстие. Она давится воздухом, пальцы вонзаются в его кожу, бедра дергаются вперед, почти касаясь его груди. — Чонгук, — она вздрагивает, запыхавшаяся, растрепанная — кусает губы, когда на них появляется взволнованная улыбка. — Достаточно мокрая, чтобы я трахнул тебя в задницу, — добавляет Чонгук, встречаясь глазами с глазами Тэхена — широко распахнутыми, выпученными: его колени ходят ходуном, челюсти расслаблены, губы приоткрыты. О господи. Огосподиогосподиогосподи. Чон Чонгук — просто-напросто жесток. — Ты этого хочешь, детка? Он трется о нее большим пальцем и скользит костяшками пальцев по ее спине, и она, блять, опускается на него, позволяя своим бедрам мягко, осторожно отодвинуться назад, толкнуться в его пальцы. — Да, — выдавливает она, и в том, как она это произносит, слышится нечто первобытное. Она насаживается на него, погружает его в себя, и глаза Тэхена, наконец, прикованы к ней — к тому факту, что ей как будто дискомфортно с какую-то наносекунду, но потом она наслаждается, потираясь о блестящие пальцы Чонгука, пока тот собирает больше ее естественной влаги и проникает вторым пальцем. С ее губ слетает звук, но она не останавливается — даже не делает паузу. — Вот так, — бормочет Чонгук. — Насадись на мои пальцы. Она стонет, и он добавляет третий — тот, что с кольцом. Тэхен сглатывает, давится воздухом. Его колено сходит с ума, и он не уверен, что в этот момент может нормально дышать. Он ненавидит Чонгука, это точно, но и себя слегка ненавидит тоже, потому что его гребаное тело покалывает, а чертовы мысли плывут в степи, слишком далекие от того, где им положено быть. Его вообще не должно здесь быть — не должно. Но Ву-Ву был так счастлив из-за той игрушки… Джиу обняла его. Она его поблагодарила. — Ты готова? — Чонгук наклоняется к ней, шепчет ей на ухо, и она не видит, как его темные глаза на короткую секунду устремляются на Тэхена. — Да, — шипит. Его ладонь со шлепком приземляется на ее задницу. — Опустись на колени, — указывает он, и ей требуется лишь мгновение, прежде чем надуть губы и слезть с его бедер, перемещаясь на кровать. Она впервые за все время оказывается лицом к лицу с Тэхеном, и он убеждается, что их взгляды встречаются — убеждается, что он смотрит на нее, облизывая губы. Ясно дает понять, что считает ее завораживающей — достойной, чтобы на нее смотрели каждую секунду, — и потом Чонгук давит ей на затылок, отчего она прижимается щекой к матрасу, и Тэхен отводит взгляд. Ее руки вытянуты перед ней, лицо утыкается в одеяло, и Чонгук, который направляет ее тонкими прикосновениями, встает позади на колени. Он берет ее за лодыжки, раздвигает их сильнее, проводит по спине ладонью, крепко стискивает бедра. Глаза Тэхена прикованы к его движениям, когда Чонгук исследует ее тело пальцами, а потом обхватывает член рукой, прижимается к ней головкой и слегка толкается, проникая внутрь. Зубы Тэхена сжимаются с такой силой, что вот-вот сломаются. Он слишком сосредоточен на этом — на том факте, что Чонгук толкается членом в ее задницу, — чтобы заметить, что тот смотрит на него; темные глаза блестят поверх изгиба губ — страстно, злобно и, ох, как же самодовольно. — Знаешь, в нее ведь еще можно вставить. Глаза Тэхена мечутся к нему, голова дергается так быстро, что он мысленно дает себе пощечину — и смотрит, абсолютно ошарашенный, разинув рот. Он хочет что-то ответить, но нужно вдыхать, чтобы издавать звуки, а его легкие отказывают ему, и мозг — тоже, — даже хуже, чем его гормоны. Он не может выдавить даже междометие. Не может озвучить даже что-то наподобие «пошел ты». Они никогда не обращаются к нему в процессе — они говорят о нем, о том факте, что он смотрит, но никогда не заговаривают с ним — они просто не могут; никто не предупреждал его, что они заговорят, что Чонгук — без рубашки, до упора загнав в нее свой член — будет смотреть на него, говорить с ним этим севшим, грубым голосом и с этой своей ужасной, дразнящей ухмылкой. Чонгук все еще внутри нее, и Тэхен не уверен, ждет ли он, пока она приспособится, или пока Тэхен ответит. Его голова склоняется набок, и улыбка на его губах вдруг становится совершенно злой, отчего Тэхена пробивает холодный пот, а сердце начинает тяжело вколачивать удары в ребра. — Хочешь присоединиться, красивый мальчик? — спрашивает. Он спрашивает, а Тэхен почти готов убежать, но не делает этого. — Чонгук, — Джулия зовет его, прижимаясь щекой к кровати. — Трахни меня уже, прошу… Я хочу тебя. Она подается бедрами назад, и Чонгук косится на нее — хватает ее, удерживая на месте. — Терпение, я сказал. Он откидывает с глаз челку и снова смотрит на Тэхена, его фактурные черты вновь выражают садистское удовлетворение. — Хочешь хотя бы прикоснуться к себе, красивый мальчик? И он прикасается — Господь, он прикасается так отчаянно. Его член ноет в штанах, и это ощущение становится лишь хуже и хуже с каждым слогом, что срывается с губ Чонгука. Красивый мальчик. Если он назовет его так еще раз, он взорвется. — Да ладно, я даже отсюда вижу твой стояк. Можешь сделать это, если хочешь, — продолжает Чонгук, кивая на его пах, и ладонь Тэхена инстинктивно ложится сверху в попытке скрыть его от проницательных глаз — он шипит, когда слегка касается себя. Что-то во взгляде Чонгука вспыхивает. — Ну же, — он бросает вызов. Тэхен качает головой, но рука так и чешется. — Знаешь, — голова Чонгука наклоняется в сторону — он снова выглядит ленивым, ленивым, дразнящим и слишком, вашу мать, самодовольным. — Я не сдвинусь с места, пока ты этого не сделаешь, — Джулия снова хнычет, сгребая пальцами ткань простыни, сминая ее в кулаках до белеющих костяшек. Губы Чонгука кривятся и чуть надуваются — он опускает ладони на поясницу своей девушки, скользит ими вдоль, нажимает на ямочки. — Ты поступаешь жестоко с нашей возбужденной Джулией. — Тэхен, пожалуйста, — она стонет как по команде, и его имя кажется неправильным в таком контексте. Чонгук изгибает брови — собственные руки крепко сжимают ее тело, и ему, должно быть, тоже требуется много силы воли. И все-таки он умудряется дразнить. — Ты заставил ее умолять, — отмечает он. Тэхен очень четко ощущает руку на своей промежности. Она теплая, и член под ней дергается. Он в шаге от того, чтобы толкнуться в нее бедрами, и у него такой стояк, что становится больно. Более того, он читает в глазах Чонгука вызов и видит в них сомнение. Как бы провокационно он себя ни вел, Тэхен знает: Чонгук скорее всего не верит, что его убеждение сработает. — Брюки, должно быть, давят — наверняка это напрягает, — продолжает Чонгук. Он смеется на ним — над его ханжеством или над чем-то еще, над какой-то шуткой, которую разыграл в своей голове, и Джулия под ним стонет. — Чонгук, — чуть не плачет она. Он качает головой, поворачиваясь к ней, стискивает ее бедра. Готовится, и ухмылка на его блядском рту так чертовски раздражает. Тэхен почти уверен, что все его нейронные клетки испарились, когда расстегивает пуговицу на штанах и тянет молнию вниз. Улыбка Чонгука вздрагивает, на мгновение он замирает, а затем взгляд снова обращается к Тэхену, и тот не отводит глаза. Он смотрит Чонгуку в лицо, когда длинные пальцы проникают под белье и достают член. Челюсть Чонгука дергается, сжимается. Веки опускаются, когда зрачки мажут по нему — опускаются к его ладони, что теперь обхватывает член. Тэхен шипит, вздыхает, наконец, испытывая некоторое физическое облегчение. Его веки тоже опускаются, отзеркаливая взгляд Чонгука, затем взгляд снова возвращается к его лицу — губы размыкаются, язык высовывается на секунду. Он не может сдержаться — слишком далеко зашел, чтобы теперь переживать. Чонгук изо всех сил старается не сглотнуть — вновь выдавливает на лице улыбку, и она так сильно злит Тэхена. — Вот так, — мягко, ласково говорит Чонгук. Он хватает Джулию за таз, наконец, двигая бедрами — так медленно, что она удовлетворенно хнычет. — Да, ты обрадовал мою девочку. Ну же, продолжай, красивый мальчик… — от ласкового обращения глаза Тэхена сужаются — он приостанавливается, поднимает руку и, глядя на Чонгука в упор, темными, дразнящими глазами, медленно проводит прямо по ладони языком. Бедра Чонгука толкаются в Джулию, прищуренные глаза вспыхивают, когда Тэхен снова тянется к себе, обхватывает влажной ладонью свой член и скользит. Как же ему хорошо. Потрясающе. Его прошивает волна — обжигающая и живая, она струится по его коже и под ней, разжигая внутри него пламя — прямо внизу его живота; эта волна разносится вместе с кровью, и она начинается и заканчивается в горящих глазах Чонгука, которые не отрываются от него, пока он к себе прикасается. Это — волнение, не знакомый ему адреналин, смешанный с вызовом, своего рода негласный поединок, в котором он обречен на поражение, потому что — как бы сильно он ни удивил Чонгука, — он зашел слишком далеко уже тем, что находится в его присутствии. Он не хочет на этом концентрироваться — не сейчас. Вместо этого он концентрируется на наслаждении, концентрируется на Чонгуке. На его лице, глазах, губах, подбородке. На его теле, руках, груди, животе. На том, как он двигается — на том, как говорит. И сейчас он говорит — говорит с Тэхеном: — Ты задаешь темп, — не сводя глаз с его руки, что движется по всей длине. Его пальцы такие тонкие, длинные, изящные. Даже его руки красивы — им не следует быть такими. Им не следует, однако они красивы, и он хочет наказать его за это. — Просто чтобы ты знал, ей нравится быстро. Тэхен слушает. Глаза прищурены, одна рука с силой вцепилась в ближайшую подушку; он кусает губу и тянет ее зубами, задает темп, дрочит, и Чонгук… теперь наблюдает он. Он вынужден — чтобы соответствовать темпу, и он соответствует. Тем же быстрым движением, каким Тэхен двигает запястьем, Чонгук входит в Джулию — неумолимо и до основания. Тэхен снова его ненавидит. Ненавидит его, потому что Джулия стонет, а он спрашивает себя «почему»? Насколько это удобно — не говоря уже об удовольствии, — когда тебе вставляют что-то в задницу; как это ощущается? Если один палец? Два, три, целый член? Бедра Чонгука толкаются в нее, стукаются о ее бедра и задницу, и каждый раз, как он делает толчок, каждый раз кулак Тэхена достигает головки члена. Он тяжело дышит. Он дышит так тяжело, что его сердце вот-вот выскочит из груди. — Быстрее, — стонет Джулия, и он благодарен, потому что ему нужно двигаться быстрее, иначе он лопнет. — Быстрее, — повторяет Чонгук, на секунду отрывая взгляд от движений Тэхена и глядя ему в лицо. Его глаза застывают на Тэхене, смотрят, и Тэхен отчаянно хочет знать, о чем он думает. В этот момент сам Тэхен думать не способен. Он лишь двигается, сжимает кулак и периодически давит кончиком большого пальца на щель — и видит, как рука Чонгука тянется к бедрам Джулии, скользит ей между ног и застывает там, потирая. Бедра Тэхена елозят на диване — неважно, как сильно он хочет сохранить в себе хоть каплю уязвимости и беспомощности, спрятать от любопытных чонгуковых глаз. Он не может. Он давно пропал. Он трахает себя кулаком и так сильно кусает губу, что кожа трескается, но он не станет — он отказывается, он совершенно точно отказывается издать хотя бы звук. Чонгук хочет слышать его. Он знает, что Тэхен будет ненавидеть себя, если рот его предаст — если он застонет, — и он считает это надлежащим наказанием для него — за то, что он такой, за то, что выглядит так. Он — Ким, и он беден, и он мужчина, и он красив. Красив, когда возбужден — даже слишком; тонкие темные брови сходятся вместе, на лбу складки, губы побелели. Его глаза охвачены диким огнем и такие уязвимые, что Чонгук двигается взад-вперед. — Кончишь для меня? — спрашивает он, и потом он поворачивается к Джулии. К Джулии. Джулия. Он хочет увидеть, как кончает Джулия. — Кончи для меня. Джулия. Джулия. Тэхен себе напоминает. Он хочет видеть, как для него кончит Джулия. И все-таки… И все-таки. Его бедра рвано дергаются, рука движется по члену так быстро и с таким отчаянием — на губах почти выступает кровь, и он смотрит на Чонгука. Чонгук, Чонгук, гребаный Чонгук. И он кончает для него — кончает с придушенным, сдавленным звуком, кончает так, что на короткое мгновение теряет фокус. Он брызгает в руке, кулак все еще быстро движется, но замедляется, когда он достигает пика, пачкая рубашку — только вот ему плевать; ему так чертовски хорошо. Несколько коротких мгновений он не чувствует свои конечности. Наверное, Джулия кончает тоже, потому что Чонгук говорит: — Да… Да, вот так. Хорошая девочка. Она стонет, тянет его имя, сминает в кулаках постельное белье. На самом деле, Тэхену все равно. Он выдохся, он пытается отдышаться и успокоить сердце; грудь вздымается и опускается при каждом вдохе. Чонгук кончает тоже, вжимаясь бедрами в Джулию и красиво меняясь в лице; черты напрягаются, голова откинута назад. Он издает звук — хриплый стон, — но этого и близко недостаточно: и близко недостаточно к тому, что хочет услышать от него Тэхен. Он выскальзывает из Джулии и встает на ноги, стягивает с себя презерватив и идет в ванную. Джулия оседает на кровати, вытягивается. Ее бедра дрожат от толчков, она стонет в простыни, ощупывая их руками. — Господи, я неделю не смогу сидеть. Она выглядит уставшей — слишком уставшей, чтобы заговорить с Тэхеном, хотя бы потому, что с ним ей пришлось бы притворяться, и он благодарен ей за это; он тоже не в силах с ней говорить. Он слишком смущен, слишком измотан, слишком вернулся обратно на землю — чувствует, как сперма, пачкающая его рубашку, впитывается в кожу. Он чувствует себя грязным — он грязный и есть. А еще он идиот. Он не понимает, что сделал — почему он это сделал. И он суетится. Натягивает штаны обратно, трясущимися пальцами застегивает пуговицу, и, Иисусе… он в панике. Что подумала бы его сестра? У него на руке запах спермы, пятна от нее остались на рубашке. Что он натворил? Что он натворил? Он паникует, и в этот момент Чонгук выходит из ванной комнаты. Он не готов смотреть ему в лицо — совсем; мало того, что его грудь обнажена, но когда Тэхен поднимается на ноги, он стоит перед ним — во всей своей обнаженной до пояса, жестокой красе. — Вот, — протягивает деньги, почти сует пачку ему в руку; эмоции на его лице исчезли и сменились холодной нейтральностью — по иронии судьбы, настолько ощутимой, что это почти причиняет боль. Пальцы Тэхена обхватывают чужие пальцы, и Чонгук так быстро отдергивает руку, что деньги чуть не падают на пол между ними. — И вот еще, — добавляет, в этот раз пихая ему в руки рубашку — ту, которая была на нем и которую он сбросил на пол. — На этой нет спермы, — поясняет он, хоть и с явным равнодушием, а затем отступает, и Тэхен думает, что это хорошо — хорошо, потому что ему не следует стоять к нему так близко полуголым. Но когда он сжимает чужую рубашку в руке, его рот приоткрывается, готовый заикаться. Ты уверен? хочет он спросить, потому что это наверняка дорогая, брендовая вещь — самая дорогая из всех, которую он, вероятно, когда-либо держал в руках. Я ее верну, хочет он сказать, потому что это то, что нужно сказать. Спасибо, потому что ему следует быть благодарным. Вместо этого его глупый рот говорит другое — задает вопрос, который вертелся в его голове с той самой секунды, когда Чонгук вошел в комнату, очевидно злясь. — Ты в порядке? — спрашивает Тэхен, и голова Чонгука дергается в его сторону. Джулия поднимает голову с кровати, глаза устремляются к ним, но она молчит. — В порядке ли я? — рычит Чонгук, делает к Тэхену шаг, и тот моментально на шаг отступает. — В порядке ли я? — он смеется, невесело и холодно, и Тэхен вздрагивает. — Убирайся отсюда нахрен, Ким. И Тэхен убирается — мнется, выжидает секунду, в которую их глаза встречаются, и его сердце из-за этого трепещет, но он в самом деле уходит. В лифте стягивает с себя рубашку, вытирается, надевает рубашку Чонгуку — тонкую на ощупь, пахнущую им, которую он снимает, едва заходит в дом; он ложится в постель, но не смыкает глаз до раннего утра.

***

— Чонгук-и! Эй, как ты? — Чонгук знает этот голос — узнает его в ту же секунду, как тот достигает его слуха, хоть он и не ожидает услышать его здесь сейчас, в паре кварталов от отеля The Executive Tower, где его ждут. Он не ожидает, что голос будет звучать так — взволнованно и радостно. Все становится ясно, когда он ее видит — как она висит на каком-то смутно знакомом типе; ее руки раскинуты вдоль его тела, ноги заплетаются, платье неприлично высоко задрано на бедрах. Чонгук недолго размышляет, не мог ли видеть этого парня с Каем, и у него вдруг кровь стынет в жилах. Все становится ясно, когда он видит ее глаза — зрачки расширены и полностью скрылись под веками, не способные сфокусироваться. — Кло, — обращается он к ней, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Взгляд падает на руку типа, которой он обхватывает ее бедра и которая прижата близко к ее тазу, и Чонгуку хочется размозжить ему череп. — Что ты приняла? Она небрежно машет рукой вокруг себя и вкладывает в это движение столько силы, что чуть не спотыкается — он бросается к ней, наплевав на хватку мужчины. Обхватывает рукой ее запястье, успокаивая, сжимает просто для того, чтобы дать ей какое-то ощущение его присутствия, потому что, хоть она и говорит с ним, он не уверен, что она осознает, что он здесь. — Ничего нового, ничего… нового… — на этих словах она чуть оседает, и он тянет ее на себя, пока она не выскальзывает из чужих объятий, вынужденная поддерживать себя, положив ладонь ему на грудь. — Что ты делаешь здесь в такой час, Чонгук-а? — Встречаюсь с Джулией, — отвечает он — быстро и просто. Стискивает ее руку, вновь пытаясь ее разговорить. — Кло, ответь мне — что ты приняла, а? — голос ласковый, неторопливый. Она бесцеремонно и быстро ударяет его в грудь. — Ничего нового! — настаивает. Она не смотрит на него — она вообще ни на кого не смотрит. Ее язык высовывается, смачивает губы, и это привлекает внимание Чонгука. Ее губы настолько сухие, что шелушатся. — Эй, а знаешь, из нового я узнала кое-что сегодня… Сокджин спит с женщиной старше него за деньги. Помнишь Сокджина? Ну этого, святошу… — на этих словах она смеется, последнее слово скорее выплевывая — то ее оскорбляет. Она хихикает, и звук выходит громким, отрывистым, сдавленным и таким язвительным, что доставляет ему физическую боль. — Ну и вот, он трахает старую каргу за деньги. Чонгук поворачивается к типу рядом с ней, пытаясь оценить, не смущает ли его, что она говорит о другом мужчине, но теперь, видя его вблизи, он убеждается, что видел его с Каем. Он усиливает хватку, крепче сжимает ее запястье, тянет за собой. — Кло, пойдем со мной домой, — он просит — тихо и сквозь зубы, но это лишь побуждает ее попытаться отстраниться. Она слишком слаба, чтобы ее попытка увенчалась успехом; ее конечности совершенно бесполезны. Она трясется всем телом — как ребенок, закативший истерику. — Я думала, у тебя там намечается что-то с Джулией, — она не просто говорит, но хмыкает. Ее смешок звучит так, будто одна только мысль о том, чтобы иметь что-то с Джулией, просто смешна; она откидывает голову назад, и звук тут же затихает. Она стонет — скулит, что почти явно указывает на боль, и Чонгук снова тянет ее за собой. — Это может подождать, и она может подождать. Пошли со мной, — и Чонгук действительно так думает: Джулия подождет. Тэхен подождет. Джулии с ним и без Чонгука достаточно весело, так что ему плевать. — Но мне надо в Озон, Сокджин хотел поговорить… — теперь она смеется самой себе, обнажая зубы. Во рту слишком много слюны, глаза влажные и блестящие. — Думаешь, он хочет на меня наехать? Чонгук сжимает зубы, стискивает челюсть. — Кажется, ты пообещала отцу, что больше не заговоришь с Джином, Кло. Кло фыркает, смотрит на него с такой осознанной злостью, что это заставляет его чуть отстраниться, так что, когда она снова пытается сбросить с себя его руку, он позволяет. — А ты два года назад пообещал мне, что не позволишь ему снова причинить мне боль, Чонгук, но у меня все еще фингалы под глазами. Его рот приоткрывается, но тут же смыкается вновь. Он молчит — теряет дар речи на достаточно долгие секунды, чтобы она отступила на несколько шагов назад, обратно в объятия типа, который поддерживает ее, когда Чонгуку не удается удержать ее в своих руках. Ее взгляд, обращенный на него, смягчается, в глазах появляется влажный блеск. В его голосе — выдох, мольба. — Кло… — пытается он. Однако она не позволяет ему продолжить. — Уходи, Чонгук. Я тебя не виню. Но он не уходит — остается на месте. Вскоре уходит она, и все, что он может — смотреть, как мужчина уводит ее прочь, и надеяться, что Сокджин найдет ее, поговорит с ней, даже вопреки желаниям их отца. И когда она, наконец, полностью исчезает из поля его зрения, он действительно уходит — но не раньше, чем выбрасывает собственную беспомощность в ближайшую мусорную урну, разбивая ее на части: кусочек за кусочком.