Сегодня будет солнечно

Джиу почувствовала, что что-то не так, едва услышала первый толчок. Она поморщилась и вздрогнула, зажмурила глаза, с губ сорвался раздраженный вздох, но на этом — все. Она продолжила уборку — так же тщательно, если не с большим усердием, скребла полку, вдруг охваченная желанием как можно скорее уйти. Однако ей еще предстояло закончить с комнатой, а та была сравнительно огромной. Честно говоря, в доме Чонов все огромно. Он источает обилие — роскошный, излишне громадный и сверкающий; некоторые детали интерьера сложные и утонченные, в то время как другие стильные на современный лад, но при этом броские: каждая имеет свою особую красоту в качестве отдельного элемента или предмета мебели, но вместе они выглядят негармонично и безвкусно. Все это наводит Джиу на мысль о том, что у старшего Чона исключительно маленький член. Как только он входит, она напрягается, потому что — даже стоя к нему спиной, — слышит, что его шаги неуклюжие и нескоординированные. Ей вполне достаточно своих ушей, чтобы распознать пьяного человека: опыт научил. Итак, она это знает — и, едва он входит, убеждается все больше. Она всю жизнь работает в домах, относящихся к Мажорвиллю — особенно в тех, у чьих владельцев, как она подозревает, крошечные пенисы и уязвленное эго. От таких мужчин, как Чон, разит вседозволенностью. Из-за их имущества, из-за поведения, остающегося безнаказанным, из-за людей, которых он может купить — и он может купить её. И сегодня — в тот самый момент, когда она заметила его присутствие, — по ее спине пробежала дрожь. Она не совсем помнит, что произошло. Он встал прямо позади нее, и она вздрогнула — а когда инстинктивно развернулась, раздался удар, и ее пальцы на долю секунду разжались, и этой секунды хватило, чтобы какой-то элемент интерьера выпал у нее из рук. Она оказалась лицом к лицу с высоким мужчиной — его глаза были налиты кровью и расфокусированы. За этим последовала пощечина — было жутко, насколько легко ее звук отскочил от стен, знакомый этой комнате. Вот он крепко сжимает ее локоть и приближается к ее лицу, его зрачки расширяются все сильнее, ноздри раздуваются, а рот рычит, кривясь в уродливой гримасе ярости; она в ужасе — чистый, обжигающий страх разносится в крови, сердце в груди колотится в устойчивом, учащенном ритме. Ее голова повернута в сторону, автоматически направленная силой пощечины, и не двигается. Ее дыхание — единственное свидетельство того, что что-то не так. Она знает: нужно сохранять спокойствие. Она напугана и знает это, но вот он не должен знать. Он на многое имеет право, но не на ее страх, и она не даст старику к нему доступ — она знает, что это лишь сильнее разозлит его, подстрекнет его, заставит его сделать с ней что-то похуже, снова ее ударить. Ее пальцы дрожат — как и губы, — но, к счастью, ее тело остается неподвижным. Его пальцы сжимаются вокруг ее руки с такой злобой, что, будь он немного трезвее, ее кость могла бы треснуть. Он использует всю силу своей хватки, чтобы встряхнуть ее, и все ее тело движется по инерции, повинуясь его пьяному движению. Он называет какое-то число — выплевывает его невнятно и зло, с покрасневшим лицом: число, которое она забывает тут же. — Вот, во сколько обошелся твой чертов косяк! Это его вина. Он подкрался к ней — напугал ее. Она этого не говорит — никогда бы не сказала. — Простите, — отвечает она осторожно, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал ее волнения — но язык кажется невероятно сухим, когда касается нёба, и она боится, что это заметно. Он это вряд ли заметил, раз снова ее встряхивает. — Неуклюжая сука… — фыркает, и отвращение в его голосе столь же очевидно, сколь и его опьянение. — Твое «простите» не вернет мне потраченных денег! — Я… — Либо ты уходишь без оплаты, либо… — ее глаза закрываются прежде, чем он заканчивает, и одна слеза скатывается по щеке мимо пересохших губ — те побелели и сжаты в тонкую линию, которая чуть не исчезает совсем. Она не знает, в какой момент в ее глазах собрались слезы, но это и неважно. Сердце долбит о грудную клетку, вот-вот разорвется — оно проваливается вместе с ее спиной, когда он толкает ее, отчего она спотыкается, вжатая в стену. Она знает конец предложения еще до того, как он открывает свой скалящийся, перекошенный от злости рот и договаривает: — … нам придется найти другой способ, чтобы ты оплатила ущерб. Ее по-прежнему душат рыдания, когда он набрасывается на нее, как стервятник на свою жалкую добычу. Последняя надежда тает, когда слова достигают ее ушей, и дыхание полностью обрывается, оставляя грудную клетку пустой. Ее грудь смыкается, сжимая сердце — внутренности, — и она так отчаянно втягивает воздух, что чуть не кашляет. Она качает головой, и слово «нет» звучит как мантра на ее губах — хотя она не уверена, шепчет ли это вслух или проговаривает про себя. Она делала всякое, и ей всякое предлагали — и она соглашалась, лишь бы на столе была еда, лишь бы было, чем платить за квартиру; она делала все. Но она не может, просто физически не может делать это с ним — не тогда, когда от одной мысли о нем ее тошнит, когда даже сейчас она ощущает подступающую к горлу желчь. Она боится, что если он к ней притронется, ее вырвет, и она вернется домой без денег и без работы. Его рука тянется к ней — она не смотрит на нее, но чувствует. С такой силой вжимается в стену, что на мгновение слепо надеется, что та дематериализуется и позволит ей провалиться сквозь нее, поглощая ее целиком. Естественно, этого не происходит. Но и он к ней не притрагивается. — Оставь ее в покое. Голос ледяной и почти твердый — по крайней мере, достаточно твердый для нее, — и он звучит рядом. Ее глаза инстинктивно открываются, и Чонгук стоит там — и она ни разу, никогда, даже в самых смелых мечтах, в которых она — всемирно известная миллиардерша, не представляла, что может быть рада видеть Чона Чонгука. Он стоит поблизости в обычной белой футболке, скрестив руки на груди; на суровом лице непроницаемое выражение, взгляд направлен на отца. Она никогда не видела, чтобы он был одет так небрежно и проявлял столь яркие эмоции, но, хотя их мало, и они довольно скудные, однако они есть. Ей не удается распознать их — может быть, она их никогда не испытывала, может быть, у них даже нет названия, — но его глаза выдают что-то, и в этом чем-то, что просачивается от него к Чону-старшему, есть что-то яростное. — Не суй нос не в свое гребаное дело, Чонгук, — невнятно рычит его отец, его глаза сосредоточены на Джиу. Он пытается сделать шаг к ней, спотыкается, протягивает руку, чтобы опереться о нее и удержать себя, громко и отрывисто ударяет ей о стену, отчего эхо проносится прямо у ее головы. Она отшатывается, плечи вздрагивают и остаются в таком положении, готовые прикрыть бесполезным щитом. — Это мое дело, — убежденно цедит Чонгук сквозь зубы, отчего под кожей двигаются желваки. Он делает шаг вперед, разжимает руки. — Отвали от нее. Он тянется вперед и хватает отца за плечо, но тот грубо отмахивается от прикосновения, еще сильнее подаваясь корпусом вперед из-за силы своего движения. Другая его рука поднимается и хватает Джиу за талию, впивается в ее плоть. Он прикасается к ней не столько, чтобы прикоснуться, сколько в попытке удержаться на ногах, но ощущение его тепла на ней заставляет ее сердце учащенно биться, скручиваться из-за отвращения спиралью. Она хочет, чтобы он исчез — исчезисчезисчез. Она тянет воздух носом и почти задыхается. — Отправляйся в свою комнату, неблагодарный ты кусок дерьма… — он приближается к Джиу — его тело приближается к ней, — лицо опасно вытягивается. Она чувствует запах спиртного в его дыхании, от которого кружится голова. Ее сердце колотится. Тихие слезы свободно текут, смачивая щеки, пока она извивается всем телом. Его рука отрывается от стены, касается ее подбородка, и у нее непреодолимое желание собрать столько слюны, сколько сможет вместить ее пересохшее горло, чтобы плюнуть прямо в его красную, перекошенную физиономию. — Папочка хочет поиграть. Это не вполне доходит до ее ушей — она еще не позволяет себе запаниковать, — как вдруг мужчину отрывают от нее, отталкивая. Теперь Чонгук ближе, стоит почти перед ней, заслоняя ее своим телом. Его кулаки крепко сжаты, костяшки пальцев выпирают, и он стоит, прищурив глаза и широко расставив ноги. — Я сказал, чтобы ты, твою мать, отвалил от нее, — его голос звенит, меняясь до неузнаваемости. Он близок к крику, и теперь, когда он говорит не так ровно, — не так лениво и не так зловеще, — в его гневе слышится что-то странно мелодичное. В его отце только злобная враждебность, когда он справляется с собой, удивляя их всех — даже себя, — и, наконец, выпрямляясь. — Нарываешься на неприятности, малыш, — угроза звучит невнятным шепотом, и, хотя она направлена не на Джиу, все равно вызывает в ней дрожь — заставляет волосы на затылке встать дыбом, и кожа головы теперь кажется холодной, покрытой потной влагой. Его отец подается вперед и отпихивает его, но это бесполезно. Чонгук отвечает ему тем же — толкает его в плечи, но явно осторожничает; толкает просто для того, чтобы оттолкнуть. Его отец спотыкается, рычит — рот уродливо и оскорбительно кривится. Он неуклюже бросается вперед; удар, который он наносит Чонгуку в подбородок, к счастью, пьяный, но не сдерживаемый. — Тебе давно пора спать, Чонгук-и… Когда он снова отводит кулак и замахивается, Чонгук быстро берет его в захват и сжимает. — Не втягивай ее в это, — предупреждает он. Его голос понижается — не из-за сквозящего в нем гнева, но как будто из-за чего-то личного. Другая эмоция — та, что возникла куда раньше, та, что окрашивала радужку его глаз, — пробивается теперь сквозь интонации, вселяя в его тон какую-то болезненную уязвимость; он как будто от нее отмахивается, тряся головой, и тут же толкает отца, в этот раз применяя силу. Его отец теряет равновесие, неуклюже падает на пол — ему подходит, думает Джиу. Чонгук нависает над ним, и прежняя пугающая эмоциональность сменяется грубоватым хладнокровием, снова напоминающим мелодичный возглас: — Ты не хочешь втягивать в это кого-то еще! Сестра Тэхена. Эта мысль мелькает в его голове — мелькает с той секунды, как он увидел ее дрожащей у стены. Она похожа на него — немного: не так красива, не так запоминается, но, все-таки, похожа, — а его отец, он… он не может втянуть в этот кошмар кого-то еще. Он не может втянуть в него сестру Тэхена — и, быть может, для Чонгука слишком поздно защищать свою собственную сестру — самую важную женщину в его жизни, — от омерзительных прихотей его отца, от его безумных выходок, — но еще не поздно защитить сестру Тэхена: и он это сделает. Его отец смотрит на него взглядом, сулящим Чонгуку будущие сожаления, но тот лишь мельком его оглядывает. Он пьян, ему будет трудно встать на ноги без посторонней помощи — но он творил вещи и похуже, когда был еще пьянее, и Чонгуку нужно увести Джиу подальше. Пальцы Чонгука хватают ее за запястье и тянут вверх, пока она в шоке смотрит на него. — Блять, давай же… — бормочет он себе под нос, с силой дергая ее за руку и вынуждая двинуться. Он, вопреки своим намерениям, груб с ней — бесцеремонен; его пальцы слишком жесткие и властные, слишком контролирующие, и ей интересно, обнимал ли он хоть раз кого-то с нежностью — и способен ли на такое вообще. Он ступает длинным, четким шагом, и она послушно следует за ним. Он не оставляет ей особого выбора — тянет за собой в этот мраморный коридор; удары их подошв по дорогому камню разносятся по всему помещению (её — более частые), пока они, наконец, не останавливаются. Она упирается пятками в землю, но, спотыкаясь, все же по инерции делает пару шагов за ним. — По-постой… — умоляет она, заикаясь. Она никогда не заикается — с секунду ненавидит себя за это, но уже в следующую ей становится плевать. Она не может позволить себе об этом беспокоиться, когда он оборачивается — все такой же бесцеремонный, — и устремляет на нее суровый взгляд. — Черт, что? — огрызается, отпуская ее запястье, из-за чего она инстинктивно обхватывает то своими пальцами — трет кожу в бессознательном порыве успокоить ее, и его взгляд тоже падает на ее руку. Его глаза как будто почти смягчаются, а затем снова устремляются на ее лицо — такие же жесткие, как и раньше. — Я не могу… Я не могу позволить себе не закончить смену. Я, Тэ и Ву-Ву… нам всем нужно, чтобы я ее закончила. Чонгук моргает, расширяет глаза. — Ты сейчас серьезно, что ли, твою мать? — взгляд мечется к двери за его спиной. Они оба слышат какую-то возню и шуршащую по полу ткань. — Да, я… Чонгук перебивает, твердо заявляя: — Ты должна бросить работу в нашем доме. — Что?! — выдыхает она резко, втягивая воздух. Ей все еще тяжело дышать, сердце неспокойно бьется. Какие-то секунды назад она была близка к одышке. С рациональной точки зрения, она не удивлена тому, что с ней случилось, но с иррациональной она все еще в шоке. Она собирает мысли в кучу, пытается их озвучить. — Нет, я не могу. Ву-Ву… Чонгук вздыхает, с шумом тянет носом воздух. Он раздражен, и это видно. Он никогда не казался ей терпеливым — и очень маловероятно, что он может оказаться таковым, — но сейчас он пытается рассуждать здраво. — Ты должна уволиться, пока он сам тебя не уволил. Если он тебя вышвырнет, у тебя будет плохая репутация. Если бросишь все сама, будет не так паршиво — нагрузка большая, непредвиденные обстоятельства… Что-нибудь придумаешь. Она качает головой, ее рот на секунду бестолково открывается и закрывается — ей кажется, что она сейчас очень напоминает рыбу. Они не могут ее уволить. — Мне нужны деньги, — говорит она ему, хотя в ее голосе сквозит мольба. — Я никому не скажу, что он меня ударил. Никому, я клянусь… Чонгук моргает, глядя на нее во все глаза, а потом отвечает долгой паузой; глаза закрываются, челюсть смыкается, и он дышит через нос. Когда глаза снова распахиваются, его ответ так и остается неозвученным, так как в этот момент оба больше не слышат шарканье, зато слышат шаги. — Иди, — торопливо приказывает Чонгук. Касается ее плеча, настаивая, но когда та вздрагивает в ответ на прикосновение, тут же опускает руку. — Уходи, сейчас же. Я найду способ заплатить тебе за сегодняшний день позже. Она слушается, уходит. Он закрывает за ней дверь, и она думает, что в каком-то другом мире могла бы сказать ему спасибо.

***

— У тебя еще обед, Тэ? — голос Чимина на том конце звучит четко и знакомо, когда Тэхен прижимает к уху телефон. Он расслабляется на краешке стула, секунду назад чуть сдвинувшись и достав из кармана телефон, и скрещивает ноги. Проглатывает кусок яблока — Чимин всегда ругает его, если Тэхен разговаривает с набитым ртом; «фу, отврат», — говорит ему каждый раз. — Иначе не ответил бы, пупсик. На том конце слышно, как Чимин тяжко вздыхает, и Тэхен с грустью смотрит на недоеденное яблоко в своей руке. Он хочет пообедать. — Не взял бы телефон, даже если это я?! — Не-а, — Тэхен крутит яблоко в руке, тщательно планируя, с какого края надкусить. Если придется ждать, то он вознаградит себя самым сочным куском — когда, наконец, отключит телефон. — А что, если это срочно? — Нет ничего настолько срочного, что стоило бы моего увольнения, хён, — отвечает Тэхен. Теперь он отыскал точное место, в которое отчаянно хочет вонзить зубы — почти ощущает его вкус во рту. — А вдруг я умираю? — Тогда позаботься о том, чтобы твои похороны были в выходные — если хочешь, чтобы я пришел. — Я тебя ненавижу, — Чимин фыркает. — Ты меня любишь. — Возможно, — отзывается он, и повисает пауза. Дверь на кухню, где Тэхен обедает, открывается, и он инстинктивно поднимает глаза. Входит Минхо, неся в руках поднос с пустыми стаканами. Он тут же перехватывает взгляд Тэхена, и брови Кима ползут к челке в немом вопросе. Минхо поднимает руку и пару раз стучит по запястью. — Так что у тебя, Чимин? — Тэхен встает со стула и кивает своему коллеге. — Мне уже пора идти. — Погнали со мной завтра на Ринг, — выпаливает Чимин — торопливо и чуть капризно: вероятно, это потому, что он знает, каким будет ответ. — Чего? — шипит Тэхен. — На Ринг? Какого хера нам там делать? — Я буду танцевать, а ты меня поддержишь, потому что я не хочу быть там один, — объясняет Чимин настойчиво — так, словно это нечто само собой разумеющееся, — пока Тэхен выходит из кухни. Черты лица Тэхена искажаются в выражении замешательства, хоть другой этого и не видит, и в голосе Чимина сквозит досада, когда он уточняет: — Эти говнюки-мажоры настолько обнаглели, что теперь приплачивают Озону за нелегальные, мать их, бои! Мой босс поставил мне смену, потому что я лучше всех с ними обхожусь. — И зачем им мужчины-танцоры на боксерских боях? — в голосе Тэхена слышится недоверие. Конечно, у них вполне хватило бы наглости нанять персонал, работающий в клубе, для подпольных боев. Только молодежь Мажорвилля и выходит на Ринг — ну и несколько других ребят, отчаянных или смелых достаточно, чтобы стать их добычей, — точно он не знает. Он был там лишь однажды — недолго, — и он об этом пожалел. — Разве им не нужны исключительно грудастые девочки в нижнем белье? — Это финал чемпионата или что-то в этом духе, так что это событие, — Тэхен почти чувствует, как Чимин закатывает глаза одновременно со вздохом, который издает. — С нас требуется будничная работенка. — Будничная? — переспрашивает Тэхен со скепсисом и почти издеваясь. — Ну, настолько, насколько это возможно, Тэ. Понятное дело, что я не в гребаном кей-поп клипе сниматься иду, — в его тоне слышится раздражение, и Тэхен понимает, что уже ему сочувствует. Он согласится. — Суть в том, что у меня тут, блин, самое настоящее хорео — завтра я не просто без рубашки задницей трясу, и я хочу, чтобы ты присутствовал, потому что у меня танцы в начале вечера и в конце: если тебя не будет, я, блин, сдохну где-то к середине. Тэхен фыркает. — Я уверен, что ты найдешь кого-то еще, кто тебя развлечет, хен. Ты всегда находишь — особенно в те ночи, когда танцуешь. — Не я их нахожу. Они меня находят. Отношения Чимина и Тэхена процветают в первую очередь благодаря тому, насколько они способны понять самые сомнительные мотивы друг друга. Пак Чимин — почти что Ким в его удачной, ненавязчивой манере проникать на территорию Мажорвилля до того, как станет слишком поздно, чтобы его оттуда выперли — хотя, признаться честно, никто и не пытается. Чимин — именно так люди его знают, просто по личному имени; клеймо семьи к нему не прицепилось — он одинок в том, кто он есть, и это вполне удачно отражает большую часть его жизни, которую он ведет. Не один, но одиночка, пытающийся выжечь это одиночество движением, эмоцией. Он никогда не был таким оседлым, как в этот момент — никогда не задерживался где-то достаточно надолго, чтобы обзавестись репутацией, но теперь она у него есть. Он — друг Кима Тэхена. Однако помимо этого, он — танцор Озона. Он выгравировал свою позицию со свойственным ему пылом и тщательно продуманной непристойностью, источаемыми им в самом нужном объеме и в самое нужное русло. Чимин сознательно возбуждает в самом бесстыдном и, как следствие, опасном смысле этого слова. Это открывает ему двери, дает доступ к вещам, к деньгам. Это волнующе и приятно в том смысле, который Тэхену не вполне знаком — ближе к тому ощущению бездушного, горьковатого на вкус достижения, которое могла прочувствовать на себе его сестра, — однако он понимает. Чимин всегда настаивает, что у Тэхена есть преимущество — что он мог бы похожим образом играть роль бедного мальчика из Мажорвилля, — но Тэхен почти никогда не поддается этому, потому что Чимин-то один, а Тэхен — нет. Тэхен — единственный оставшийся мужчина в жизни Вуджина, единственная фигура, на которую тот может равняться, и если ему хватит решимости проявить мужество и некое подобие чести, то он должен остаться с ним и внушить ему веру, что можно жить честно. Поэтому Тэхен почти никогда не уступает. Впрочем, иногда это слишком легко — иногда, когда Чимин танцует, и он один сидит за барной стойкой в Озоне, кто-то непременно подойдет к нему и купит ему выпивку. Он улыбнется девушке, которая хочет, чтобы он был внутри нее, оглядит ее с ног до головы — медленно, невозмутимо, и так, чтобы заставить ее ответить взаимностью на природу его явно провокационной, соблазнительной улыбки. Он просто предложит ей шанс заполучить его — никогда не обещая, — и его длинные пальцы огладят ее ладонь, запястье, пальцы, и незабываемой красоты украшения с легкостью скользнут в его карман. Они сияют ярко, но он сияет еще ярче, и в некоторые моменты — очень редкие, почти случайные моменты — он позволяет себе об этом помнить. Но, конечно, ему не сравниться в этом с Чимином, который снова просит его прийти. Ему бы куда больше повезло, если бы он попытался убедить Тэхена лично — если бы попробовал на нем свои трюки, — хотя он понимает друга слишком хорошо, чтобы думать, что они сработают. Что заставляет Тэхена задуматься — так это некая подавляемая симпатия, которая тянет его за собой и за которую Чимин бы его упрекнул. — А кто дерется, знаешь? — интересуется Тэхен: вдруг что-то интересное. Любопытство всегда было его величайшим грехом. Он страдает от него и теперь, когда выходит из кухни и останавливается за барной стойкой, чтобы закончить разговор. Он страдает от того факта, что его шаг и дыхание слегка прерываются, стоит Чимину ответить: — Ядовитый Чон и Юнсик. Чонгук дерется. На секунду Тэхену кажется, что он, должно быть, неверно расслышал — что его воображение играет с ним злую шутку, потому что было бы слишком большим совпадением, окажись это он. Однако, опять же, в этом определенно есть логика: очевидно, вашу мать, что если это чемпионат, Чон появится на Ринге. Тэхен пытается вспомнить все те вещи, которые захватили все его обременительное любопытство, перенаправив то на Ядовитого близнеца, и понимает, что одна из них — его необузданный, завидный талант. У него талант ко всему, что не требует чуткости: Тэхену кажется, что у него талант даже к насилию. — Мне пора идти, хен, — говорит Тэхен в трубку. — Моя смена. — Так ты придешь? По иронии судьбы, в этот самый момент он замечает его через окно. — Посмотрим. Тэхен отключается. Одной рукой сует телефон под барную стойку, а другой выкидывает так и не доеденное яблоко. Неудивительно, что Чонгук там, и горло Тэхена становится чудовищно сухим и сдавленным. Во-первых, он, к счастью, в этот раз без Джулии — вместо нее с ним Чон Хосок, который кажется Тэхену замечательной альтернативой. При свете дня этот отпрыск богатых родителей бывает почти что приятным; он — единственный, кто способен улыбаться и кто даже делает это довольно часто (помимо, разве что, Сокджина). Впрочем, Тэхен — несмотря на свои скудные знания о некоторых обитателях Мажорвилля, — считает, что было бы оскорбительно ставить Хосока в ту же категорию, что и Чона и самую близкую к нему компанию. Второй приятный аспект каждодневного визита Чонгука заключается в том, что сегодня он сидит не за тем столиком, который Тэхену приходится обслуживать — так что, в теории, он вполне в состоянии избежать контакта с ним. Это напоминает ему, что из них двоих именно Джулия нацелилась на Тэхена, и хотя в сложившейся ситуации Чонгуку нравится с ним играть, подлинного интереса к Тэхену он не питает. Это по-странному удручает. Тэхен игнорирует это чувство, когда оно нарастает в нем, старательно избегая любых возможных последствий, которые могут из него возникнуть — но он не может игнорировать тот факт, насколько теперь ощущает узел собственного галстука. Он возится с ним, тщательно его осматривая, прежде чем замечает пару, сидящую снаружи в его зоне обслуживания — и, взяв несколько меню, выходит, чтобы выполнить свою работу. Он ненавидит то ощущение напряжения, которое испытывает, когда возникает прямо в поле зрения Чонгука. Он ненавидит то, как сильно хочет знать, заметил ли Чонгук его присутствие теперь, когда Джулии нет рядом — бросает на него беглый взгляд. Ему очень хочется покинуть это разрушительное пространство, но его сердце по-прежнему бьется слишком быстро, когда он принимает у пары заказ. Женщину он не узнает — только мужчину, — но сегодня они оба не особенно его интересуют. Чонгук ничего не говорит ему, когда Тэхен проходит мимо, и Ким уверяет себя, что не замедлил специально шаг, чтобы дать им обоим шанс друг на друга взглянуть. Он пытается убедить себя в этом главным образом потому, что больше не может противиться — украдкой бросает взгляд, — но это остается без ответа. Чонгук поглощен тем, что говорит Хосок, и хотя ему, кажется, это ни капельки не нравится, фокус его внимания твердо остается сосредоточенным на друге. Боль разочарования, которая захлестывает его волной, нежелательная и скоро стихает. Он позволяет двери закрыться за ним автоматически, не придавая значения тому, что не слышит, как она захлопывается. Что неизбежно привлекает его внимание — голос, окликающий его по имени. — Тэхен, — раздается фамильярно за его спиной, вызывая в нем немедленную дрожь и слегка сбивая его с толку, отчего он спотыкается и ненароком отступает ближе к посетителю. Голос больше не является проблемой, так как в эту секунду чужая рука змеей скользит по его пояснице и без особой надобности — чисто рефлекторно — сжимает его пояс; есть нечто знакомое и естественное в том, как пальцы Чонгука касаются Тэхена — что-то инстинктивное и на грани с собственническим, и это может быть нездоровой смесью его врожденного чувства вседозволенности и того факта, что они видели оргазм друг друга. Что бы это ни было, Тэхен моментально тянется к этой руке, собираясь оттолкнуть, но та исчезает сама по себе. — Эй, остынь. Я ничего не делаю — просто хочу, чтобы ты передал это своей сестре. Чужие ладони поднимаются, когда Тэхен наполовину разворачивается к нему лицом. Его глаза, однако, опускаются на пачку наличных в протянутой руке Чонгука, и что-то враждебное моментально накатывает на него. — Моей сестре? — цедит сквозь зубы, неприязнь почти сочится с языка — как и с прищуренных глаз, когда он сыплет вопросами: — Какого хера ты даешь моей сестре деньги? Чонгук вздергивает брови; вероятно, он не ожидал, что Тэхен будет так раздражен, но Тэхен все еще до смешного обеспокоен тем фактом, что его волнует, что Чонгук даже на него не взглянул. — Может, потому, что она убирает мой дом? — выходит язвительно, и Тэхен закатывает глаза. Он забирает деньги, не позволяя их коже соприкоснуться, и прячет под барную стойку. Чонгук, однако, не уходит, пока Тэхен бросает на место меню. Нет, он чуть подается корпусом вперед, скрещивая руки, и облокачивается о барную стойку. — Расслабься. Мы с Джулией не нанимаем ее по пятницам, и ничего в таком духе. Тэхену лишь сейчас удается перестать закатывать глаза — в конце концов он, открыв рот, обращает пустой, неверящий взгляд на повеселевшие черты Чонгука. — Ты правда думаешь, что это, мать твою, смешно? — огрызается он. Веселость на чужом лице чуть меркнет, но не гаснет полностью, сменяясь его привычной ленивой скукой. А потом появляется что-то еще, когда он спрашивает: — Неужели тебя настолько… — и потом замолкает, наклоняя голову и кивком указывая на выражение и позу Тэхена, — это волнует? Тэхен и бровью не ведет. — Да. Чонгук цокает. — Почему? — выпаливает он — и еще до того, как заканчивает реплику, Тэхен разворачивается. — Потому что, — отвечает он, стоя к Чонгуку спиной. Тэхен демонстративно шагает на кухню, хотя ему остается непонятным, почему он хоть на секунду решил, что Чонгук не последует за ним. Это намеренная попытка уйти от взаимодействия, которая, если уж на то пошло, лишь усугубляет ситуацию. В этот час они не подают еду, мойщика посуды нигде не видно, так что Тэхен лишь ведет их в уединенное место — пространство, в котором, по его мнению, вседозволенность таких людей, как Чонгук, усиливается до неслыханной безнаказанности, которую это пространство им дает. За несколько секунд до этого Тэхену нравилось это время суток: оно позволяло ему отдохнуть в тишине и покое. Теперь же он его ненавидит. — Это не ответ, — Чонгук входит так, словно он — хозяин этого места, и Тэхен забывает удивиться его дерзости, когда разворачивается, чтобы выразить свое раздражение. Чонгук останавливается у двери, оставляя между ними некоторое пространство, и Тэхен за это признателен, так как сам он останавливается возле стойки, и перспектива иметь позади себя неподвижную поверхность, если вдруг Чонгук подойдет ближе, его нервирует. — Я работаю, — решительно заявляет Тэхен, на что получает лишь пожатие плечами. — Это тоже не ответ. Тэхен на мгновение отводит взгляд, высовывая язык и облизывая губы, смачивая их слюной. Руки скрещены на груди, и он смело выпаливает: — Ты не платишь мне за то, чтобы я с тобой говорил, — твердо глядя ему в глаза. — Ты платишь мне за то, чтобы я смотрел, как ты занимаешься сексом. Это все, что я тебе должен. Он поворачивается к стойке, у которой остановился, берет в руки тряпку для протирки столов, висящую на поясе, и энергично бросает ее на поверхность, просто чтобы чем-то себя занять — как-то отвлечься. Если он полностью сосредоточится на Чонгуке, то растеряется, а это нежелательно — не перед ним. Теперь Чонгук делает шаг, и Тэхен это чувствует — и слышит. Другого, похоже, нисколько не смущает такое отношение к себе — он, ни капли не теряясь, твердо продолжает наседать: — Что ты делаешь с деньгами? Тэхен мельком оглядывается на него через плечо. — Что за допрос? Чонгук делает еще шаг. Он небольшой, медленный, и это каким-то образом кажется естественным: то, что он вот так подходит ближе. — Мне просто… — он замолкает, и теперь это кажется пусть и не противоестественным, но нетипичным, — любопытно. Тэхен ненавидит, когда Чонгук делает что-то неожиданное каким-то неожиданным образом. Он привык, что тот удивляет его, но в особом ключе — он научился ждать от этого человека чего-то непредвиденного. Однако чужая нерешительность застает его врасплох, выбивая из него искренний ответ. — Плата за квартиру, — говорит Тэхен — поначалу опасливо и явно не собираясь продолжать, но Чонгук молчит, и Тэхену нужно почувствовать это молчание. Он замечает на кафеле перед собой какую-то кляксу — полноценное пятно, которое не понравилось бы санинспектору. Он рад, что может оттирать его тряпкой, пока рассеянно говорит — перечисляет, и его прежняя враждебность испаряется. — Одежду брату, школьные принадлежности. Я подумываю заменить плиту, но объяснить это моей сестре будет сущим адом… Чонгук делает еще один шаг за спиной Тэхена. — Себе ничего не покупаешь? — он спрашивает с безразличием, граничащим с едва заметным намеком на любопытство, но пока он не злой — пока не издевается, — Тэхен продолжает: — Нет, — он жмет плечами, отмывая стойку, — мое возможное обучение на архитектурном вдруг стало стоить нереально дорого. Может, куплю себе пару рубашек. А… — он снова оглядывается через плечо, пытаясь вести себя как ни в чем не бывало, но глаза скользят по Чонгуку, когда он осознает их близость; тема, которую он собирается затронуть, заставляет его трепетать, так что, не способный на полную беспечность, он останавливается на уравновешенности. — Кстати, как лучше вернуть твою? — снова отворачивается, проверяя, исчезло ли пятно. Его давно нет, но он просто хочет убедиться. Следующие его слова выходят тихо: — Вряд ли ты захочешь, чтобы я сделал это на людях. Глаза Чонгука блуждают по нему — по его спине и позе, по бесполезным ловким движениям, которые делают его длинные тонкие пальцы, скребущие поверхность — теперь чистую настолько, что практически блестит. Чонгук жмет плечами. — Оставь себе. Тэхен изгибает бровь, отчего та ползет к волосам, и теперь Чонгук видит это сбоку, где стоит, прижимаясь бедром к стойке рядом с Тэхеном. Его глаза расширяются; у него большие глаза, думает Чонгук. Когда он с явным недоверием распахивает их и едва смотрит на него, чуть повернув шею, то и дело всем телом отклоняясь от него подальше, он замечает, что его веки чуть ассиметричны. — Оставить себе? — переспрашивает. Чонгук кивает. — Угу, — мычит, подтверждая сказанное. Ему нет особого дела до этой рубашки — он даже не помнит, какую именно ему отдал; это лишь рубашка, но Чонгук знает, что она пахнет им, напоминает о нем — даже если смыть с нее кожу Чонгука, ткань останется слишком тонкой, слишком приятной на ощупь, слишком на размер или два больше, чем у Тэхена. Есть нечто заманчивое в том, что какая-то деталь его одежды находится у Тэхена дома, заключает Чонгук по какой-то странной, не понятной ему причине. — Это же Hugo Boss, — медленно произносит Тэхен, и его чуть ассиметричные глаза по-прежнему неверяще расширены. Бренд ничего не значит для Чонгука. У него полно рубашек этой марки, в его глазах они все не сильно отличаются между собой. Может, он бы отдал Тэхену их все, если бы тот вежливо попросил, но выражение лица и тон другого говорят сами за себя: он находит предложение Чонгука до ужаса абсурдным. Плечи Чонгука небрежно приподнимаются, руки теперь в карманах. — Ну тогда продай, — предлагает он. Тэхен медленно и осторожно поднимает на него глаза, прежде чем склонить голову и изогнуть верхнюю губу в некоем выражении, которое смотрелось бы непривлекательно на ком угодно еще, но Чонгук начинает принимать тот факт, что просто физически невозможно, чтобы Тэхен не был раздражающе красив. Он по-прежнему красив — даже сейчас, когда качает головой и снова поворачивается к нему спиной. — Настолько не хочешь прикасаться к чему-то, что я надел? — Нет, — отвечает Чонгук — коротко, просто и прямо. Его рука инстинктивно тянется к талии Тэхена, что находится близко к нему, и он чуть давит на нее, чтобы наклонить его тело, привлечь его внимание. Плоть Тэхена мягкая под пальцами, и он продолжает прикасаться. — Сколько лет твоему брату? Для Тэхена каждый сантиметр уверенного, едва уловимого прикосновения Чонгука обжигающий. Он делает шаг назад — за пределы его досягаемости, за пределы его хватки. Ему не слишком нравится, как легко и просто Чонгук наклоняет его тело так, как считает нужным, как он подгоняет его под себя; он напоминает себе, что в настоящую минуту ничего Чонгуку не должен — разве что рубашку, может быть, — но уж точно он не должен хотеть подвергаться насилию. — Может, хватит меня трогать? — слетает с его языка, когда он поднимает руки в защитном — пусть и не намеренном — жесте. Чонгук спокойно убирает руку в карман, и Тэхен смещается к стойке, в этот раз просто проводя пальцами по щелям между плиткой, глядя на собственную ладонь. — Так сколько лет? — повторяет Чонгук. — Шесть, — отзывается Тэхен, прежде чем втянуть носом воздух — снова смотрит на Чонгука, но не в его глаза, а, скорее, на нос. Его нос — та часть его лица, на которую смотреть проще всего, если только ему удается справиться с порывом взглянуть на его губы. — Слушай, — начинает Тэхен, стараясь придать голосу твердость. — Я не хочу говорить с тобой о моей семье. Чонгук поднимает брови, его рот презрительно кривится, и Тэхен терпит неудачу — украдкой бросает взгляд на полные красноватые губы, которые произносят слова с легчайшей ноткой веселья: — А о чем тогда ты хочешь со мной говорить? — Я… — это застает Тэхена врасплох. Глупо, но ответ на это — просто обо всем. Его любопытство часто приводит к тому, что он просто хочет услышать, как Чонгук говорит, как делится мнениями, мыслями, планами, интересами. Обо всем. — Ни о чем, — отвечает Тэхен. — Едва ли у нас есть точки соприкосновения, не так ли? — добавляет он многозначительно, взглядом как бы подтверждая эту мысль; он хочет, чтобы ему доказали его неправоту, но он знает, что этого не произойдет. Поэтому добавляет: — Разве не ты должен сказать это первым? Чонгук сдвигается. — Разумеется, — соглашается невозмутимо; голос доносится прямо из-за спины Тэхена, и волосы на его затылке невольно встают дыбом, мгновенно осознавая чужое присутствие. Все вдруг обостряется — обостряются назойливое ощущение близости и его неровное сердцебиение, когда в поле его зрения возникают жилистые предплечья Чонгука — тот опускает руки на края стойки, удерживая Тэхена в плену между своим устрашающим телом и непробиваемым куском дерева и гранита. — Тебе нужно больше денег, Тэхен? — спрашивает он, понизив голос. — Что? — выдыхает Тэхен. Его глаза теперь сосредоточены на чонгуковых пальцах — на кольце на одном из них, на его костяшках. Они кажутся расслабленными, покоясь на стойке, и все-таки Тэхен не осмеливается предпринять попытку к бегству. Чонгук переступает с ноги на ногу, и это заставляет сердце Тэхена биться быстрее. — Я говорю о том единственном, что между нами общего, — поясняет Чонгук — небрежно и беспечно, — но, когда он говорит дальше, его голос раздается слишком близко к уху Тэхена, и тому приходится сдерживать заметную дрожь; он смотрит вперед пустым и отстраненным взглядом. — Когда я сказал, что ты можешь присоединиться… — Чонгук делает многозначительную паузу, и это приводит к результату, который вызывает на его лице ухмылку: Тэхен втягивает воздух: — Я говорил серьезно, — заканчивает опасным, не сулящим ничего хорошего тоном. Тэхен трясет головой. — Чонгук-си, — выдавливает он голосом, едва превосходящим шепот (выходит похожим скорее на пыхтение), и хотя ему нечего сказать — не в данный момент, — его мозг борется, как и его рот. Чонгук издает звук, граничащий с фырканьем, но все еще шипит, и его дразнящая, соблазняющая манера достигает ушей Тэхена: — Бога ради, можешь звать меня хеном. — Тогда хен, — уступает Тэхен, хотя его голова продолжает трястись. — Секс за деньги… — излагает он вслух просто и ясно, как оно есть. Ему нужно услышать это, чтобы осознать — потому что в этот самый момент, когда он это произносит, что-то в его груди шевелится: глубокий и обезоруживающий дискомфорт, вступающий в противоречие с ним самим — с тем, кто он есть. — Это… — он продолжает тщетно, прямолинейно. — Это проституция. Я не из таких. Когда твердая грудь Чонгука прижимается к его спине, он чувствует, как его сердце пропускает бит. Ощущение того, что Чонгук настолько физически, настолько ощутимо вжимается в него, соединяя их тела, почти выбивает из него воздух, но он впивается зубами в губы и сглатывает это ощущение, пока оно не оседает где-то в горле. — Тогда делай это не за деньги, — теперь Чонгук шепчет, и Тэхену приходится стиснуть кусок тряпки, чтобы сохранять спокойствие. Он ощущает его дыхание на своем затылке, чувствует, как его выдох ерошит пряди его волос. — Делай это, потому что хочешь. Тэхен крутит пальцами с предельным отсутствием координации, и ткань в его руках рвется. Он смотрит вперед, широко раскрыв глаза, губы больше не поджаты, потому что теперь он заикается: — Чт… что? Нет, я вовсе не хочу. Он хочет говорить четко, хочет сказать больше, но это практически невозможно, когда вся его спина пылает, прижатая к твердой, горячей груди. Ему до смешного трудно сосредоточиться на словах и их истинном, обнаженном значении, когда ему приходится прикладывать столько самообладания, чтобы не приникнуть спиной к жару чужого тела. Это становится сложнее, когда губы Чонгука мажут вдоль его ушной раковины. Теперь он не в силах сдержать дрожь — его тело прошивает электрический разряд, и Чонгук это подмечает, хитро ухмыляясь и бормоча: — Брось, Тэхен, — он перекатывает его имя на языке — медленно и долго, издеваясь, и Тэхен всерьез теряет представление о том, как правильно дышать. — Ты так бурно кончил… — Чонгук продолжает незаконно, откровенно шептать ему в ухо. Тэхен чувствует, как слова вибрируют в его груди, в его спине, прежде чем он их слышит. — Ты не можешь говорить мне, что не хочешь… — он замолкает, и что-то осязаемое зависает между ними — что-то несказанное, но взаимное. —… Джулию. — Я… не хочу, — он честен — он понимает, что не может иначе, когда его голова так сильно кружится, мысли перевернуты и разрознены, когда его окутывают ощущения. Он не хочет Джулию. И никогда не хотел. — Нет? — выдыхает Чонгук с поддельным неверием. Тэхен качает головой. Из-за этого движения он ощущает форму чужого носа, и в этой их близости есть нечто мрачно интимное. — Ты не хочешь быть внутри нее… — тонкие пальцы Чонгука тянутся вправо, касаясь беспокойных пальцев Тэхена, скользят вдоль них, и Тэхен наблюдает, зачарованный; кольцо Чонгука отдает холодом на коже. — Чтобы только тонкая прослойка кожи отделяла тебя от меня? Это делает свое дело: Тэхен взрывается. — Хватит… — восклицает он — приказывает, грубо отпихивая пальцами пугающе нежные пальцы Чонгука. Он разворачивается вопреки его захвату, толкает его в грудь сначала плечом, а потом и руками. — Хватит, хватит, хватит! — Тэхен умоляет. Он был прав; он не в том состоянии, чтобы сейчас врать, и у него нет другого выбора, кроме как оттолкнуть его, потому что если ему придется ответить — хочет ли он этого, хочет ли он в каком-то извращенном, пограничном, неправильном смысле или виде Чонгука? Хочет. Но Чонгук не хочет его. Он не хочет, не хочет. Тэхен вынужден напоминать себе, что тот его не хочет — поэтому, когда Чонгук останавливается в доброй паре шагов от него, возвращаясь к своей прежней снисходительной скуке, спрашивает — он должен спросить. — Почему ты сам… почему ты вообще этого хочешь? В этот раз, когда Чонгук пожимает плечами, плечи Тэхена опадают с каким-то неоправданным разочарованием. — Я не хочу, — отвечает Чонгук — вот так просто, словно объясняя очевидные вещи. А это далеко не просто. Это озадачивает. И Тэхен, совершенно сбитый с толку, разевает рот. — Что? — спрашивает он, и голос звучит так пронзительно, что в его собственных ушах звоном отдается жалость. — Я не хочу, — повторяет Чонгук с этим просто до идиотизма раздражающим, показным безразличием, из-за которого Тэхен вдыхает воздух и закрывает глаза. Чонгук заканчивает, тем самым нанося последний удар: — Это Джулия хочет, а я проиграл пари. — Пари? — выходит сдавленно; глаза Тэхена снова широко распахиваются, едва какой-то незнакомый привкус едва ощутимого отвращения проникает в него, пуская корни, кривя его рот в некрасивую гримасу. — Так вот, что я такое — пари?! Чонгук фыркает. — Умоляю, — он скрещивает руки на груди и наклоняет голову, источая волны снисходительности. — Только не говори, что в тебе достаточно гордости, чтобы оскорбиться. Тэхену хочется расхохотаться. И когда он заговаривает, это сквозит в его голосе — подавленный, неверящий смех. — Ах, да, я же нищеброд. Я в отчаянии… Куда уж мне быть гордым! — Тэхен… — Чонгук пытается перебить, но все слишком накопилось, и теперь она переполняет его: гребаная нужда просто закричать. Он не кричит, но голос повышается, и он неистово движется по кухне — вправо и влево, потому что ему нужно выпустить хотя бы часть того, что бурлит внутри. — Пошел ты, Чонгук! — заявляет он, тыча в него пальцем. — Ты. Твоя подружка. И твои деньги. Пошел ты! — Тэхен… — очередная попытка. — Хватит называть мое имя! — это самое громкое, что он себе позволяет — смотрит в потолок, в отчаянии всплеснув руками; голос пронзителен и вибрирует от ярости. Он в бешенстве, он это осознает, — впрочем, он не так зол на Чонгука, как на самого себя, главным образом — за то, что он — тот, кем никогда не ожидал быть по отношению к нему и Джулии. И ему больно. Он встречает чужой взгляд и говорит почти буднично: — Лучше Ким, как раньше. Я предпочитаю «Ким». Когда Чонгук заговаривает в этот раз, он не позволяет себя прервать, пока не договаривает, полностью игнорируя последнее требование Тэхена: — Тэхен, твоя сестра бросит работу в нашем доме. Тэхен размыкает и смыкает губы. — Я… Что? Почему? Что ты с ней сделал?! — он сужает глаза, стискивает кулаки. Чонгук качает головой. — Ничего. Послушай… — Нет, ты послушай! — Тэхен цедит сквозь стиснутые зубы, делая шаг к нему — это маленький, но какой никакой жест. — Держись подальше от меня и моей семьи! — Их взгляды сталкиваются, и гребаные обсидиановые глаза Чонгука проникают в его нутро, парадоксально проницательные и скучающие, и Тэхен очень хочет быть в состоянии ударить его. — Ты понял?! Чонгук стискивает челюсть. Та ходит желваками. Он будто проглатывает какие-то слова, прежде чем открывает рот и заявляет: — Суббота. Тэхен растерянно моргает. — Чего? Чонгук остается спокоен: — Если передумаешь, мы будем там же в субботу, — уточняет холодно — и с этими словами разворачивается и уходит, а Тэхен отчаянно ищет глазами, что бы швырнуть ему вслед. Тэхен убежден, что его не только не будет там в субботу, но что он даже не пойдет с Чимином на боксерские бои. Он хочет быть как минимум в радиусе пятидесяти миль от Чонгука, Джулии и всего сраного Мажорвилля.

***

Хватает одного-единственного разговора с сестрой, чтобы Тэхен пошел на бокс. Он идет с Чимином. Второй единственный танцор, которого этой ночью пригласили выступить, водит машину, в которой нет пассажирского сиденья, но зато он всегда предлагает Тэхену подвезти его, если ему нужно. Ринг, естественно, расположен не особо близко к дому Тэхена или Чимина, так что Бэкхен оказывается достаточно любезен и подбирает их обоих. Тэхен сидит сбоку от пассажирского сидения, прижимаясь плечом к теплому предплечью Чимина; его ноги слишком длинные, чтобы он мог разместить их со стороны водителя. Всегда странно, когда часть машины пустая, но, конечно, не это вызывает у Тэхена чувство тревоги, заставляющее его тереть ладони между бедрами и большую часть поездки жевать нижнюю губу. Чимин устало поглядывает на него, когда Тэхен непреднамеренно привлекает к себе его внимание, невольно качаясь на месте. Он с секунду смотрит на него, размыкает губы, потом качает головой и отворачивается. Тэхен следует за Чимином и Бэкхеном в раздевалку, куда им указывает какой-то крупный европеец с папкой. Она расположена в выложенном плиткой коридоре — Тэхен удивляется, как тот своим видом не отталкивает избалованных, искушенных обитателей. Он тускло освещенный, длинный и имеет несколько дверей, похожих между собой по форме и размеру. Мин Юнги — единственный нынешний обитатель этого пространства помимо них; выйдя из комнаты, он закрывает за собой дверь и уверенной, спокойной походкой идет вдоль коридора, ни на секунду не отрывая взгляд от сияющего экрана телефона. Он так сосредоточен на том, что видит на экране, что Тэхен позволяет себе проследить за ним взглядом и повернуть голову, глядя ему вслед, пока тот не сворачивает за угол и не исчезает. Взгляд Тэхена смещается на дверь, из которой Мин возник — в нем тут же просыпается любопытство, что скрывается за ней, и у него на этот счет есть подозрения. Комната, куда они заходят, простая. Лавки, шкафчики, душевые кабинки — все в одном помещении, выложенном плиткой. Здесь пара девушек, с которыми они здороваются и которых знают — другие танцовщицы. Тэхен не жалует стоячее место в первом ряду, которое получает. Он — напряженный и испытывающий явный дискомфорт — чувствует себя белой вороной на Ринге. В помещении шумно; в нем стоят гул и звон взволнованных разговоров, смеха, криков. Кожа людей вокруг блестит от пота, их зрачки расширены, улыбки неестественно широки. Куда бы он ни повернулся, везде видит идеальные, белые ровные зубы, ноги девушек — бесчисленные пары голых, стройных ног, — и волосы, липнущие к взмокшей коже. Он видит Чона Хосока, а Чон Хосок видит его. Он сидит, расслабившись в кресле, длинные ноги вытянуты перед ним, лодыжка одной перекинута через коленку, а его рука покоится на девушке с обнаженными ногами — та уютно пристроилась у него под боком, пальцы двусмысленно барабанят по его груди. Зрачки Хосока расширенные и черные, темные волосы плотно прилегают к влажной мерцающей коже лба, зубы ярко и искристо сверкают из-за широты его улыбки. Та колеблется, едва его взгляд падает на Тэхена — заметно искажая его черты, — и Тэхен тут же отводит глаза, сосредотачивая внимание на Ринге, где ему и положено быть. Чимин танцует. Сердце Тэхена бьется, а разум блуждает. Он слишком много думает и он это знает — он знает, но едва ли может не размышлять над очевидным отношением к нему Хосока. Отсутствие безразличия в ком-то из обитателей Мажорвилля всегда его напрягает, он даже допускает версию, что, возможно, Чонгук упомянал о нем — но потом вспоминает, что он — Ким, и этого достаточно, чтобы вызвать отвращение. Чимин — с голым торсом, в джинсах, с глиттером на туловище, — стоит рядом с ним, когда начинается бой. Они не разговаривают — Тэхен не разговаривает. Просто смотрит. Все остальные смотрят тоже, когда на ринг поднимаются двое мужчин. Юнсик выходит вместе с другими пятью людьми — излишне демонстративно двигает плечами и смотрит прямо перед собой немигающим взглядом из-под капюшона. Он целомудренно целует в губы очень худую девушку, прежде чем проскользнуть между канатами. Чонгук выходит лишь с Мин Юнги — тот молча оставляет его и уходит к Хосоку, прежде чем Чонгук поднимается на ринг, на котором сейчас подпрыгивает и бьет руками воздух Юнсик. Едва Юнги достигает Хосока, тот высвобождается из объятий сидящей рядом девушки и что-то ей шепчет, из-за чего ее лицо вытягивается, а черты становятся хмурыми. Она чуть не спотыкается, когда складывает руки на груди и уходит, сердито зыркнув на проходящего мимо нее Юнги. Он не удостаивает ее и взглядом — опускается на ее место и жмется к Хосоку плечом, пока тот осторожно кладет руку поверх спинки его сиденья, чтобы Юнги было удобней. Толпа аплодирует громче, когда Чонгук перекидывает через канаты ногу — впрочем, он явно не пытается угодить публике специально. Он не подзадоривает толпу таким же киношным способом, как это делает Юнсик — просто взбирается на ринг и стоит, пока вокруг разносятся крики. Глаза Тэхена, распахнутые в форме буквы «о», беспомощно оглядывают его подкачанное тело и буквально примерзают к Чонгуку. На его иссиня-черные волосы накинут капюшон, спину прикрывает расстегнутый кусок ткани без рукавов. Напряжение в его обсидиановых глазах потрясает Тэхена, а ведь они даже не сфокусированы на нем. Он скидывает ткань назад движением головы и плеч. Это по-своему привлекательно, и Тэхен сглатывает сухость в горле: он никогда не видел Чонгука в таком виде — таким раздетым. Он лишь в шортах, кроссовках и перчатках. Его щиколотки выставлены на всеобщее обозрение, мускулистые и расставленные слегка так, что, будь они сейчас напротив Тэхена, он не уверен, что остался бы в сознании. Его широкая грудь обнажена, как и спина, живот ничто не прикрывает. Сейчас на нем ничего дорогого, и он выглядит другим — первобытным. У него на глазах прядь волос, точеная челюсть стиснута. Даже костная структура его лица кажется Тэхену угрожающей. Перчатки намного тоньше, чем в настоящем боксе, и Тэхен вновь начинает жевать нижнюю губу. Юнсик больше. Сердце Тэхена тяжело колотится о ребра. Он не совсем улавливает слова, но видит, как другие люди ходят по рингу, что-то громко объявляя. Вот европейка в бикини: она проходит слишком близко к Чонгуку, облизывает глазами все его тело, закусывает губу. Начинается бой. Толпа оживает, бушует волнами, и Тэхен не понимает, почему. Он хочет, чтобы все закончилось, едва все начинается. Юнсик больше. Чонгук проворнее. Он неутомим: взгляд потемнел, и он бьет — горячо и неистово. Он выглядит так же, как когда трахается, если не еще более заведенным. Он пылкий, звериный — он наводит ужас. Его глаза ни на секунду не отрываются от цели. На ринге он живой, подвижный, гибкий и неумолимый. Дыхание Тэхена сбивается всякий раз, как Юнсику удается нанести удар. Этот бой не имеет ничего общего с теми, которые Тэхен видел по телевизору. Нет ничего, что можно было бы истолковать как безобидное объятие: на протяжении всего поединка между ними едва ли есть какое-то расстояние. Это чистая, сплошная боль — больбольболь. Пот стекает по телу Чонгука из-за его напряженных движений. Прядь на глазах становится влажной, грудь расширяется и сжимается при каждом тяжелом вдохе и выдохе, но дыхание ровное. Он по-прежнему все контролирует — он всегда контролирует, — хотя то, как он наносит мощные удары, вызывает беспокойство: то, что он может настолько хорошо себя контролировать, быть настолько хладнокровным и жадным, причиняя такое насилие. Оба парня дерутся яростно. Ни один из них не сдерживается, и толпа от этого в восторге. Все вокруг шумное, яркое и жестокое, и Тэхен будто в антиутопии. Бой заканчивается на втором раунде, когда Чонгук нокатирует Юнсика ударом в подбородок: тот наверняка ломается. Он стоит над безжизненным телом у его ног, пытаясь отдышаться. Губы приоткрыты, голова наклонена вниз, глаза бегают по потерявшему сознание парню. Его грудь быстро наполняется воздухом и опускается, и он делает шаг назад, чуть пошатываясь и едва сохраняя равновесие, и Тэхен с силой вонзает зубы в мякоть рта, наказывая себя: потому что он, блять, беспокоится, а учитывая все, это просто неприемлемо. Чонгук тычется языком в щеку, вытирает рот предплечьем, и кожа на нем становится алой. Этот цвет смотрит прямо на Тэхена. А уже через секунду на него смотрит сам Чонгук. Голова наклонена, глаза устремляются в оглушенную, кричащую толпу и останавливаются прямо на Тэхене. Его сердце на мгновение перестает биться. Взгляд Чонгука все так же прикован к нему, все еще храня в себе темное, животное, и это прожигает Тэхена насквозь, пронизывает своей проникающей яркостью. Какой-то человек хватает Чонгука за запястье и поднимает то в воздух, и он делает еще пару вдохов, пока его глаза опасно зациклены на Тэхене, прежде чем отрывает их, поворачивает голову и теперь смотрит в толпу — поднимает вверх другую руку и толкает ее в воздух, объявляя себя чемпионом. Это сводит всех с ума, и кажется, никто не замечает худенькую девушку, которая сама пытается стащить тело Юнсика с ринга. Вскоре Чонгук уходит. Глаза Тэхена наблюдают за ним, когда толпа перед ним расступается, а многочисленные руки тянутся к его спине. Едва он проходит, как тела вновь сливаются воедино, поглощая его целиком, и вот он полностью исчезает из вида. Чимину снова приходится танцевать. Тэхен поворачивает голову налево: глаза Юнги прикрыты, а глаза Хосока сфокусированы на Юнги; руки на его плечах, и он чуть встряхивает его с сосредоточенным выражением. Тэхен использует этот шанс. Достичь коридора с раздевалками не так легко — но и не так трудно, как он ожидал, так что он справляется, с облегчением освобождаясь от многочисленных, жаждущих насилия тел. Дойдя до двери, останавливается. Пространство словно злобно смотрит на него — бросает ему вызов. Он делает вдох — быстрый и короткий, отчего плечи поднимаются и опускаются, — игнорирует необходимость мысленной приободряющей беседы, считая, что лучше просто войти — и входит, потому что он пришел сюда не просто так и не собирается уходить с пустыми руками. Он застыл у двери, из которой вышел Мин Юнги, и теперь испытает удачу. Поднимает руку, поворачивает ручку — и когда дверь открывается, понимает, что был прав. Там Чонгук — он сидит на лавке посреди комнаты, идентичной той, которую выделили Бэкхену и Чимину. Ноги широко расставлены, и он сидит, наклонившись вперед и локтями оперевшись о твердые мышцы под тканью шорт. Руки заняты разматыванием эластичной ткани, обернутой вокруг запястий и кистей в качестве защиты. Ноги Тэхена врастают в дверной проем из-за того, как Чонгук просто-напросто поднимает взгляд и захватывает его в плен проницательных глаз. Первобытность его боевого выражения испарилась с его лица, и он снова погружен в свою меланхолическую вялость, однако напряжение в глазах не исчезает полностью, когда те фиксируются на Тэхене. Он как будто ждет, но Тэхен молчит. Язык Чонгука скользит вдоль губ. — Пришел еще раз посмотреть на меня без рубашки? Тэхен прислоняется к двери, игнорируя то, как чужие слова заставляют его вспыхнуть. — Я здесь из-за Чимина, — отвечает он убежденно. Чонгук возвращает внимание к своему запястью, продолжая разматывать ткань. — Знаю, — лишь отвечает он. Тэхена удивляет, что Чонгук лишь подшучивает над ним. Его взгляд скользит по чужому лицу — подмечает рассеченную левую бровь и красное пятно под ртом. — У тебя кровь, — вдруг заявляет Тэхен — бестолково и глупо; он не должен был это заметить. Он не должен волноваться, но Чонгук с открытой раной, а здесь не самое чистое место. Как-то раз в рану Вуджина попала инфекция, случай был не из приятных. Чонгук приподнимает брови и отвечает со снисходительным смешком: — И это я тоже знаю, — на лице возникает ухмылка. — Бывает. Тэхен моргает, видя покровительственное превосходство, на котором Чонгук продолжает упорно настаивать, демонстративно говоря с ним как с ребенком. Он фыркает себе под нос, качает головой. Ну и плевать он хотел на эту дурацкую рану. Итак, он переходит к делу. Он выдыхает, и только после напряженной паузы пустую комнату вновь наполняет его голос: — Чонгук, почему моя сестра перестанет убирать ваш дом? Тот в ответ поднимает глаза. Встает, делает шаг. — Она что, все равно собирается продолжить? — Да, — отвечает Тэхен, когда Чонгук приближается. Разворот его тела указывает, что он идет не в сторону Тэхена — скорее, собирается пройти мимо него, — но уверенные шаги все равно нервируют, и что-то внутри него шевелится. — Да, собирается, — теперь Чонгук рядом, вот-вот собирается переступить порог, но Тэхен внезапно — из-за храбрости или глупости, он точно не уверен, — встает у него на пути. — Так почему? — требовательно. Чонгук мельком смотрит на него, и безразличие в его глазах порядком раздражает — будто Тэхен навязывается. — Разве она сама тебе не расскажет? — отвечает он вопросом на вопрос, снова пытаясь его обойти, но Тэхен настроен решительно. Он преграждает ему дорогу. — Ты ее обидел, Чонгук? — спрашивает громко и отчетливо; вопрос так и повисает между ними в воздухе — в пространстве, которого и так чудовищно мало. На этих словах Чонгук смотрит на Тэхена в упор, чуть сужая глаза — приколачивает его к полу сквозящим в них негодованием; угловатая челюсть сжимается, отчего под кожей ходят желваки. — Прочь с дороги, Тэхен, — приказывает он властно, понижая голос и подчеркивая тем самым его глубину. Тэхен сглатывает, набираясь смелости, но не подчиняется. — Так обидел? — продолжает настаивать. Глаза Чонгука закатываются, язык тычется в щеку и цокает по нёбу; темный взгляд вновь возвращается к Тэхену. Он скрещивает руки, подается чуть вперед, и его дыхание обдает Тэхена горячей волной, когда он шепчет — мягко, но недобро: — А если да… — начинает он, обводя глазами все тело Тэхена с головы до пят, когда то предательски вздымается под его дразнящим дыханием, — что собираешься с этим делать? Тэхен в самом деле не знает, что в мире заставляет его так поступить — после того, чему именно он был свидетелем какие-то минуты назад: возможно, больные надежды на то, что его молитвы истощат Чонгука, а возможно, его внутренняя импульсивность, граничащая с безумием, — но он замахивается. Это застает Чонгука, стоящего, скрестив руки, врасплох, и Тэхену удается сделать один выпад, однако первоначальная неудача его намерения тут же становится очевидной: все его попытки тщетны. Чонгук восстанавливается уже после первого удара — так быстро, что Тэхен задается вопросом, попал ли он вообще в цель. Он отступает от второго, уклоняется от третьего, а на четвертом замахе одним движением перехватывает его запястье. Тэхен дерется неумело, с раздражением. Он кряхтит, по-дурацки пытаясь высвободить руку из захвата — атакует второй, даже не стискивая ее в кулак, а просто ударяя плашмя, потому что он взвинчен, и потому что знает: та злоба, которую он сейчас выражает — не только из-за этой ситуации, не только из-за его сестры — а за все, за сам факт существования Чонгука, — и он просто хочет, черт возьми, еще раз ударить его, причинить ему боль, но не может, потому что тот захватывает в плен и вторую его руку. Тэхен борется с захватом, и это не приносит никаких плодов — но это не бокс, здесь нет правил, так что он поднимает левую ногу и ударяет коленом куда-то в область чонгуковых бедер, в ответ на что второй шипит от боли, наконец, делая собственный ход. Чонгук ни разу не бьет его в ответ — он лишь удерживает его, прижимает к стене и накрывает его тело своим, обездвиживая его ноги своими сильными бедрами. Он ведет его назад длинным, устойчивым шагом, и Тэхен почти теряет равновесие. Чонгук отпускает одно его запястье, впечатывает ладонь в стену, удерживая их тела в вертикальном положении, и Тэхен инстинктивно тянется к нему, чтобы устоять на ногах — хватается за теплый сгиб его талии длинными, холодными пальцами. Его спина ударяется о стену, как и его запястье, которое Чонгук продолжает сжимать своими пальцами. Теперь они близко — настолько, что эта близость опьяняет Тэхена, как и запах Чонгука, и Тэхен не может дышать. Он выпустил все свое раздражение и теперь не может успокоить свою грудь; та вздымается и опадает, ритмично, тяжело, быстро и сильно — так же, как бьется сейчас его сердце: неудержимо. Дыхание Чонгука тоже напряженное — он сдерживает себя, заставляя Тэхена просто, блять, успокоиться. Теперь он в его власти — натянутый струной, все еще прижатый к стене; он в его власти. Они слишком близко. Дыхание Тэхена никогда не восстановит свой обычный ритм, если Чонгук будет оставаться на таком расстоянии. Они уже были в таком положении прежде, когда Чонгук был опасно физическим с ним во всем, что бы ни делал — и Тэхену хочется привыкнуть к этому, но он не может. Особенно, когда раздражение Тэхена, копившееся неделями, выливается в агрессию, похожую на дикость, которую он за собой не замечал — и когда Чонгук настолько обнажен. Он горячий, даже обжигающий на ощупь, и Тэхену приходится держаться за него рукой — за его тонкую талию; ладонь крепко хватается за него, сжимает кожу. Его обнаженное туловище все еще блестит от пота после недавнего боя, что подчеркивает его живот и грудь. Но Тэхен — глупец. Он хотел бы смотреть на его точеное тело, но вместо этого пялится, не отрываясь, на черты его лица, мажет по ним взглядом: по его глазам, носу, рту. Повсюду — так, что на его собственном лице почти возникает болезненное выражение, едва взгляд падает на показывающийся розоватый язык. В штанах Тэхена становится тесно; разомкнутые губы Чонгука приводят все его нутро в движение. Как и слова Чонгука, которые он выдыхает, говоря тихо, всего в дюйме от рта Тэхена: — Я этого не делал, — признается он, и брови Тэхена приподнимаются в недоумении; в голове пустота, глаза прикованы к чужим губам. — Не обижал ее, — уточняет Чонгук, и взгляд Тэхена поднимается, сталкиваясь с его. — И не стал бы. Тэхен откидывает голову, отчего та ударяется о стену. — Почему мне так сложно в это верить? — бормочет он. Чонгук моргает, делает паузу и испускает вздох. — Тебя можно понять… Теперь Тэхен спокоен. Теперь Чонгуку не нужно его удерживать, но он все равно держит; крепкое тело остается там же, и он смотрит прямо на него — настолько близко и как-то интимно, смешивая их дыхания, что это напоминает Тэхену о том, как сильно он хочет, чтобы это было не просто пари. Эта мысль курсирует по венам словно яд, разгоняемая кровью, и он дергает запястьем в попытке освободиться — почти скулит: — Отвали от меня. Но Чонгук этого не делает — остается на месте, на нем, прижимается плотнее, в этот раз сталкиваясь бедрами с нижней частью тела Тэхена — почти трется тазом о его таз, и Тэхен издает вздох: настолько постыдно похотливый, что почти перерастает в стон. Пальцы цепляются за талию Чонгука, стискивают разгоряченную плоть, и Тэхен спрашивает себя: что они вообще сейчас делают? — В самом деле — этого ты хочешь? Тэхен сглатывает. Он ненавидит этот вопрос, ненавидит, потому что в этот момент… в этот момент Тэхен хочет чего-то очень глупого. Он хочет поцеловать его. Это столь странный порыв — но навязчивый, непреодолимый, такой, что его губы чертовски покалывают, и ему интересно — из-за того, как Чонгук по-прежнему жмется к нему, как смотрит на него, издевается над ним, — насколько приятным ему показался бы телесный ущерб, который Тэхен нанес бы, если бы вдруг сдвинулся на дюйм и соединил их губы. Или, может… Кто-то прокашливается, и Тэхен бледнеет, с завидной быстротой убирая руку с талии Чонгука и ударяя ей о стену позади себя. Чонгук, к его удивлению, лишь слегка отодвигается — просто чтобы больше его не касаться, — не отзеркаливает его широко распахнутые глаза и дергающиеся в панике конечности. Вместо этого поворачивается и с ленивой досадой смотрит на незваного гостя. Когда сам Тэхен поворачивается, ему кажется, что, наверное, Чонгук смог узнать нарушителя их уединения только по звуку, который тот издал, чтобы обозначить свое присутствие — потому что там, в дверном проеме, закинув одну руку на раму двери и положив на нее голову, стоит его сестра; зрачки расширены, тело блестит, ноги обнажены, а улыбка ярко сияет. — Девочка с ринга спрашивала о тебе, — произносит Чон Кло Ын — такая же вялая, как и ее брат, если не более того. Ее глаза лениво смещаются на Тэхена, и его охватывает моментальный дискомфорт, так что он вжимает бедра в стену, чуть приподнимая ближайшую к ней ногу. Ей как будто требуется усилие, чтобы закрыть глаза и снова их открыть, чтобы взглянуть на своего брата. — Я решила сказать ей, где тебя можно найти. Знаю же, что ты любишь трахаться после боя. Тэхен резко втягивает носом воздух. Чонгук отталкивается от стены и окончательно отходит от Тэхена, и тому интересно, было ли здесь до этого так холодно. — Ты так мила ко мне. Тэхен моргает, глядя на них обоих; обмен репликами поначалу сбивает с толку, а затем заставляет живот скрутиться узлом. Он пойдет, вдруг уныло понимает Тэхен. Он в самом деле пойдет и трахнет эту европейку в бикини, которая строила ему глазки. А Джулия, возможно, об этом даже не узнает. Кло Ын следует за ним взглядом, когда тот подходит к двери. — Юнги вырубился. Должен же кто-то устраивать твою сексуальную жизнь. Чонгук издает смешок, останавливаясь рядом с ней. Поворачивает шею, оборачиваясь через плечо — последний взгляд скользит по Тэхену, и он издает единственное слово: — Суббота, — и Тэхен отводит глаза, глядя на шкафчики, на лавку — куда угодно, лишь бы на него. Он неторопливо выходит из комнаты, и Тэхен мысленно умоляет, чтобы Ядовитая близняшка ушла тоже — но она задерживается в дверях. — Ты разве не Ким? — спрашивает она; в голосе звучит неприкрытое любопытство. Он искоса на не поглядывает. — Он самый, — отвечает коротко. Девчонка наклоняет голову, лениво оглядывая его с пяток до макушки. Потом отталкивается от дверного проема, разворачивается и уходит, перед этим успев дать последнюю оценку: — Интересно.