Сегодня будет солнечно

Джиу не из тех людей, кого легко заставить нервничать — поэтому, когда она ощущает слабую, ничем не обоснованную пустоту в животе, а не спокойствие (что куда больше соответствует ее характеру), то оказывается озадачена. Ночь в Озоне еще не началась: время слишком раннее для тех, кто посещает это место. Они, скорей всего, еще отходят от того, что употребляли или вводили себе в вену прошлой ночью. Еще так рано, что свет по-прежнему горит, и пространство вокруг нее было бы неузнаваемым, не помогай она здесь столько раз с уборкой. Вот и теперь предполагается, что она будет делать то же самое, но она все сильнее осознает, что в Озон пришел один конкретный гость, и ее одолевает желание выяснить с ним отношения. Она знает, почему он здесь — он и Мин Юнги; они сидят в одной из эксклюзивных VIP-комнат, хоть та и выглядит куда менее впечатляюще теперь, когда на нее падает свет. На дворе двенадцатое августа, что в Мажорвилле совпадает с днем рождения Сын Джулии, и ее преданный, примерный бойфренд Чонгук должен убедиться, что все как надо: музыка, обстановка, люди. Джиу чувствует себя невероятно убого одетой и вопиюще бедной, когда подходит к ним обоим. В эту конкретную ночь они приложили все усилия, чтобы выглядеть богато. Бесспорно, они прекрасно выглядят — совершенно изысканно, конкурируя друг с другом в своих потрясающих, с налетом элегантности, обликах: длинные ноги, тонкие талии, одежда, сшитая специально для них, подогнанная под объемы их груди и рук. На Джиу форма, которая, к счастью, не похожа на тот непристойный порно-наряд — скорее, что-то просто чистое и на один раз. Перед обоими напитки; стакан Чонгука не тронут, стакан Юнги опустошен до последней капли. Их разговор тихий, но непрерывный, и она чувствует, что ее голос звучит на октаву выше, чем она намеревается: — Зачем ты передал мне деньги через моего брата? Это резкий, короткий вопрос, и она сомневается, что он требует специального вежливого обращения, поэтому пропускает его — выпаливает прямо в лоб. Когда две пары глаз вяло смещаются на нее, обращая бестолковые и, одновременно, пристальные взгляды, она складывает руки на груди и отводит в сторону бедро. Твердо стоит на своем — всегда стояла. Чонгук высокомерен. Он высокомерно сидит, высокомерно выглядит, высокомерно разговаривает. Он относится к ней с пренебрежением даже в том, как признает ее присутствие, и до этого она не знала, что подобное сочетание в принципе возможно. Его локоть на столе, окольцованный палец поднесен к губам. Он выгибает одну бровь. Подбородок высоко задран, и это объясняет, почему Джиу так легко вдруг почувствовать себя маленькой: комната на возвышении, и она — ее ступни — где-то на уровне их щиколоток. Он смотрит на нее свысока; она думает, что так будет всегда. — Может, потому, что он работает в кафе, в которое я часто захожу? — отвечает он вопросом на вопрос — произносит это так, будто его напрягает, что она вообще к нему обратилась, и за его словами скрывается читаемое «почему ты тратишь мое время?» Джиу полагает, что она, наверное, должна благодарить его. Но куда больше в ее характере прищуривать глаза и поджимать губы. Она пытается сделать так, чтобы в ее следующем требовании звучало предупреждение — хоть и не представляет себе, что какая-то интонация ее голоса может показаться ему устрашающей. — Держись от него подальше. На этих словах она разворачивается и уходит. Нет нужды смотреть, как они будут над ней подшучивать: она сказала то, что собиралась. Она не забыла то, насколько Чонгук пытлив. Он язвительный… и слегка похож на гея, разве нет? Она ни за что не захотела бы стать причиной, по которой кто-то вроде Чона-младшего подберется к ее брату — неважно, от чего он ее спас, пусть хоть спасет ее от всех еще более больных версий самого себя в Мажорвилле. На лице Юнги редко написано что-то, что можно трактовать как интерес — и то, что на его лице сейчас, не совсем он. Однако это выражение достаточно близко к любопытству, и он осведомляется: — Снова она? Это начинает дурно пахнуть, Чонгук. Чонгук отрывает взгляд от ее удаляющейся фигуры и переводит его на Юнги. — Не забивай этим свою ленивую маленькую головку, хен. Он произносит эти слова с ухмылкой, что уже растягивается на его губах, и она весьма коварна. У него нет нужды идти к Тэхену — вовсе нет, потому что сегодня ночью Тэхен придет к нему сам.

***

Сегодня восьмое августа, но это неважно. Куда важнее то, что сегодня суббота. Тэхен никогда не чувствовал себя более ментально дезориентированным. Честно говоря, до сих пор его жизнь была довольно простой. Когда ты настолько беден и воспитан в семье Кимов, легко плыть по течению, следовать своей фамилии и сталкиваться с моральной дилеммой лишь тогда, когда прячешь украшения в карман и посуду в складки куртки — но в остальном никогда не задумываться над двусмысленностью морали: он ведь знает, что богачам (пусть и пострадавшим) все равно — так почему не должно быть все равно ему? Не должно быть, и не будет. Ему плевать. Он бросает мяч о стену, чувствуя, как неудобно вибрирует под ним стиральная машинка. Он привык сидеть на ней, когда наступает его очередь стирать — иначе та норовит подпрыгивать и долбить о стенку, от чего ужасно страдает штукатурка. Это старая машинка; ему интересно, почему с годами она работает все интенсивнее, а не слабее, но пока его одежда остается чистой, он считает бессмысленным жаловаться. Для него это в новинку, признает Тэхен, ловя рукой мяч: это сомнение, этот страх принятия решения. Вот, что творит с тобой Мажорвилль — заставляет тебя усомниться во всем, что тебе известно, вселяет тревожное чувство, будто ты не знаешь самого себя. Теперь проверку на прочность предстоит пройти его моральным ориентирам, а они и без того иссякают: иссякают с тех самых пор, как он впервые украл еду, а это случилось, когда ему было четыре. Подобное всегда происходило по необходимости — по крайней мере, так он предпочитает интерпретировать, — хоть и не было никакой необходимости прятать то единственное кольцо, которое он заполучил, в швах матраса. Впрочем, теперь все по-другому — по-другому в ужасном смысле этого слова: том, что оставляет во рту неприятный привкус, когда он проводит языком по зубам, по впадинкам и морщинкам пересохших губ. Он слишком сильно бьет мячом по стене, нанося штукатурке такой же урон, какой нанесла бы ей стиральная машинка. Он не может пойти. Чтобы лишь тонкая прослойка кожи отделяла тебя от меня. Тэхен чуть вздрагивает, сидя на машинке, и винит в этой единичной дрожи своего тела идущие под ним вибрации — и неважно, что те уже стихают. Воспоминание о тех словах захлестывает его: словно обещание, но вместе с тем словно угроза. Он не может пойти. Тэхен непреднамеренно ритмично бьет пятками по дверце стиральной машинки, совершенно изнуренный досадой, вызванной неопределенностью. Когда он ударяет снова, то, конечно же, не ожидает, что машинка ответит ему тем же, но та после его пинка неожиданно толкается, и Тэхен, испугавшись, сваливается на пол. — Блять. Им нужна новая стиральная машинка. Нынешняя, решительно избавив свою поверхность от мешающего веса Тэхена, радостно дубасит в стену. Он поднимается на ноги, издает вздох и решает прислониться к стене. Его зад пульсирует от расходящихся по ней вибраций, и он приходит к выводу, что это не стоит его дискомфорта: все равно штукатурка уже в плачевном состоянии. Муки его задницы — напрасная жертва, которой штукатурку не спасти. Тэхен изрядно потратился на замену плиты. Что еще важнее, он изрядно солгал, чтобы ее себе позволить — чем, к несчастью, заслужил пару подзатыльников. «Азартные игры?!» — Джиу возмутилась и расстроилась. В этот раз она даже забыла порадоваться, не наградила его одним из тех редких, удивительно теплых объятий — ну, хоть, улыбнулась, что уже достаточная награда. Наличие плиты, которая действительно готовит — тоже. Как бы ни было ему противно обманывать единственного человека в этом мире, который безоговорочно заботился о нем, он был удовлетворен подобным оправданием, поскольку то включало одно важное свойство: его можно было использовать повторно. Впрочем, он не видел для себя возможности заработать больше денег, так как просто больше не пошел бы. Делай это, потому что хочешь. Он с такой силой бьет мячом по стене, что тот рикошетит в потолок. Он не хочет. Не хочет. Он запутался. Он, блять, так запутался, и есть лишь один человек, которого можно в этом винить, и это не Джулия. Он жалеет, что мяч не может срикошетить в самодовольное, ничего не выражающее лицо Чонгука. Им нужна новая стиралка. А Вуджину нужны будут новые вещи к зиме — он так быстро растет, и да, возможно, он мог бы донашивать вещи Тэхена, но те уже заношены до дыр и кое-где порваны, да и просто недостаточно хороши. А вдруг будет холодно? И квартира — им нужно платить за квартиру. Плату за квартиру внести обязательно — как и всегда. Плату, и еще счета. Счета, счета, счета… Столько счетов — телефон, электричество, вода, отопление. Боже, в прошлый раз, когда Джиу уволили, они три дня сидели без электричества, а их отец в то время даже был дома. А их с Чонгуком будет разделять лишь прослойка кожи. Тэхен должен пойти. Он вынимает вещи из стиралки, засовывает их в сушилку, хотя та не сушит толком уже около двух лет, и поднимается по лестнице. Уже 19:34. Если выйдет сейчас, то успеет. Тэхен себя ненавидит. Презирает себя, пока стягивает с себя спортивные штаны, футболку. Мысленно себя оплевывает, надевая рубашку и черные брюки. Он знает, что когда придет домой, станет только хуже. В последний раз так и случилось: он чувствовал себя грязным, почти использованным. Он не спал той ночью и не будет спать этой. Сегодня его используют. Он — часть пари, только и всего. Это ощущается так неприятно в его рту, в желудке, в голове. На короткий, раздражающий миг ему хочется заплакать, но он не плачет — и не станет. Джиу никогда не плачет. Он не видел ее плачущей двенадцать лет. У него в горле встает плотный, тяжелый комок, когда он плетется по лестнице вниз, минуя опасную ступеньку. Он уже так близок к задней двери кухни, когда слышит: — Хён, можешь со мной поиграть? Тэхен резко оборачивается на голос — на маленькую ручку, что тянет его за рукав рубашки. Он инстинктивно отводит руку назад, обхватывает пальцами свое запястье. Он не хочет, чтобы Ву-Ву его трогал — не тогда, когда Тэхен знает, что собирается сделать. Он ощущает что-то на коже; ему кажется, что это вина, но с таким же успехом это может быть и отвращение. Вуджин стоит неподалеку — в одежде, которую, вероятно, когда-то носил Тэхен, — и смотрит на него, не мигая, своими большими карими глазами. Они широко распахнутые, доверчивые и еще совсем, совсем юные. В его маленькой ладошке зажат джойстик, и он тянет его чуть вперед, предлагая. Тэхен закрывает глаза, выдыхает через нос, отчего воздух колышет его челку: — Черт, Ву-Ву… Ты меня напугал. — Прости, хён, — бормочет Вуджин, и это слегка разбивает Тэхену сердце. Он не напугал его: он бы и не смог. В последнее время Тэхен боится самого себя — того, кем он становится. — Просто… ты купил ее мне, но никогда со мной не играешь. Тэхен фыркает. — Все потому, что ты не хочешь играть в Overwatch, — он чуть трясет головой, смахивая волосы с лица. Вуджин оживляется. — Можем поиграть во все, что захочешь! Тэхен поджимает губы. Выуживает из кармана телефон, проверяет время. Если он не выйдет сейчас, то опоздает. — Может, поиграешь сегодня с Джи-нуной? Мне нужно кое-где быть, Ву… Глаза Вуджина опускаются в пол, губы надуваются, и это для Тэхена слишком. Он слаб, когда дело касается определенных вещей — невероятно и искренне слаб, — и обиженное выражение Ву-Ву определенно в их числе. — У нуны заперто, — тихо сообщает он. — У нее какая-то важная встреча, она велела ее не беспокоить… Из груди Тэхена вылетает глубокий, тяжкий выдох. Он снова глядит на телефон, потом сует его в карман и садится перед Ву на корточки, равняясь с ним. Протягивает руку и приобнимает его за плечо, привлекая тем самым его внимание. Их глаза встречаются, и Тэхен изгибает брови, а затем мягко, осторожно спрашивает: — Там кто-то есть? Вуджин чуть сглатывает, и Тэхен жмурится, когда слышит приглушенное: — Да. Тэхен дышит. Он не думает. Перестает думать, когда зажевывает нижнюю губу и кивает. — Ладно, — отвечает. Открывает глаза и повторяет: — Ладно, Ву. Я с тобой поиграю… — он выпрямляется, протягивает руку. — Пошли. Крошечная рука Вуджина доверчиво скользит в ладонь Тэхена, и у него нет ощущения, что он пачкает своего маленького брата прикосновением. — Спасибо, Тэ-Тэ, — восклицает Вуджин, когда игра загружается, и это стоит всего. — Не за что, Ву-Ву, — уверяет Тэхен, глядя, как взволнованно мальчик смотрит в мигающий экран. Он не может ничего с собой поделать — тянет руку, хлопает ею по затылку и шее, и его прикосновение задерживается, а глаза остаются сфокусированы на брате, даже когда начинается игра. — Все для тебя, слышишь? Когда я могу, все для тебя.

***

Тэхен не знает, чего ожидать. Сегодня понедельник, он работает — и, скорее всего, столкнется с ними, — и он понятия не имеет, заметили ли они вообще его отсутствие; вероятность этого пугает его до смерти. Любое столкновение с Чонгуком пугает его до смерти. Он проникает под кожу — ощутимо, раздражающе, неизгладимо. До того, как началось все это извращенное фиаско, Тэхен привык смотреть, наблюдать; он это признаёт. Но раньше он не думал. С глаз долой, из сердца вон — вот, как это было, и его это устраивало. Если близнец был в кафе, в Озоне, Тэхен мог скользнуть в его сторону взглядом, позволить тому задержаться — но как только Чонгук исчезал, он исчезал. Теперь же Чон Чонгук постоянно таится в искаженных чертогах его разума — а они наверняка искаженные, раз влекут его мысли в степи, в которые он заглядывает так часто, что вынужден вспоминать, чем ему вообще приходилось занимать свое внимание раньше. Похоже, ему придется чуть ли не физически вытаскивать оттуда Чона. Он бы с радостью. Он пытается занять себя — играет в Overwatch, общается с Чимином, даже с Бэкхеном. Это, впрочем, не работает, потому что постоянно думать, к сожалению, чересчур легко. Так что он срывается, делая именно это — размышляя не о том, трахнул ли Чонгук ту европейку, а о том, как; размышляя, думал ли Чонгук о нем в ту ночь в отеле, пока наблюдал за ним — по-прежнему ли он для Чонгука часть пари, или ему нравится, что он присутствует? Такое ощущение, что в каком-то извращенном, лишенном всякой логики смысле ему это нравится. Он думает и о другом — о всяких глупостях по типу: чем Чонгук занимается? Когда не спаривается, разумеется — или он только и делает, что спаривается? Он пытается представить его интересы, исследует свое воображение на предмет того, какими бы они могли быть — но терпит неудачу, потому что чересчур далек от понимания Чонгука: того, какой он есть. Так что он не ожидает, что чьи-то пальцы крепко стиснут его запястье и потащат за собой в коридор, ведущий к складским помещениям. Он не ожидает, что чья-то горящая ладонь отпустит его, едва дверь за ними закроется, и проникающие под кожу обсидиановые глаза вперятся в его, с удивительным коварством вызывая в нем противоречивые, непонятные эмоции. Он не ожидает, что Чонгук посмотрит на него и почти обвиняюще, но, главное, ровно и скучающе объявит: — Ты не пришел. Тэхен моргает. Он все еще не до конца осознает, что его вытащили в коридор — не говоря уже о том, что на него наезжают. Едва он это понимает — едва позволяет глазам встретиться с пытливым взглядом Чонгука, — как его сердце начинает странно биться. — Какая наблюдательность, — Тэхен имитирует вялость. Он пытается вести себя пренебрежительно: может, ему не удастся прогнать Чона из своих мыслей, но, возможно, удастся искоренить его из своей жизни. — Почему не пришел? — спрашивает Чонгук. Вот так просто. Он спрашивает об этом так, будто они рассуждают о погоде. Будто на его лице не застыло непроницаемое выражение, а его глаза не пытаются проникнуть сквозь Тэхена, а потом и внутрь него, попутно обжигая его внутренности. Тэхен скрещивает руки на груди, притворяясь, будто не был в шаге от того, чтобы открыть той ночью дверь и пойти — пойти к нему. — Я сказал, что не хочу иметь с тобой ничего общего, — он взращивает в себе враждебность, которую едва ли ощущает. На деле его наполняет не неприязнь, но давно пустившее в него корни разочарование — чувство, которое он пытался буквально вбить в Чонгука, но, конечно, тот довольно скоро положил этому конец и вместо этого вселил в него волну некоего иного ощущения. А именно: ошеломляющий поток мыслей о том, каково бы это было — его поцеловать. Так глупо этого хотеть, осознает Тэхен — хотеть прижаться губами к его губам. Это ничто, и в то же время это все. Это так предельно просто, и одновременно так предельно сложно. Чонгук буравит его свирепым, острым взглядом, но молчит, и взгляд Тэхена падает на его губы — непреднамеренно, инстинктивно, он не может себя остановить и не особенно сожалеет по этому поводу. У Чонгука красивые губы — красноватые и пухлые, и еще постоянно блестят. Тэхен проводит языком по собственным губам; разочарование, которое теперь почти постоянно обитает внутри него, ощутимо всплывает и воплощается в форме вопроса, который он бормочет: — Почему ты все никак не успокоишься? Беспристрастность Чонгука жжет Тэхена изнутри: он против его воли затащил его в коридор, чтобы допросить, сверлит его взглядом так, будто это что-то значит, а потом говорит с ним таким тоном, будто Тэхен по-прежнему официант, которому Чонгук заказывает коктейль. — Мы спорили на секс втроем, — у него хватает наглости пожать плечами. — Я ей должен. Тэхен раздражен. Он позволяет этому чувству просочиться в его слова и движения, когда разводит руки в стороны, раскрывая грудную клетку и чуть ее выпячивая. — Тогда почему бы вам не найти кого-то другого? — на деле, он не вкладывает этот смысл, но слегка звучит как вызов. Его руки опускаются, застывая поверх карманов, после чего он делает заявление, правдивый посыл которого ему не нравится: — Куча людей сделала бы это за бесплатно! В подобной ситуации Тэхен, в лучшем случае, расходный материал, и он прекрасно это знает. Чон Чонгук и Сын Джулия могли бы затащить в свою постель любого — даже в свою общую постель. Черт, да проверни они подобное с Чимином, он бы, вероятно, согласился. Эта мысль нервирует его. Он закусывает губу, стараясь этого не показать, но… что, если бы они в самом деле заменили его кем-то другим? Он ненавидит тот факт, что его почему-то волнует (но его и правда волнует) мысль о том, что некий другой мужчина вот так вторгается в жизнь Чонгука — в его интимную жизнь. Та европейка — это одно. Джулия — совсем другое. Но перспектива того, что появится какой-то парень, раздражает его непривычно, но ощутимо — настолько, что он почти физически чувствует это в своем животе. Взгляду Чонгука удается сохранить свой напряженный блеск, чуть разбавленный вялой досадой. Его веки опущены, голова слегка откинута назад в движении, которое привлекает внимание Тэхена к ярко выраженной линии челюсти — сильной, точеной. — Она хочет тебя, красивый мальчик, — лениво говорит ему Чонгук. Это прозвище срывается с его губ с такой легкостью. Он привык это говорить, а вот Тэхен не привык это слышать. Он это игнорирует, выгибает бровь. — Правда? Глаза Чонгука неотрывно смотрят на него. — Да. Слова вылетают изо рта Тэхена — непрошенные и обнажающие определенную уязвимость; он молится, чтобы она осталась при нем: — А ты бы не был против? — спрашивает он. Ты бы не был против заменить меня кем-то еще? Взгляд Чонгука чуть колеблется. Он моргает. Раз. Другой. Потом отводит глаза. Руки скрещиваются на груди, язык упирается в щеку. — Не жди от меня ничего, Ким, — отвечает едко, когда его взгляд возвращается; тон и выражение глаз теперь другие — холоднее, и грудная клетка Тэхена опадает. — Ты разочаруешься. Тэхен кивает. Кивает усиленно, пялясь в пол, затем кивает снова, выдыхает через нос и смотрит Чонгуку прямо в глаза: — Ни за что, не переживай, — произносит — лжет, — с какой-то агрессией в словах. А потом уходит, чтобы закончить смену, и Чонгук ему позволяет, вперив взгляд в пустое пространство, где он стоял секунду назад.

***

Тэхен не видел, чтобы Джиу плакала, уже двенадцать лет — и не думает, что она позволит ему стать свидетелем такого зрелища сейчас; однако это не означает, что он не может распознать ее полное опустошение, когда она сидит за столом, а он спускается по лестнице на кухню той же ночью. Он просто хочет выпить воды. Вместо этого слышит, как она резко втягивает воздух и сводит вместе плечи, едва услышав отдаленные звуки его приближающихся шагов. Одна ее рука поддерживает подбородок — раздраженно, слабо вытирает нос. В другой зажаты листы и бумаги, целые кипы бумаг. Он знает это выражение в ее глазах, когда она бросает взгляд на содержание листов, которые читает — он способен распознать это отчаяние, когда с ним сталкивается, и это именно оно. Ее глаза тускло блестят, расширенные из-за усталости — слишком сильной, чтобы она казалась собранной. Он подозревает, что застал ее врасплох, по тому, как она ерзает, пытаясь взять себя в руки, выпрямляется на стуле. Поднимает голову в его сторону, пока он подходит, пальцы нервно собирают листы и стискивают их с удвоенной силой. Ее губы пытаются что-то изобразить — разыграть какую-то радость и улыбку, — но терпят поражение. Они расходятся в натянутой улыбке, — чересчур натянутой, — невеселые и пересохшие. — Эй, привет, — ее голос хриплый и густой. Он слышит, как она сглатывает — видит, как сжимается ее горло, когда она пытается его прочистить. — Привет, — отзывается Тэхен. Лишь в такие моменты Тэхен позволяет себе признать ненависть, которую питает к своей собственной семье — к его старшему брату и отцу. Гнев обрушивается на него волной бессильной злобы, когда он видит результат их трудов — видит, что они оставили позади: Джиу — теперь старшую, со всей тяжестью мира на ее плечах. — Ты в порядке? — спрашивает Тэхен, с неохотой глотая наплыв этих чувств вместе с холодной водой, которую наливает себе. Он берет стул и садится рядом с ней, пытаясь перехватить ее взгляд, но в эту секунду она ему не позволяет. Ей всегда приходилось быть сильной — ради него и Вуджина. Она им обещала. Тэхену хочется, чтобы она взяла свои слова назад. — Да, — отвечает она. Задыхается. — Нет. Тэхен придвигает к ней стакан, и она молча пьет. Он слышит в темноте ее глотки, пока вода не кончается, и она не ставит стакан обратно. Она вздыхает, вытирает рот. — Что не так, Джиу? — он ощущает порыв протянуть руку и коснуться ее, но на каком-то рациональном уровне это кажется ему неуместным, так что он разводит локти, складывает руки на столе в замок и чуть над ним склоняется. Она трясет головой. — Все, — отзывается она. — Все не так, Тэхен. Я просматриваю цифры, и я… я не думаю, что смогу бросить уборку у Чонов. Она откидывается на спинку стула, облизывает губы. По-прежнему не позволяет себе заплакать — не перед ним; жует губу, со стуком роняет руку на стол и несколько раз ударяет по нему кулаком, нанося по дереву небольшие, тихие удары. Ее глаза не смотрят на него — они ни на что не смотрят: устремлены вперед, быть может, в попытке сохранить блеск внутри и не дать ему превратиться в слезы, которые польются по щекам. Когда она заговаривает, ее голос напряженный — стянут комом в горле, который он узнает просто-напросто по тому усилию, которое ей требуется приложить, чтобы речь вышла связной: — Я не знаю, что делать, Тэхен. Я не хочу туда возвращаться. Чонгук сказал… Она замолкает, подносит руку к лицу, но Тэхен цепляется за сказанное: — Что? — спрашивает резко — резче, чем намеревался. — Что он сказал, нуна? Что Чонгук тебе сделал? Ее глаза находят его, и в них сквозит какое-то лишь ей известное недоверие. Он, со своей стороны, дико сбит с толку. Выражение в ее глазах почти обиженное. — Ничего. Ясно, Тэхен? Он ничего мне не сделал, — подчеркивает она. Слишком акцентирует, думает Тэхен. Что-то не так, и он это знает. — Тогда почему ты так сильно хочешь бросить уборку в их доме? Она вздыхает, глубоко дышит. — Просто… Я не могу туда вернуться, Тэ. Их семейство — это слишком. Слишком для меня одной. Я не могу, я просто… не хочу. — Ладно, — медленно соглашается Тэхен. Устраивается поудобнее на стуле, смотрит на нее с долей нерешительности. — Я понял. Что, если я скажу, что тебе необязательно это делать? Она встречается с ним взглядом, качает головой. — Это невозможно, — ее пальцы стискивают треклятые пронумерованные листы, она отшвыривает их в его сторону. — Взгляни. И это мы еще учли две уборки у Чонов в этом месяце. Без них невозможно за все расплатиться. Тэхен облизывает губы. — Что, если я скажу, что я солгал? Брови Джиу ползут вверх, она наклоняет голову. — Солгал? Ты? — скепсис в ее тоне причиняет боль — настолько он незаслуженный. Тэхен кивает. — И о чем же ты солгал, Тэхен? — Та сумма, которую я поставил на кон… — Тэ, чертов ты… — Она удвоилась, — перебивает он настойчиво, заставляя ее прервать уже почти готовую тираду ярости. — Удвоилась? — Удвоилась. Джиу закрывает глаза, тяжело выдыхает через нос и губы. — Хочешь сказать… — она делает паузу. Глаза открываются медленно и опасно, фокусируются на его лице. — Что играл на всю свою чертову зарплату?! — Я хочу сказать, Джиу, — он чуть наклоняется к ней и проговаривает медленно, осторожно, проведя языком поверх губ, — что я удвоил свою чертову зарплату. — Не знаю, следует ли мне сказать, что я люблю тебя, или избить тебя до полусмерти! Он улыбается. — Можно все сразу. Она качает головой. Скрежет ее стула по полу неприятно отдается в ушах. — Дурак ты, Тэхен, — смотрит на него блестящими глазами и с ласковым выражением на лице. Он знает: она хочет кричать на него. Он знает: она слишком для этого устала. — Везучий, но дурак. — Знаю, — Тэхен кивает. — Больше так не делай! — добавляет она наставительно. Его взгляд отрывается от ее лица и смещается к цифрам. — Я серьезно, Тэхен, ты мог все проиграть! — Она тычет указательным пальцем себе в грудь. — И это моя работа — спасать твою задницу, ясно?! Тэхен качает головой, встает. — Нет, Джиу. Не ясно. Я отвечаю за тебя точно так же, как и ты за меня. И я принимаю свои решения. Джиу стискивает челюсть, сужает глаза. Начинает закипать. — Ты принимаешь идиотские решения… — Мне приходится! — огрызается Тэхен, прибивая ее к полу взглядом, полным злой энергии — слишком сильной для этого времени ночи, слишком насыщенной, чтобы вымещать ее на свою сестру. — Мне приходится, как и тебе! Мы — Кимы, Джиу. Мы выживаем за счет идиотских решений. Только они нас и спасают! И этот раз не исключение. Напряжение в вызове, который наполняет воздух между ними, отражаясь в их в равной мере бесподобных глазах, прожигает маленькую кухню. Первой сдается Джиу. — Я иду спать, — заявляет она. — Спасибо, — шепчет ему. — Спасибо, что спасаешь мою задницу, но я иду спать. Он провожает ее взглядом, когда она, перескакивая через ступеньку, поднимается в свою комнату. Вздыхает про себя, едва она исчезает, снова опускается на стул. Он устал — он выпотрошен. И, что особенно истощает, так это то, что он снова солгал. У Тэхена нет денег; тех, что есть, явно недостаточно. Ему нужны деньги. И, хорошо это или плохо, но он точно знает, где их достать. Джиу не плакала двенадцать лет. И, возможно, он не такой сильный, как она, но он тоже не заплачет, как бы сильно его это ни тяготило.

***

Тэхен рад, что в ту ночь к нему довольно решительно клеится какая-то девушка, потому что ему нужна вся храбрость, разлитая в стаканы по внушительным ценам Озона, которую может предложить ее банковская карта. Он залпом опрокидывает шот и ставит тот на барную стойку, на которую опирается. Она что-то говорит ему, но он не слушает. Он сосредотачивается, нацеливается. Чонгук этой ночью танцует. Зрелище довольно редкое — хотя Тэхен, с его печальным опытом постоянного, порождаемого любопытством наблюдения, прежде был свидетелем этого, изучал его. Впрочем, прежде он не мог осознать, что чувственность Чонгука как танцора напоминает его страстность как любовника. У него поразительное чувство ритма. Одежда сегодня облегает его вплотную, позволяя проявляться потрясающей гибкости тела — дразня Тэхена фактом, что и в этом он талантлив. Странная вещь — обладать талантом тусить в чертовых клубах, но, конечно, иначе и быть не могло. Есть что-то волнующее в том, как он двигается, и Тэхен — как всегда — неизбежно очарован. По нему сочится пот: это и неудивительно. Жар тела и танцев сделали свое дело, но Тэхена это отвлекает, потому что даже испарина хорошо на нем смотрится: на его волосах и линии челюсти. Это напоминает ему Чонгука в моменты, когда он дерется, и в моменты, когда он трахается. Джулия там же, в его объятиях. Она устраивается в его руках; тело бьется в пылком ритме танца, и вдвоем они сливаются в узор, который выдает, насколько хорошо они друг друга изучили — насколько им это знакомо. Внутри Тэхена нарастает нечто злобное — нечто едкое, чему там не место, не место внутри него. Она жмется спиной к его груди, заполняя своим телом пробелы. Ее шея выгибается, она держит его за затылок, вытянув руку. Что-то ему говорит, а затем уходит, в третий раз за ночь оставляя его посреди танцующих тел. Тэхен не знает, как долго ее не будет в этот раз, так что он выпивает еще один шот. Тот обжигает язык, горло, но он не обращает на это никакого внимания — извиняется перед богатой девушкой, которая его угостила. Алкоголь побуждает его двигаться. Глупый способ набраться смелости — и не самый надежный, — но, похоже, он необходим. Достичь Чонгука — полноценное упражнение, требующее от него соприкосновения с большим количеством тел, чего он, безусловно, предпочел бы избежать. Когда он, наконец, протискивается и прижимается к нему сбоку, то проводит пальцами по его бицепсу — надавливает на мышцы, физически привлекая его внимание, поскольку, судя по всему, сделать это голосом будет бесполезно. Едва ленивые, затуманенные глаза устремляются на него, он смущенно убирает руку. Есть что-то неприличное в том, чтобы касаться Чонгука, пока он в таком состоянии. Тело Тэхена неподвижно и твердо, совершенно неуместно посреди заряженной волны танцующих. Есть что-то такое в глазах Чонгука этой ночью — во всем его выражении. Хрусталик его глаз, покрасневший вокруг расширенных зрачков, блестит. Его веки полуопущены, образуя полуприкрытый, манящий взгляд, который застывает на Тэхене с непрошенной напряженностью. Его губы чуть разомкнуты, розовый язык просовывается между ними и скользит вдоль белых, острых зубов. Испарина теперь заметнее — она блестит на его коже. Он под кайфом, но он прекрасен. Рука Чонгука инстинктивно тянется к нему. Запястье на мгновение опускается на плечевой сгиб, а пальцы чуть смещаются, подбираясь к задней части его шеи; его ладонь ложится на затылок. Это прикосновение распространяет по коже Тэхена ощутимое пламя — каждый контур пальца обжигает там, где прикасается. Его собственная рука подлетает вверх, толкает Чонгука в локоть, давит ему на плечо — до тех пор, пока чужая кисть не опускается, оставляя после себя ощущение ожога. — Что произошло между тобой и моей сестрой? — кричит Тэхен рядом с его ухом. Чонгук выгибает шею, чуть наклоняет голову, поднося ухо ко рту Тэхена, отчего их плечи соприкасаются. Он все еще двигается — все еще танцует. Глаза Тэхена опускаются на предоставленное ему ухо, изучают его форму, когда он приближается к нему губами, смачивая те слюной. — Что случилось между тобой и моей сестрой, Чонгук? — повторяет Тэхен. Ему нужно знать. Ему нужно знать прежде, чем он сделает нечто слишком глупое — глупое даже для него. Разомкнутые губы Чонгука тянутся в сладострастной ухмылке, кончик языка выглядывает между ними, дразня. Он поворачивает голову еще немного в сторону — так, что теперь его собственный рот оказывается близко к уху Тэхена, а рот Тэхена — к его уху. — Танцуй, красивый мальчик, — отвечает он соблазнительным тоном, отчего дыхание обдает щеку Тэхена трепетной волной, почти вызывая в нем дрожь. Он качает головой. — Нет, — отказывается уверенно. Смотрит вперед — на других танцующих людей, — так как не доверяет себе в том, что может смотреть на Чонгука, не поддаваясь его наглому предложению. Он вынужден напомнить самому себе кое-что — и он напоминает. Что Чонгук сейчас под кайфом — просто в хлам, — и что Чонгук — придурок и манипулятор, выводящий его на реакции. Что он не хочет, чтобы Тэхен танцевал — во всяком случае, не так, как Джулия: пристроившись в его объятиях, прижимаясь к нему самым плотным, самым непристойным образом. От Тэхена он хочет увидеть совершенно иной танец — хочет увидеть, как тот быстро крутится, повинуясь малейшему движению его мизинца. — Нет? — переспрашивает Чон капризно. Его полуприкрытые глаза лениво мажут по лицу Тэхена — скользят вдоль его тела, неподвижного и напряженного, — и он снова качает головой. Несходство между ними на танцполе настолько ощутимое, когда они стоят так близко, и Чонгук хочет погасить его. — Почему нет? — поднимает руку, чуть надавливает ей на талию Тэхена. Тэхен в ответ на контакт смещается, делает шаг вперед — в сторону от прикосновения, — но ненароком приближается к Чонгуку. Тот коротко, едва заметно проводит рукой по его спине, и прикосновение в подобной обстановке затопляет Тэхена изнутри, заставляет сердце гнаться в заполошном ритме. — До этих пор ты казался мне таким хорошим танцором, Тэхен. Слова недвусмысленно чувственны, витают между ними в воздухе, губы Чонгука на какую-то долю секунды задевают его ухо. Он почти полностью перестал танцевать, но по-прежнему там — в личном пространстве Тэхена, — пахнущий самим собой: естественно и дорого. Тэхен ненавидит то, насколько этот запах заставляет его вздрогнуть. «Для меня это не игра, Чонгук», — проглатывает он. Задается вопросом, насколько Чон, должно быть, в хлам, раз не беспокоится, что кто-то может смотреть — а если люди смотрят, то они начнут болтать. Чон, так близко разговаривающий с Кимом на танцполе. Чонгук, держащий Кима за талию — держащий парня за талию. Однако никто, похоже, не способен обратить на это внимание. Музыка пульсирует в такт их сердцебиению, и люди кажутся слишком увлеченными друг другом, чтобы волноваться из-за посторонних. Тэхен полагает, что посторонние в его жизни — такие же люди: с их собственными жизнями, их собственными танцами. Но, опять же, это Мажорвилль: частная жизнь здесь общедоступна до тех пор, пока ты не заплатишь, чтобы она таковой не была. В глазах Чонгука восторженность, страсть, когда те скользят по всей фигуре Тэхена — захватывают его целиком, заставляя дыхание учащаться. Так, что его сердце не бьется в такт пульсирующим звукам музыки: барабанит в ритме, заданном напряженностью их взаимодействия — смело и быстро. — Жаль, — тянет Чонгук, и Тэхен ощущает это собственными позвонками. — Из тебя может выйти хороший игрок, — его губы снова касаются мочки уха, и в этот раз это не случайность, а секунду спустя что-то скользит вдоль хряща и выше, что-то дразнящее и твердое — кончики зубов, виднеющиеся сквозь приоткрытые губы, — и Тэхен надавливает ладонью Чонгуку на грудь, отталкивая его. Он не может дышать, пока тот так близко — не может, блять, сосредоточиться. Он лучше будет кричать во все горло, чтобы Чонгук его услышал, чем даст ему повод говорить ему на ухо. Губы Чонгука, наконец, смыкаются, плотно прижимаясь друг к другу. Теперь он совершенно спокоен — как и Тэхен; оба стоят, схлестнувшись пристальными взглядами. Зубы стиснуты с такой силой, что ходят желваки, и тяжелый взгляд устремлен на Тэхена — мажет по нему со своей обычной томностью, хотя и немного иной сегодня: почти обиженной после отвержения, какой-то даже плаксивой. — Что произошло с моей сестрой, Чонгук? — снова спрашивает Тэхен — настолько твердым голосом, насколько это возможно. К его полному удивлению, следующий за этим ответ Чонгука в самом деле имеет отношение к вопросу — хоть и совершенно не удовлетворяет цель Тэхена. — Это не моя история, чтобы я ее рассказывал. О таком нужно расспрашивать ее саму, Ким. Не меня. В том, как он обращается к нему — называет Кимом, — слышится определенная дистанция, которую, как Тэхен полагает, Чонгук установил, когда тот его оттолкнул. Тэхен пытается игнорировать этот факт: все равно «Ким» он предпочитает больше, чем «красивый мальчик». Он сосредотачивается на ответе — на том, что тот может означать. Нарочитая двусмысленность раздражает его — как и то, что в уклончивости Чонгука есть как будто что-то особенно благородное. Скорее всего, это напускное, но это все, с чем Тэхену приходится иметь дело. Он не вполне понимает, чему именно верить, но он верит, что Чонгук не причинял вреда его сестре. Поэтому он собирает все свое мужество (читайте: алкоголь), прогоняет прочь все остатки гордости, которые может иметь его тело, и произносит: — Я это сделаю. Ответ Чонгука лаконичный, резкий, он шипит: — Что? — в глазах что-то вспыхивает. Он знает: Чонгук слышит его сквозь грохот музыки. — Если вы с Джулией все еще хотите… меня, я… — он сглатывает, буквально проглатывает гордость. — Я это сделаю. Следующий вопрос, который слетает с губ Чонгука, Тэхен услышать явно не ожидал: — Почему? — все так же односложно. Достаточно поразительно то, что Тэхен колеблется, но берет себя в руки и отвечает: — Ты знаешь, почему, Чонгук, — деньги. Из всех вещей, вспоминает Тэхен, которые он время от времени ненавидит, деньги, вероятно, наверху списка. Это дьявол жадности и дьявол нужды, и, к несчастью, Тэхен безнадежно попадает под вторую категорию. Это все его незваный дьявол, вечно щебечущий у него за плечом — заставляющий его как пресловутого Кима принимать дурацкие решения, что он и делает сейчас. Безмолвная дуэль их взглядов прерывается спустя несколько секунд сурового молчания Чонгука. Тэхену кажется, что вокруг слишком тихо — что нелепо до безумия, учитывая все еще танцующие тела и то, что музыка, громкая и мощная, по-прежнему заряжает их энергией. Язык Чонгука пробегает вдоль его губ, глаза закатываются, а потом он чуть наклоняется вперед, вновь оказываясь в личном пространстве Тэхена. Его пальцы снова поверх его тела — в этот раз впиваются в него, в кость его бедра, прямо в его плоть. — Завтра, — говорит Чонгук ему на ухо — и, чтобы подчеркнуть свои слова, сжимает пальцы, вызывая у Тэхена беспомощный всхлип, который тот безуспешно пытается скрыть. — Приходи сюда завтра, — в его голосе звучит что-то новое, холодное и резкое — почти жестокое: — Будет день рождения Джулии, и ты, красивый мальчик, станешь отличным подарком. Она с удовольствием тебя развернет. После этого он отпускает его — и прежде, чем Тэхен успевает сформулировать связную мысль, исчезает, оставляя его потерянным и каким-то образом застрявшим посреди пульсирующих, танцующих тел. Музыка снова громко играет в ушах.

***

Чонгук скидывает руку с точеных плеч Джулии, когда та вылезает из джакузи Мина Юнги на террасе на крыше. Он лениво следит за ней взглядом, пока она, повинуясь привычке, устраивает целое шоу, направляясь к шезлонгу и вызывающе покачивая бедрами из стороны в сторону. Ложится на живот, складывает руки и прячет между ними лицо. Рев горячей ванны громкий из-за пузырьков воды, и она довольно далеко отсюда. Взгляд Чонгука задерживается на костлявой фигуре Юнги, когда тот сидит, раскинув руки в стороны и неудобно вытянув шею, глядя на облака. Ему нравятся облака, он всегда так говорит. — Юнги, — окликает Чонгук. Старший в ответ мычит, но не утруждает себя ни единым движением мускула. — Ты знаешь Ким Джиу? — Это та, которая единственная дочка Кима Джунсу? — его ответ звучит лениво. Сегодня он разговаривает медленно и вяло, с трудом произнося звуки внятно — а он терпеть не может невнятную речь. Чонгук кивает. — Она самая. Пожалуй, это имя достаточно говорящее, поскольку Юнги в самом деле движется в ответ — поднимает голову, до этого расслабленно откинутую на бортик джакузи, и фокусирует внимательный взгляд на Чонгуке: — А что с ней? — Она делает уборку, — отвечает Чонгук. — Ладно. — Я хочу, чтобы ты ее нанял. Юнги поворачивает голову, изгибает бровь. — У меня уже есть домработница. — Уволь ее, — отзывается Чонгук довольно холодно. В его голосе звучит решимость. Окончательность. Юнги выдерживает паузу, размышляет, но лишь на какую-то пару секунд. — Ладно, — соглашается он. — Идет. Чонгук кивает. — Может, Субин снова захочет тебе толкнуть. Я с ним поговорю. По лицу Юнги неспешно расползается улыбка; он расслабляется, возвращаясь в прежнюю позу — наполовину погрузив лицо под воду и упершись затылком о край ванны. Его глаза закрываются, солнце освещает его лицо, и на мгновение кажется, что он находится в состоянии полнейшей эйфории. — Я люблю тебя, Чонгук, — бормочет он, в этот раз не беспокоясь о невнятности. Чонгук фыркает. — Ты любишь наркоту. — Люблю, — соглашается Юнги. — Но и тебя я люблю. Тебя, и даже Хосока. Охренеть как люблю… Чонгук толкает его, потому что опасается, как бы Юнги не уснул, но тот уже отрубился, поэтому Чонгук просовывает одну руку ему под ноги, а вторую под плечо, и несет его в ванную комнату. Сует два пальца ему в рот, пока не вызывает рвоту, а потом укладывает спать. Когда Юнги просыпается час спустя, там Хосок — делает ему коктейль.

***

Присутствие Тэхена в Озоне этой ночью остается незамеченным на добрый час, пока к нему не подходит Кло Ын. — Чонгук сказал передать тебе это, — она трезвая, и это совершенно странно. Он никогда прежде не видел такой твердой сосредоточенности в ее действиях — такой связности и прямоты в ее словах, такой четкой дикции. Не то чтобы он пристально за ней наблюдал, но, тем не менее, зрелище необычное. Ее глаза нервируют. Они набрасываются на него с пытливостью, напоминающей пытливость ее брата, хотя ее глазам не достает определенной снисходительности, но зато в них многовато праздности. Она держится с нарочитой твердостью, и это вызывает в нем легкую зависть — заставляет задаться вопросом, какую жизнь им с Чонгуком приходится вести, что они настолько сдержаны и лишены эмоций. Она просовывает между его пальцами конверт, и его взгляд инстинктивно опускается на лист. Он даже не взглянул на него как следует — не вполне переварил случившееся, — как она уже удаляется, бросая напоследок зловещее, двусмысленное: — Смотри не оступись, Ким. Тэхен вскидывает голову, пристально глядя ей вслед, пока она неторопливо движется к Сокджину. Они не прикасаются друг к другу, пока выходят из клуба, но идут бок о бок, и их плечи соприкасаются. В конверте ключ-карта, а также записка с указанием идти в отель и ждать там. Конечно, он не нужен им на самой вечеринке по случаю дня рождения — только на десерт. Он не может притворяться, будто удивлен. Он был достаточно поражен, что его вообще пустили в Озон: в такую ночь люди здесь подвергаются невероятно жесткому отсеву. Киму здесь не место. Даже Чимина на ночь отстранили от работы. Ожидание в отеле — настоящее испытание характера. Его телефон недостаточно развлекает, чтобы отвлечь его от кипящей внутри нервозности, от растущего стыда, который он сознательно пытается игнорировать — но он здесь, пагубно сказывающийся на его желудке. Он прокручивает ленту соцсетей, пишет сообщения, смотрит стрим игры. Ничего из этого не помогает — не теперь, когда кровать смотрит прямо на него. Насмехается над ним. Он ненавидит то, что какой-то предмет мебели способен так запугать его, заставить хотеть рвать волосы на своей голове. Как это вообще будет выглядеть? Это вопрос, на котором он решает не останавливаться — давится, пытаясь проглотить волнение. В его животе и груди разрастается страх — да, это именно он. Но не только. Есть кое-что еще, и дерзость присутствия этого чего-то усиливает страх и придает ему новый акцент, новую цель. Они приходят так поздно, что уже рано, и Тэхен успел превратиться в комок нервов, но он не собирается этого показывать. Они этого не заслуживают — ни частицы этого, ни частицы него самого, — однако он все равно отдаст им себя, потому что у него нет выбора. Он уже солгал, пообещав деньги; ущерб нанесен. Теперь ему не сбежать. Сегодня они оба выглядят эффектно и, следует признать, потрясающе. Платье Джулии изумительно и прекрасно на ней сидит. У нее на голове какая-то замысловатая прическа, но, едва она входит в комнату, как тянет за длинную изящную палочку, торчащую из пучка, распуская его, и мягкие волны волос падают ей на плечи. Она сбрасывает с себя шарфик, тот оказывается на кресле рядом с ним. Он сидит, ошеломленный, застигнутый врасплох ее внезапным приближением. Она смотрит на него сверху-вниз — глаза прищурены, взгляд свирепый. Она не говорит ему ни слова, но ее откровенное ожидание, как и ее неизбежное внимание, нервируют его. Он колеблется, но в итоге покорно бормочет: — С днем рождения, — это неуместно по причинам даже большим, чем он может сосчитать, но, по правде говоря, ему больше нечего ей сказать. Это вызывает на губах Чонгука ухмылку, которую Тэхен не замечает. Она скрещивает руки на груди. — Мне было обидно, Тэхен, — заявляет она, и его это раздражает. Они не должны считать, что вправе ожидать чего-то от него — особенно чего-то подобного. Однако он это не озвучивает — не перед Джулией. Если бы Чонгук попытался вывести его на конфликт, он бы, вероятно, ляпнул что-то такое в ответ, но перед Джулией он хранит молчание. У него все равно нет желания это обсуждать — ни в каком ключе, ни в какой форме. Обсуждение — все равно, что признание; именно оно делает все это реальным, а он этого не хочет. Он в силах игнорировать эти мысли, в силах с ними покончить — и он в силах их не замечать. Он не первый в этом мире, кто торгует сексом — своим телом, собой. И определенно не последний. Некоторые люди делают это каждый день. Не такое уж это и большое дело. Вовсе нет. Тэхен практически уверен, что его сестра косвенно проходила через подобное; подозревает, что и Чимин вполне мог. Может, не так явно — не в виде сделки или взаимовыгодного обмена, и без внесения оплаты сразу после окончания, — но, тем не менее, они через такое проходили. — Я думала, ты меня больше не хочешь, — продолжает она плаксивым тоном. Он задается вопросом, не забывает ли она порой о том, что они ему платят. Ей нравится притворяться, будто это не так. Однако они платят, а Тэхен их обслуживает. Он проглатывает комок чего-то в горле — заметно сглатывает, — и коварный взгляд Чонгука прослеживает это движение. — Хочу, — зачем-то говорит Тэхен. Глаза Чонгука — в этот раз сощуренные — возвращаются к его лицу. На лице Джулии образуется улыбка. Она неспешная и кривоватая, но широкая и неподдельная. Она протягивает невероятно тонкую руку, сгибает ту в локте; ладонь раскрыта и повернута к нему. Он устало смотрит на нее с секунду — борется с инстинктом взглянуть на Чонгука, который молча стоит у двери в паре футов от них. Он ужасно молчалив, и это поднимает в Тэхене новую волну досады и смятения. По мнению Тэхена, все это касается лишь его и Чонгука; на протяжении всей этой игры именно они — главные персонажи, а Джулия — сюжетный ход. Он постоянно стремится найти доказательство того, что для Чонгука он хотя бы персонаж — и он знает, так оно и есть, но еще он знает, что Чонгук играет в некую другую игру. Он играет не против Тэхена — он играет с ним: словно с инструментом, понимает Тэхен, потому что до этих пор извлекал все правильные ноты и звуки, которые и хотел. За исключением, разве что, последней субботы. Он мысленно молится, чтобы его внутренние нежелание и тревожность не проявились, когда вкладывает ладонь в руку Джулии и позволяет ей мягким рывком поднять себя на ноги. Ее пальцы холодные и тонкие, слишком небольшие. Их руки не подходят друг другу, но он следует за ней, по-глупому надеясь, что его ладонь не липкая. В общем-то, ему плевать — во всяком случае, должно быть. Она ведет его к кровати — той самой пугающей кровати, которая смотрела на него часами, напоминая о том, что он видел, наполняя предвкушением (тревожным предчувствием, поправляет он себя) того, что произойдет — что уже происходит. На долю секунду Джулия поворачивается к нему спиной, и взгляд Тэхена непреодолимо тянет в сторону. Он смещается к парню у двери, скользит по всей его фигуре. Сегодня он изыскан — в плотно облегающей его одежде, — и очень красив. Подавляемая часть Тэхена, тяготеющая к моде, могла бы восхититься, но он слишком занят, задавая глазами вопрос, когда их взгляды пересекаются. Почему он отстраненный и безмолвный, почему по-прежнему стоит у двери? Глаза Чонгука, как и всегда, жесткие, темные, проницательные и горящие вызовом. Он кажется трезвым, насколько Тэхен может судить, и собранным. Его взгляд следит за взаимодействием между Тэхеном и его девушкой — за взаимодействием, которое он стойко позволяет, оставаясь в той же позе, со скрещенными на груди руками. Тэхен удивлен тому, насколько быстро их взгляды сталкиваются — насколько моментально они схлестываются между собой. Джулия нетерпеливо подталкивает его вперед. Разворачивает его, чуть прижимает пальцы к его груди повыше сосков; он почти ощущает ее заостренные ногти. Ее прикосновение подталкивает, направляет, и он повинуется, падая на кровать — ровно туда, где был Чонгук, когда она седлала его в предыдущий раз. Сердце Тэхена отбивает удары. Его взгляд возвращается к Джулии, а ее внимание сосредоточено на лице Тэхена. Она поднимает палец, невесомо скользя им вдоль его подбородка — задевая подушечкой большого его нижнюю губу, — и шепчет: — Такой красивый… Затем опускает руку, но не глаза: те по-прежнему прикованы к нему, и он держит голову чуть задранной вверх, наблюдая за ней — стараясь игнорировать обжигающее ощущение где-то сбоку от себя, которое будоражит и дразнит намеком на то, что сейчас и взгляд Чонгук прикован к нему. — Можно мне его раздеть, Чонгук? — спрашивает Джулия, не отводя глаза — как-то по-кошачьи, с напускной невинностью, сочащейся в ее тоне, когда она чуть дует губы. Теперь она требует вовлеченности Чонгука, и Тэхену приходится сильнее бороться с собой, чтобы не перевести взгляд на него, хоть и любопытство увидеть его реакцию разжигает в ней гражданскую войну. Его дыхание на миг застревает в горле из-за скрытого в ее словах посыла, но он быстро берет себя в руки, заставляя себя дышать — хотя бы ровно, пусть и тяжело. Ртом втягивает губу, которой она касалась, и борется с коленом: то от нервов чуть не ходит ходуном. Вот оно и происходит, думает он, вот и начинается. Он все еще не в полной мере чувствует себя участником — не теперь, когда Джулия относится к нему, как к полноценному подарку, который она может развернуть, и когда просит разрешения у Чонгука, а не у него самого. — Только немного, — голос Чонгука звучит впервые за эту ночь: он грубый, низкий, и это вызывает у Тэхена дрожь. Старший прислоняется к двери, прижимается лопатками к ее поверхности, пока его пытливые, проникающие внутрь глаза пляшут по всему Тэхену — по напряженной позе, по нервному движению глотки. Пальцы Джулии коротко касаются его шеи, опускаются на пуговицу, и он резко втягивает воздух, шипит. Ее глаза встречаются с его, моргают, и в них горит опасность, страсть. — Расслабься, — воркует она, прижимаясь к нему чуть сильнее — так, что он опирается ладонями о матрас и выпускает сдавленный выдох. Она расправляется с его рубашкой. Ее взгляд опускается, прослеживая движение его тела, когда он пытается выровнять дыхание. Пальцы обхватывают дешевую ткань, тянут за нее, пока та не выскальзывает из его брюк. — Достаточно, — говорит Чонгук, и Джулия обращает на него капризный взгляд. Она может увидеть всю кожу Тэхена — медовый из-за меланина оттенок, покрывающий его ключицы и грудь, его небольшие соски, — но Чонгук не может, и не хочет. — Чонгук… — Не хнычь, — предупреждает он — таким твердым и властным голосом, что тот посылает по коже Тэхена мурашки, а она мгновенно закрывает рот. Чонгук чуть наклоняет голову, кивает подбородком в его сторону. — Сядь на него сверху, — указывает он, и Тэхен изо всех сил пытается дышать. — Колени по бокам. Тэхен не может это сделать. Он не может. Он думал, что справится, но это слишком, чтобы вынести — слишком, когда Чонгук, блять, озвучивает все своим чертовым властным голосом, глядя своими чертовыми пронзительными, выжигающими в нем дыру глазами, изучая его со стороны. Джулия на этом этапе послушна; ее пальцы забираются под воротник его рубашки и там же остаются, стискивая крепче кожу, когда она использует его в качестве опоры и устраивается сверху. Она делает так, как диктует Чонгук — ставя сперва одно, а затем и другое колено сбоку от него. Теперь она близко — настолько, что эта близость обжигает, — но это вовсе не то, чего он хочет. Она не седлает его, как он ожидает, но сперва нависает сверху: впрочем, ему достаточно тяжести ее взгляда, ее пальцев на своей коже и ее колен, прижимающихся к его бедрам. — Можешь прикоснуться к ней, Тэхен, — издевается Чонгук, обращаясь в этот раз к нему, и глаза Тэхена невольно мечутся к его расслабленной фигуре. Он наблюдает с беспристрастностью, от которой веет ощущением, будто он подавляет что-то, и когда их взгляды сталкиваются, и его губы дергаются, до Тэхена доходит, что это — веселье. — Она не сильно кусается, — добивает он. — Можешь ко мне прикоснуться, — шепчет Джулия над ним, и он уже не уверен, напускная ли невинность в ее голосе теперь, когда глаза беспомощно возвращаются к ней. — Прикоснись ко мне. Он прикасается — у него нет предлога этого не сделать. Учитывая, что через какую-то пару минут ему придется быть внутри нее, это вполне может стать началом. Он кладет ладонь на ее талию; та узкая, ткань ее платья великолепна на ощупь. Он прикасается уверенней, прижимаясь к ее бокам, его пальцы стискивают крепче. Она расслабляется, вжимается в его ладонь и опускается на его колени. Она устраивается сверху, ее платье задирается на ляжках — а, когда разводит в стороны колени, ткань собирается почти не бедрах складками. Ложбинка между ее ног плотно прилегает к его телу — к его паху, — и он удивлен, как ей удается так ловко и идеально расположиться на нем сверху. Она не просто садится — она двигается, чуть елозит томным движением бедер, и это что-то возбуждает в нем. Между ее ног возникает жар, и она прижимается им прямо к его телу. — Хороша на ощупь? — голос Чонгука пугает его. Он снова смотрит на него, в то время как взгляд Джулии ни на секунду не сходит с Тэхена. Глаза Чонгука потемнели — настолько, что стали полностью и совершенно черными. Веки опущены, подбородок все еще вздернут, челюсть, напряженная и заостренная, сжата. На его спокойном лице сегодня запечатлен постоянный вызов. И Тэхен не уверен, что сможет его выдержать. Нерешительность в поведении Тэхена очевидна, его губы размыкаются и выдавливают бестолково: — Я… — заикается, делает паузу. Джулия подразнивает его своими бедрами; действие едва заметно, но когда они так близко друг к другу, он его чувствует — чувствует малейшее ее движение. — Да, — выдавливает из себя. Это то, что она хочет услышать, и это не совсем ложь: горячий, мягкий жар, что трется о его промежность, едва ли может ощущаться плохо. Однако он способен воспринять лишь половину ощущения из-за того, как Чонгук разговаривает с ним. Это заставляет его осознавать, как она устроилась на нем, ощущается на нем. Это усиливает чувствительность его тела, покалывание его кожи, затрудненность его дыхания. Чонгук отталкивается от двери и выпрямляется. Джулия вжимается в колени Тэхена, и он стискивает ее талию сильнее, когда Чонгук избавляет себя от роскошного пиджака, украшавшего его плечи. Его действия идеально синхронизированы с движениями ее бедер, и Джулия над ним охает. Чонгук бросает пиджак на диван, расхаживает по комнате; брюки с высокой талией подчеркивают его фигуру, и та как минимум соблазнительна. Это опасно — и это прекрасно. Он сложен так заманчиво, и Джулия, пожалуй, тоже, но, наверное, она просто не в его вкусе. Есть некое ощущение превосходства в том, как Чонгук идет по комнате — нечто такое, что привлекает внимание Тэхена, которое должно быть занято другими вещами, и привязывает его к Чонгуку. Длинные шаги останавливаются рядом с Джулией. Он сосредотачивает взгляд на своих запястьях, расстегивает рукава рубашки: сперва один, потом другой, ловкие пальцы без труда с ними расправляются. Он закатывает рукава, обнажая жилистые предплечья с выступающими на них венами, и Тэхен очень хочет провести по ним кончиком пальца. Чонгук поднимает голову, горящие, властные глаза встречаются с его. — Она горячая, правда? — в его голосе сквозит самодовольство. Джулия стонет сильнее, чем необходимо, привлекая к себе внимание: — Он уже твердый… — замечает она. К несчастью, это правда, и он сильнее прижимается к ее бокам, когда она упирается в него бедрами. Ухмылка, расходящаяся по лицу Чонгука, абсолютно дьявольская. Нечто угрожающее и в то же время соблазняющее мелькает в его глазах; они блестят и непреодолимо влекут к себе, и именно в них Тэхен неотрывно смотрит, когда его губы чуть размыкаются и издают первый звук. Тихий настолько, что веки Чонгука трепещут. Напоминает хныканье — негромкое и непроизвольное, но оно раздается в воздухе и достигает ушей Чонгука, кончики которых теперь особенно горят. Тот делает глубокий вздох, и его раздражает, что он выходит каким-то прерывистым. Ким ведь ничего не делает — ничего такого, что могло бы вызвать волнение и дрожь в его дыхании. Бога ради, последние два года ему приходилось иметь дело с эрекцией, вызываемой его девушкой — единственной женщиной, которая, наверное, всегда сможет его возбуждать. — Конечно, твердый, — Чонгук закипает сильнее, чем намеревается; его зубы скрипят. — Он такая же шлюшка, как и ты. Глаза Тэхена широко распахиваются — он, блять, оскорблен, причем вполне искренне. Зубы сжимаются из-за короткой вспышки гнева, что захлестывает его тело, его кровь и мысли, но есть и нечто еще: нечто жуткое и непрошенное, что беспокоит его так, что у него в штанах становится тесно. Бедра Джулии колышутся поверх его бедер, мягкие толчки врезаются в пах. Ее взгляд прикован к нему — к Тэхену, когда она крутится на его твердеющем члене, — но его взгляд неумолимо и безжалостно смотрит на Чонгука. Он сдерживает слова — едкое замечание, которое оседает на его губах, прямо на кромке зубов. Он не решается все прервать: хочет, чтобы все закончилось (и с него довольно), но в то же время по какой-то причине не хочет раскрывать перед Джулией, что теперь имеет наглость ответить Чонгуку. Не то, чтобы их общение как-то развилось — вовсе нет, — но, скорее, изменилось, и он хочет сохранить то направление, куда оно сместилось, лишь между ними двумя. В один миг он размышляет о том, насколько до нелепости абсурдными показались бы Чонгуку его мысли, но в другой ему все равно — он просто смотрит. Заряжает свой взгляд такой злобой, на которую только способен. Он многозначителен, и Тэхен чувствует: Чонгук это понимает. Потому что губы Чонгука чуть дергаются. Он подходит ближе. — Он этого хочет, — добавляет Чонгук. Тэхен ощущает, что он намеренно использует двусмысленность в своих словах, и из-за этого еще сильнее щурится. Он не понимает своих собственных мотивов — не может оценить, что им движет, — но второй рукой накрывает бедро Джулии, широко разводит пальцы поверх ее прохладной кожи и зарывается ими в плоть, что подталкивает ее ближе к нему, ускоряет трение, которое и так уже в самом разгаре. — Да, Джулия, — выдыхает он. Смещает взгляд на нее. — Я хочу тебя. Едва распустившаяся ухмылка Чонгука угасает, исчезает с его лица. Выражение лица мрачнеет, когда Джулия охает, ритмично приникая своей промежностью к его. Он делает быстрый, уверенный шаг вперед и оказывается позади Джулии, нависающей над Тэхеном. Оказывается между его ног, и его глаза столь наглые, столь напряженные, что Тэхен рад, что девушка служит между ними барьером. Чонгук прячет руку в карман, оставаясь невозмутимым, отстраненным, что говорит о самообладании и доминировании в данной ситуации — но в его глазах остается тот страстный блеск, который он, скорей всего, не способен контролировать, и из-за этого Тэхен твердеет. — Похоже, красивому мальчику уже не терпится, — издевается Чонгук. Он тянет свободную руку, обхватывает пальцами заднюю молнию на платье Джулии и тянет вниз. — Не будем заставлять его ждать. Он расстегивает платье, и Тэхен сглатывает: быть может, он взял на себя что-то, с чем ему не справиться, когда решил ответить на дразнящий вызов Чонгука. — Сними платье с моей девочки, — инструктирует Чонгук. Тэхен внутренне сопротивляется, это очевидно. Все равно Чонгук наблюдателен: нет никакого смысла притворяться. Он прижимается рукой к ее бедру, скользя по коже вверх, пока не достигает края ее платья. Используя вторую руку, задирает платье вверх и тянет через голову — она помогает ему, поднимая руки и скидывая его на пол. Она остается в чулках, туфлях на каблуках и кружевных трусиках — и, похоже, Чонгук удовлетворен ее раздетостью. Чулки — само воплощение сексуальности, непристойности, и она преднамеренно сильнее о него трется, но внимание Тэхена явно сосредоточено на Чонгуке. Даже когда тот не смотрит, Тэхен чувствует его — даже когда скользит взглядом по вдруг раздетому телу Джулии: столь обнаженному, столь близкому к нему. Ее кожа теперь горячее, когда он надавливает ей на талию ладонью. Теперь, когда свободу ее тела ничто не ограничивает, она еще теснее — еще ближе, — к нему жмется, и он елозит о нее, не в силах сопротивляться влажному, зазывающему жару между ее бедер. Малейшее трение ощущается восхитительно. Взгляд Чонгука цепляется за это движение — впивается туда, где тела Тэхена и Джулии соприкасаются, — и возвращается к лицу мальчишки, который на него не смотрит. Он выучен Джулией — рискует, исследует, скользит взглядом по каждому дюйму голой кожи, теперь открытой перед ним, и Чонгук стискивает челюсти, тянется вперед. Он обхватывает пальцами шею Джулии, отчего кончики его фаланг накрывают ее трахею, и лишь слегка сжимает. Она откидывает голову назад, та падает на его твердую грудь. Глаза Тэхена мечутся к крепким пальцам Чонгука; веки чуть трепещут, едва зрачки концентрируются на металле кольца, что впивается в шею Джулии. Его губы раскрываются. Губы Джулии — тоже, в унисон с его, и она стонет. Чонгук держит ее, отнимает ее голову от своей груди. Наклоняется, поднося красноватые губы к ее уху. Теперь он близко — так чертовски близко, — и еще этот взгляд: ни с чем не сравнимый, дикий как у зверя, опаляющий, и, что важнее всего, сосредоточенный на нем. Хотя он разговаривает с Джулией, его глаза обращены к Тэхену, и тому едва удается сохранять связность мыслей — не говоря уже о движениях, о речи. — Хочешь прокатиться на бедном красивом мальчике, любовь моя? Стоя здесь, за ее плечом, Чонгук может видеть Тэхена — может видеть его обнаженную, смуглую кожу, скрывающую его плоть: она кажется мягкой, но упругой. Он кажется таким гладким, таким чистым, ни единого дефекта вдоль. Его соски твердые, над ними четко выступают ключицы, покрытые медовым меланином, и Чонгуку интересно, каковы они на ощупь; ему хочется провести по ним пальцами, зарыться ими в ложбинки — он воображает, какую реакцию вызовет в Киме, если надавит на них, если проведет кончиками пальцев вдоль его на удивление крепких грудных мышц. — Можно? — хнычет Джулия, устраивая голову на плече Чонгука. Тот снова чуть сжимает ее горло. — Что угодно, детка — все, что ты захочешь, — бормочет Чонгук ей в ухо; слова вибрируют в его груди и отдаются в ее теле. — Сегодня твой день рождения. Это вызывает у нее стон — эротичный звук, который Тэхен видит, слышит и ощущает, едва она его издает. Другая рука, которая не стискивает ее горло, скользит по ее спине. Пальцы Чонгука крепко приникают к линии ее позвоночника, опускаются вниз — разоблачая то, насколько хорошо он знает ее тело; она стонет, выгибается. Он ведет ладонью все ниже и ниже, изгиб ее спины повторяет за его движением, ее грудь изгибается навстречу груди Тэхена — твердые, торчащие соски без разрешения касаются его. — Не так ли, Тэхен? — обращается к нему Чонгук, отчего Тэхен крупно вздрагивает. Он по-прежнему не может взглянуть на него не свирепым взглядом исподлобья — не может встретиться с его глазами без враждебности в своих. Однако он задается вопросом, достаточно ли этого, чтобы затуманить другие ощущения, которые он испытывает — другие вещи, которые по глупости хочет сказать этому парню. Он молча кивает. Ему за это заплатят. — Ты уже мокрая? — спрашивает Чонгук низким, хриплым голосом, проникая пальцем в заднюю часть ее трусиков. — Хм? Как тебе его член под тобой, детка? Тэхен почти давится воздухом. Чонгук говорит грязно — конечно, как же иначе; все в этой ситуации максимально непристойное, грязное и граничащее с неправильным. Неправильно то, как он забирается пальцами под ткань ее белья. То, как ее бедра подрагивают на его коленях от малейшего его движения. И, безусловно, то, как дергается от звуков чужого голоса его член. — Ты хочешь этого? — продолжает Чонгук. Его голос — чистый грех; он лишает Тэхена возможности нормально функционировать, заставляет его жаждать чего-то. — Да, — Джулия шипит. Она кажется такой же потерянной, каким Тэхен себя чувствует: голова запрокинута назад, дыхание отрывисто, слова выходят хрипло. — На нем так хорошо, Чонгук… Я чувствую, что он большой — я чувствую, когда он дергается, — Чонгук рвано выдыхает, его веки трепещут, пальцы крепче стискивают ее шею, в то время как вторая рука скользит по ее телу; она приподнимается с коленей Тэхена, подстраиваясь под своего парня, когда тот проникает в нее пальцем. Она действительно мокрая. — Я хочу его… Он отпускает ее шею, вместо этого обхватывая ее за талию, и чуть тянет ее к себе, чтобы было удобнее двигать в ней другой рукой. Она ловит ртом воздух, отводит назад руку, запуская пальцы в его волосы. Тянет за пряди, когда он растягивает ее изнутри. — Тогда достань его, — мягко разрешает Чонгук. Он ведет зубами вдоль кромки ее уха, прихватывает, дразнит, отпускает. Наклоняет голову, касаясь ее шеи ртом, скользит вдоль кожи языком, и она, переполненная ощущениями, как будто не может сконцентрироваться на его указании. Тэхен тоже переполнен чем-то — чем-то, что… всем. Он не может понять ничего, кроме того факта, что Чонгук ласкает девушку, сидящую на его коленях, пальцами, и что он почти ощущает движение этих пальцев, когда те толкаются внутри нее прямо над его телом. Чонгук целует ее шею, вылизывает языком, прихватывает зубами, но при этом смотрит на Тэхена; его темные, великолепные глаза разрушают его сквозящей в них похотью. Он наблюдает за тем, как движутся губы Чонгука, исследующие ее обнаженную кожу, и он жаждет; он жаждет чего-то, в чем не готов признаться самому себе, но не способен оторвать глаза от того, как язык, зубы и красноватый рот горячо и влажно движутся вдоль ее горла. А Чонгук наблюдает, как Тэхен наблюдает за ним. Судя по всему, последняя инструкция Чонгука доходит до Джулии, когда он надавливает пальцем так, что она толкается навстречу. Она ерзает, ее пальцы дрожат, но по-прежнему проворны, тянутся к Тэхену. Ногти царапают кожу чуть повыше брюк, и он рвано выдыхает, из-за неожиданного прикосновения втягивая живот. Она расстегивает пуговицу, следом — молнию. Когда она достает его член, Тэхен испускает тяжелый вздох. Он сглатывает. Ощущает облегчение, когда она освобождает его от тесных, облегающих брюк, но, без сомнения, чертовски нервничает. Чонгук отрывает губы от Джулии — выпрямляется, голова чуть наклонена. Взгляд скользит вниз и останавливается на члене Тэхена. Тэхен готов взорваться. Джулия проводит по нему рукой, сжимая в кулак, и его бедра дергаются в ответ на ощущение — но когда он откидывается назад, опираясь на ладони, его взгляд оказывается на Чонгуке. На Чонгуке — на блядском, мать его, Чонгуке, чьи чертовы глаза по-прежнему на нем, смотрят неустанно, изучающе. Кожу Тэхена покалывает, все его тело в огне. Лицо Чонгука — нечитаемая маска. Тэхен не может сказать ничего о том, о чем тот думает, что происходит в его больной, привыкшей к богатству голове. Он смотрит, сдержанный и неподвижный, движение его пальцев внутри его девушки теперь замедлилось. Ему противно? Мелькает зловеще в голове Тэхена. Черт, пожалуй, так и есть. От этой мысли Тэхена охватывает жгучее, всеобъемлющее разочарование, но вдруг с мучением он понимает, что это было бы вполне логично. Богатые, избалованные, мужественные парни — борцы, — как правило, и испытывают отвращение к членам, разве нет? Глаза Чонгука поднимаются, встречаются с его. Тэхен боится, что его уязвимость читается на лице, обнажая хрупкость его текущего положения. — Ложись, красивый мальчик, — инструктирует Чонгук. Он отнимает руку от Джулии, та скулит — громко, похотливо, срывая его имя с губ. Когда Тэхен в ответ не двигается, Чонгук чуть наклоняет голову. — На спину, — приказывая. Джулия надавливает свободной рукой — той, что не дразнит его член, — на его грудь, подстраивая его под указания Чонгука. — Слушайся, — шипит. Ее пальцы робко касаются его члена, но уверенно касаются его груди, и он ложится на локти, затем еще немного опускается. Он ведет себя сначала неуступчиво, но затем податливо — ровно так, как и хочет от него Чонгук. Он это ненавидит, но в то же время не совсем. Чонгук расстегивает пуговицы на своей рубашке, и Тэхен думает, что ему, наверное, стоит проявить больший интерес к тому, что Джулия ласкает его член, чем к тому, как пальцы Чонгука скользят вдоль ткани; но он очарован. Он обнажает кожу — дюйм за дюймом, — и Тэхен наблюдает, сглатывает, когда Чонгук плавным движением скидывает рубашку с плеч. Его голый торс кажется Тэхену восхитительным — отлично сложенным и сильным, избавленным от одежды. Его плечи острые, все в нем такое стройное и четко очерченное — и Тэхена вдруг поражает мысль, что Джулия никогда бы не смогла так выглядеть. И никакая женщина бы не смогла. Чонгук упирается коленом в кровать — между разведенных ног Тэхена, — и грудь последнего резко вздымается, пытаясь сделать вдох — отчаянно нуждаясь в нем. Пальцы старшего снова на Джулии; он прижимается грудью к ее спине, пока она сверху Тэхена, и Чонгук устраивается между его колен. Он ведет ладонью вдоль ее ягодиц, ласковым движением сминает плоть, а потом смещается, чтобы стянуть с нее трусики. — Эти дорогие? — бормочет едва слышно. — Да, — с придыханием. Ее пальцы крепче сжимают член Тэхена, и ему приходится закусить губу, вонзить в нее зубы. Он сминает простынь в кулаках — ткань тончайшая, — но ему плевать. Чонгук вздыхает, делает паузу. Затем хватается за ее белье обеими руками и срывает его одним рассчитанным движением, отчего мышцы на его руках вздуваются. — Необязательно было, — шипит она обиженно. — Они были такие красивые… — Я куплю тебе красивее, — обещает он. — Иначе тебе пришлось бы встать. Чонгук делает то же, что и в прошлый раз — трет кончиками пальцев ее спереди, быстро проникает двумя внутрь, а потом вытаскивает и толкается в другой ее вход. Он не сводит глаз с Тэхена — не сводит всю гребаную ночь напролет, — и Тэхен давно забыл, почему он все это делает: забыл все, кроме скрытой похоти в потемневших глазах Чонгука. Чонгук свободной рукой расстегивает пряжку своего ремня — стягивает его с талии, отчего тот падает на пол. Расстегивает пуговицу брюк, достает свой член; у него стояк, замечает Тэхен, сглатывая и чуть не давясь воздухом. Его дыхание сбивается, взгляд отрывается от Чонгука и смещается вниз, наблюдая за движением его пальцев, что теперь обхватывают эрегированный член, лениво ласкают по всей длине — так же лениво, как он делает все, — и Тэхен отпускает губу, которую жевал, размыкает рот и проводит по нему языком. Глаза Чонгука опускаются, влекомые этим движением, и становятся жесткими, смотрят на него с прищуром. Тэхен почти съеживается от того, насколько очевидно распутным он, наверное, выглядит — наверное, Чонгука его вид в самом деле отталкивает. Отталкивает, но тот все равно обхватывает член ладонью и ласкает томными поглаживаниями. Тэхен хочет, чтобы Джулия дрочила ему в том же темпе, отзеркаливая движения Чонгука. — У тебя встал? — в ее голосе есть что-то, чего Тэхен не в силах разобрать — что-то, что граничит с недоверием. Она чуть поворачивает голову и смотрит на него через плечо, ее рука на Тэхене движется медленней. Чонгук вводит в нее пальцы с такой силой, что она выгибается им навстречу — чертыхается себе под нос, опирается ладонью о кровать рядом с Тэхеном, удерживая равновесие. Чонгук не отвечает ей — отнимает руки от члена, тянется в задний карман. Передает ей упаковку с презервативом. — Надень на него. Губы Джулии зловеще, насмешливо поджимаются, когда она намеренно дразнит: — А сам не хочешь это сделать? У Тэхена перехватывает дыхание. Она стискивает его сильнее. Движения Чонгука молниеносны; он вынимает из нее палец, убирает руку. Его ладонь задевает ее кожу, опускаясь ей на задницу, и рывком толкает ее, заставляя ее дернуться вперед и издать сдавленный крик, что невольно срывается с ее ухмыляющихся губ. Его пальцы снова на ее шее: обвивают ее змеей, больше сосредотачиваясь под ее челюстью, и грубо тянут ее вверх, заставляя прижаться спиной к его голой груди. Он подносит рот к ее уху: — Не будь гребаной сукой, если хочешь иметь возможность ходить. Тэхен кипит. Его кровь, горячая как лава, моментально приливает к лицу, его член ноет. Она тяжело сглатывает из-за хватки и кивает. Чонгук отпускает ее. — А теперь будь хорошей девочкой — натяни на него гондон и насадись на мой член, хорошо? — по-издевательски нежно убирает ее волосы на другую сторону, играя с прядями и похлопывая по ними пальцами. Кончики его фаланг касаются ее затылка, и она крупно вздрагивает. Чонгук придерживает ее за бедра обеими руками, когда она делает так, как он говорит: натягивает на Тэхена презерватив, пока он ждет, предчувствуя и предвкушая — ждет чего бы то ни было; у него стояк, ему нужно разрядиться, или он взорвется — и он не может больше выносить чертовы глаза Чонгука, его присутствие. То, как тот говорит, как двигается, как ведет себя в пространстве, столь близком к нему. Это сводит Тэхена с ума — буквально превращает его в безумца: каждое развращающее предложение этого блядского спектакля, этой игры на нервах и на здравомыслии. Он проигрывает, он потерян, и он ничего не может с этим сделать. Это он — тот самый момент, когда он официально теряет всякое уважение к себе. Это его гребаная присяга в качестве Кима. Джулия скользит на нем, скользит по всей его длине — медленно, влажно, горячо и тесно. Чонгук был прав: в ней узко, и он издает негромкий звук — ничего не может с собой поделать, — и на этом его блядская инициация завершена. Теперь он — часть своей семьи. Он готов поспорить, все они гордились бы им, податливо лежащим на спине, пока Сын насаживается на его член, платит ему за это, и он ей позволяет, наблюдая за мужчиной позади нее в те секунды, когда ее глаза закрываются, и она откидывает голову назад, распахивая рот и издавая стон. Тэхен уже давно ни с кем не спал. И это приятно — в самом деле приятно. Это секс, и он возбужден, и необязательно открывать Джулии причину того, почему он так завелся. А Джулии и не нужна причина, чтобы получать удовольствие, пока она скачет на нем сверху. Его руки невольно смещаются к ее бедрам, впиваются в плоть. Она в этом хороша. Его не удивляет, что она такая — что двигается так ритмично и так ловко. Но его внимание сосредоточено на пальцах, стискивающих ее талию, на темных глазах, что смотрят на него из-за ее спины. Чонгук наблюдает за тем, как лицо Тэхена искажается. Оно кривится, глаза сужаются, черты становятся напряженными. Он красив. Так чертовски красив, что хочется выбить из него всю эту красоту. Красоту можно разрушить. Ее можно сломать. Он может нанести ущерб этому лицу — он в самом деле может. Но не сейчас: сейчас он смотрит. Чонгук приникает ртом к уху Джулии. — Детка… — выдыхает, и она в ответ стонет. Он сгибает пальцы на ее талии. — Сможешь принять и меня тоже? Хочешь меня? — Да… — задыхается. — Да, Чонгук… Умоляю, да. — Ладно. Хорошая девочка… Ладно. Он отпускает ее талию, снова просовывает влажный палец в ее заднее отверстие, и когда тот легко входит, добавляет к нему второй. — Наклонись ко мне, — шепчет ей. У Тэхена давно не было секса, внутри Джулии горячо и приятно, а если Чонгук продолжит говорить вот так, Тэхен и вовсе может кончить. Джулия смещает ладони на бока Тэхена, наклоняется. Угол проникновения теперь меняется, но она быстро приспосабливается к этому, прижимаясь к нему бедрами, вращая ими в замысловатых фигурах. Тэхен держит руки на ее бедрах, подмахивает своими навстречу ее толчкам. Чонгук рвет вторую упаковку, сует обертку обратно в карман. Натягивает на себя презерватив, и Тэхен ощущает досаду: ему не видно. Над ним Джулия, закрывающая обзор и требующая его внимания — требующая его взгляда, потому что ее собственный взгляд на нем, и он не может на нее не смотреть, хоть и не имеет абсолютно никакого желания. Ее бедра замирают на мгновение, когда Чонгук удерживает ее на месте, а затем медленно входит в нее, и Тэхен чувствует, что в ней становится как-то плотнее, когда второй член проникает в заднее отверстие. Чонгук опускает на кровать и другое колено, теперь полностью устраиваясь между его ног. За исключением того, что между ними Джулия. Волнительно думать, что скольжение члена Чонгука усиливает узость, которую он ощущает своим телом — настолько, что у него перехватывает дыхание. Он так отчаянно хочет смотреть, хочет видеть его. Технически тот сверху: нависает над ним и начинает двигаться. Начинает, блять, двигаться — медленно и вдумчиво, — и Тэхен не видит, но он чувствует. Чонгук задает темп — конечно, кто же еще. Он хватает ее за бедра и резко в нее вбивается. Движение на члене Тэхена — результат толчков Чонгука, и, откровенно говоря, этого чересчур, чтобы с этим справиться. Он быстро берет себя в руки — двигается жестко, грубо, и Джулия в голос кричит. — Вас так много! — стонет, ее ладони не держат ее, и она приподнимается на локтях, упираясь предплечьями в простыни и роняя лоб на матрас. Ее лицо близко к его, невероятно близко, он ощущает это из-за нескольких толчков — и при каждом он чувствует все ее тело, пылающее и почти на одном уровне с его, ее грудь трется о его грудную клетку. Но на деле ему все равно, потому что теперь она не закрывает ему обзор. Его бедра сотрясаются. Теперь у него есть повод — повод смотреть на Чонгука; тот возвышается над ним, толкается со всей силы, жестко, грубо и властно. Он чувствует, он видит. Видит, как его черты искажаются от удовольствия — уже знакомым, но совершенно новым образом, таким восхитительным и откровенным, жарким. Жарким не в том смысле, что и Джулия — эротическом, чувственном смысле. Жарким в том смысле, что опаляет его насквозь, отпечатывается в его сознании. Чонгук кусает губу. Он выглядит сосредоточенным, лицо напряженное и заостренное, глаза от наслаждения прищурены. Он не смотрит на Тэхена — он смотрит туда, где его тело сталкивается с телом Джулии, — и Тэхен понимает, что он наверняка видит и его; его член скользит внутри чужой девушки, пока он пытается отвечать на темп, который задает Чонгук. — Ну как? — цедит он. — Тебе нравится? Нравится скакать на его члене, пока я трахаю тебя в попку? Джулия скулит в плечо Тэхена, невнятно подтверждая. — Блять, еще бы… Моя шлюшка обожает, когда ее имеют. А затем его глаза поднимаются и встречаются с тэхеновыми, и тот чувствует, что может умереть. Джулия что-то отвечает ему, но Тэхен не разбирает. Если удается разобрать Чонгуку, то он этого не выдает. Удерживает взгляд Тэхена — какую-то жалкую долю секунды, — а потом отводит глаза, показывая челюсть, и смотрит вперед, упирая взгляд в стену. Это доля секунды, но она лучше, чем первый раз, когда Джулия насадилась на него — она заводит его сильнее, заставляет его член дернуться. Тэхен хочет снова увидеть его глаза, а не гребаную челюсть; она, безусловно прекрасна, но и близко не так, как его глаза, когда те прибивают Тэхена к полу, проникают в него, соблазняют и при этом угрожают. Чонгук заметно ускоряется — он двигается жестко, быстро. Тэхен думает о том, как Джулии не больно, почему она лишь продолжает хныкать, извиваться и стонать. Ее всецело захватили ощущения. Ей, наверное, больно, думает он — просто ей плевать. Может, даже если боль присутствует, она того стоит. Она стонет, бьется в отчаянии. — Чонгук… Тэхен ненавидит, что ей позволено произносить его имя. — Да, детка? Тэхен кусает губы. Вонзается в них зубами, почти прокусывает их до мяса. — Можно я кончу? — она поворачивает голову, и ее выдох, полный мольбы, доносится до головы Тэхена, дразнит его кожу дуновением воздуха. — Это слишком, Чонгук, я хочу кончить… Пожалуйста… Черт, я умоляю… Толчки Чонгука беспощадны — он трахает ее, заставляя насаживаться на Тэхена, и для того это тоже слишком. Он с силой стискивает ее бедра. Знает, что до крови рвет губы, вонзаясь в них зубами, но не может смириться с перспективой застонать и показать свою уязвимость. — Все, что хочешь, детка. Хочешь кончить? Его голос мягкий, низкий и прерывистый в сочетании с тем, как жестко он в нее толкается. А потом он делает что-то… что-то очень простое. Касается ляжки Тэхена прямо над коленом. Отнимает одну руку от Джулии и кладет на него — сперва слегка, почти невесомо, оставляя лишь призрак ощущения. Если он хочет вызвать реакцию, ему это удается. Губы Тэхена издают предательский стон, глаза распахиваются и ищут его уклончивое лицо, но тот не уступает — смотрит так же вперед. — Д-да… — Джулия стонет, умоляет. Пальцы Чонгука сжимают ляжку Тэхена. Они стискивают его кожу — одним обжигающим, захватывающим дух движением зарываются в его плоть. А затем его глаза опускаются — полуприкрытые, опасные, непреодолимые. Встречаются с его распахнутыми, вопрошающими. — Кончи для меня. И Тэхен кончает. Его бедра вжимаются в бедра Джулии с последним толчком, спина чуть выгибается, голова откинута назад, с бесконтрольной силой прижимается к матрасу. Его глаза безнадежно закрываются, и он стонет. Он не может сдержаться — не теперь, когда весь его мир, блять, переворачивается из-за ощущений. Его мышцы сокращаются и замирают, и он изливается в презерватив; его захлестывает наслаждение — парализует его разум, полностью овладевает им самим. Джулия кончает вместе с ним, ее оргазм усиливает его, когда она сокращается на его члене — но это все, что он успевает заметить. Рука Чонгука исчезает, когда ему приходится снова схватить девушку за бедра и крепко удерживать ее на месте, пока он в нее толкается — пока он тоже не кончает, и Тэхен слишком одурманен, чтобы наблюдать за этим, хотя он пытается, открывает глаза, но тот снова на него не смотрит. Тэхен лишь видит, как его челюсть напрягается, а на шее вздуваются вены. Чонгук выскальзывает из Джулии, хватает ее за локоть и тянет, пока она не выпрямляется. — Устала… — жалуется она, но все равно поднимается на ноги, отрывая от Тэхена дрожащие бедра; его поникший член падает на живот. Он не может отдышаться. Волосы липнут ко лбу, тот покрыт испариной. Он тяжело дышит, грудь судорожно ходит вверх и вниз, губы размыкаются, и он пытается поймать взгляд Чонгука, но тот ему не позволяет. Джулия чертыхается — трогает себя между ног и чертыхается снова. Без разрешения стягивает с Тэхена презерватив, до, во время и после чего он шипит. Связывает в узел, забирает презерватив Чонгука и идет в ванную. Он удивлен, что она может ходить, хоть и замечает нетвердость в ее походке. Когда он провожает ее взглядом, то ловит на себе взгляд Чонгука, но тот тут же отводит глаза. Чонгук натягивает штаны обратно, подходит к своему забытому пиджаку. Тэхен пользуется его внезапным отсутствием, чтобы натянуть свои собственные брюки. Садится прямо, хочет встать, но ему не дают возможность сделать это самому. Чонгук хватает его за запястье, рывком поднимая на ноги. Они оба растрепаны, оба стараются выровнять дыхание после случившегося. Есть нечто до ужаса эротичное даже просто в том, чтобы стоять перед ним теперь, ощущает Тэхен. Их наполовину застегнутые штаны топорщатся в пространстве между ними, один и тот же воздух оседает на их ртах, грудные клетки блестят, животы судорожно втягиваются. Проходит секунда. Что бы Чонгук ни собирался сказать или сделать, он застывает, и это не преднамеренно. Это секунда, когда он слегка теряет себя — когда глядит в чуть ассиметричные, пьянящие глаза Тэхена, глядит на его розовые раскрытые губы, на то, как его шея и горло вздымаются из-за тяжести его сбитого вконец дыхания. Что-то ощутимое задерживается между ними — что-то, чего Тэхен не понимает, но что чувствует. Взгляд Тэхена скользит по чужому лицу, мажет по его рту. Это почти больно — не поцеловать его. Это глупый порыв, достойный осуждения. Ему нужно от него освободиться. Ему нужно уйти. Чонгук протягивает аккуратно свернутую пачку денег. — За твои услуги, — говорит он с придыханием — пренебрежительно, подчеркивая последние слова. Это лишь доказывает Тэхену, что случившееся только что было лишь в его воображении. — Ты можешь идти. Тэхен моргает — раз, другой. Закрывает рот, плотно стискивает челюсть, отчего под кожей выступают желваки — те сокращаются, затем снова расслабляются. Он отводит глаза — смотрит в пол, на ковер. Кивает. Кивает едва заметно, раздраженно ведет головой вверх-вниз. Принимает деньги, пока застегивает пуговицы. — Угу… ладно. — неуклюже. Пальцы не справляются с такой простой задачей, как застегивание пуговиц, и он уходит прочь. Требуется один-единственный шаг, чтобы обойти Чонгука. Тэхен грубо толкает его плечом — слышит, как тот тянет носом воздух, медленно и глубоко, — а затем уходит. Не достегивает пуговицы, не ждет, пока Джулия выйдет из ванной. Выходит из комнаты и захлопывает за собою дверь.