Сегодня будет солнечно

Тэхен в Озоне, и он ни разу не задержал на Чонгуке взгляда дольше доли секунды, которую можно было бы разве что посчитать случайной. Это и неважно. Чонгук отработал свое наказание в качестве проигравшего пари, и интерес к нему какого-то нищего парня теперь ему ни к чему — разве что для личной забавы, стабильными реакциями на которые, говоря откровенно, Тэхен отвечает с фанатичной добросовестностью. Ладно, может быть, его — лишь слегка — раздражает тот факт, что сегодня ночью эти глаза не прожигают в нем дыру. Чонгук хорошо читает людей — он всегда был в этом довольно искусен, — и он знает, что участие Тэхена в этой маленькой игре, затеянной им и Джулией, выходит за рамки его нужды в деньгах. По крайней мере, он так думал. Что бы ни раздражало его во вполне довольном виде Тэхена, всю ночь не сводящего глаз с танцора этого вечера — Пака Чимина, — он решает, что будет не так уж сложно это игнорировать — не тогда, когда Джулия возвращается из уборной, снюхав дорожку, и устраивается худощавой попкой на его коленях. Она чрезвычайно щедра с ним после того, как его наказание завершилось, и он воображает, что она будет в восторге, если он попросит ее по-быстрому отсосать ему в кабинке туалета. Чонгук замечает, когда его девушка направляется обратно к их VIP-комнате — кладет руку на коленку Хосока, быстро привлекая его внимание к себе и отрывая от чего-то, что он шепчет на ухо Юнги. Старший с готовностью склоняет голову, подставляя ухо к его рту, хотя его рука по-прежнему покоится на подушке над плечами Юнги. — Хоби, — в игривом голосе Чонгука звучит злой умысел — весьма острая смесь, которую Хосок прежде никогда не слышал, — не хочешь сегодня получить приватный танец от крошки Чимина? Хосок с подозрением щурится, рассеянно постукивая пальцами по плечу Юнги, в то время как другой довольно увлеченно посасывает соломинку. — Не, — отвечает чуть досадливо. — Я же шучу, Чон, на самом деле я не… — Я знаю, хён. Я и не намекаю, что ты педик, — Джулия все ближе. — Хотя Чимин сегодня выглядит немного по-девчачьи, разве нет? Отвлеки его. — Чонгук… — Я прошу тебя, — подчеркивает Чонгук, чуть сильнее стискивая пальцами его колено, и отвращение на лице Хосока несколько колеблется, превращаясь в легкое недоумение, а потом и вовсе переходит в бесстрастность. Это занимает какое-то мгновение, но он, наконец, кивает, и Чонгук кивает в ответ, мол, спасибо. Когда Хосок начинает отстраняться, отнимая руку от подушек и собираясь встать, Чонгук в последний раз надавливает пальцами, давая знать: — И не говори Юнги. Хосок уходит с читаемым на лице любопытством, чем заставляет Юнги чуть насупиться, и в этот самый момент возвращается Джулия. Чонгук обхватывает ее локоть и притягивает к себе — ее зад кажется костлявым, когда она пытается усесться на него, но, наверное, это свойство кокаина; ее глаза, расширенные и блестящие, скользят по нему в немом вопросе, вздох замирает на губах в ответ на грубость, с которой он с ней обращается, когда без предупреждения запускает пальцы в ее волосы и сжимает пряди в кулаках, подтягивая ее губы к его. Она встречает его с открытым ртом и целует, как целуют люди под кайфом, к которым она относится. Она целует его мокро, горячо и жадно, она целует его как следует. И Чонгуку интересно, наблюдает ли Тэхен. Он отрывает ее рот от своего, чуть потянув ее за волосы, и она выдыхает, тут же глядя на него, сжимая руки в кулаках на его груди. — Чонгук… — Я хочу тебя, — и он должен, должен ее хотеть. И хочет, говорит он себе. Он хочет отвести ее в уборную, отыметь ее в рот так, чтобы на коленках остались синяки — но больше всего он хочет устроить из этого спектакль. Он хочет, чтобы Тэхен знал, что она сосет ему в туалете — чтобы думал о ее губах, вбирающих его член, даже если губы самого Тэхена куда красивее, чем ее; они полнее, ярче. Хватка Чонгука на ее волосах в ответ на эту непрошеную мысль становится жестче. — Сейчас, — добавляет он. Она легко позволяет ему увести ее — тут же слезает с его колен, хватает за предплечье и тянет его вверх. Это дает ему возможность бросить беглый взгляд — тот падает на Тэхена ровно в тот момент, когда Пак Чимин что-то говорит ему на ухо, обнимая Хосока, у которого какое-то непонятное выражение на лице, за талию. Пока танцор говорит, рот Тэхена чуть приоткрывается, пунцовые губы размыкаются — он выглядит слегка смущенным, на лице растерянность. Однако к тому моменту, как другой отходит, он плотно смыкает рот и поджимает челюсть, и его глаза сужаются так же быстро, как и мечутся в сторону, угождая, без сомнения, прямо в плен чонгуковых. Пылкий, злобный блеск мерцает в них даже с другого конца танцпола, и Чонгук встречает это выражение с безжалостным самодовольством. Он скалится, наблюдая, как злоба в чужих глазах усиливается, как обида расширяет зрачки, сверкающие в эпилептических огнях Озона, и поднимает свой стакан — как тост, — прежде чем залпом осушить его и позволить своей нетерпеливой девушке увести его прочь. Этот сияющий злостью блеск следует за ним по всему клубу, когда они идут, и Чонгуку не нравится думать о том, почему это возбуждает его куда больше, чем губы, вскоре смыкающиеся вокруг его полутвердого члена. Его прозвище не из воздуха взялось, уверяет самого себя Чонгук. Он всегда любил дразнить — всегда любил издеваться, играть, и Тэхен — лишь очередная игрушка, вот и все. Чонгук себе обещает.

***

Тэхен подозревает, что всегда недооценивал себя как повара: как оказалось, его самодельные рецепты не так уж и плохи на вкус, когда количество продуктов не уменьшается из-за сокращающегося срока годности, а в его распоряжении есть функционирующая плита и духовка. Джиу тоже так говорит, хотя придираться к нему из-за его кулинарных выходок в числе ее любимых занятий. Поваром в их семье был Намджун — хотя, давным-давно, когда их мать была еще жива, он без ее помощи даже лук не мог нарезать, — и Тэхен чувствовал полную уверенность, что его накормят. В конце концов, Намджун всегда был находчивым — и, как следствие, надеждым. В смысле, до тех пор, пока просто не взял и не ушел от них. Тэхен значительно вырос в своей позиции повара. — Ты же работаешь в ресторане! — крикнула Джиу однажды вечером — настолько злая, что вцепилась в свои волосы и швырнула пачку рамена в стену. — Бога Ради, должен же ты был хоть чему-то там понахвататься! — в тот период они только и делали, что раздраженно спорили. Обоих после ухода Намджуна переполняло напряжение — оно и понятно: все, что они с таким трудом выстраивали, вдруг превратилось в огромную кучу дерьма. Множество их перепалок было вызвано гневом, не направленным конкретно друг на друга, но это был единственный возможный выход злости, который был им известен. Это было тяжкое время, но они всегда справляются — всегда. Они справятся и теперь, когда Джиу устало наблюдает за Тэхеном, если тот выходит ночью, всякий раз, как он что-то покупает. Она презирает то, чем он, по ее мнению, занимается, но Тэхен прекрасно понимает: пусть лучше думает, что он настолько тупой, что подсел на азартные игры, чем знает, что он практически занялся проституцией с Чоном и Сын. Не то, чтобы Чонгук много что с ним делал — за исключением, конечно же, того, что заставлял Тэхена чувствовать себя полнейшим дерьмом, еще и питающим какие-то иллюзии. Оказывается, вкусная еда хорошо снимает напряжение — особенно, когда ее приносит Тэхен. — Поверить не могу — я в кои-то веки приготовил что-то вкусное, а Ву-Ву нет дома, чтобы попробовать, — замечает Тэхен, облизывая ложку. Его голос чуть перекрывает гул телевизора; по нему какая-то мыльная опера, но он впервые видит этот сериал, так что понятия не имеет, что происходит. Джиу ловко поправляет миску на коленях, придерживая одной рукой — убеждаясь, что та не прольется на потертый диван, — и смотрит в свой телефон, когда тот вибрирует в пятый раз подряд. — Ну, он не такой, как мы. У него есть друзья. Тэхен довольно неприятно чавкает, чересчур быстро поглощает пищу. Одно из преимуществ отсутствия Вуджина в том, что им достанется больше, поэтому он беспощаден к еде в своей миске. — У меня есть друзья, — возражает он. — Чимин не считается, — парирует Джиу, причмокивая. — Как это? — Тебе просто с ним удобно, — отвечает она, набирая что-то на экране телефона — чуть медленно, поскольку может использовать только одну руку. — Возможно, мне придется сделать звонок. — У тебя тоже есть друзья, — не сдается Тэхен. — Нет. У меня есть те, с кем я тусуюсь. — А когда я с ними сплю, они вдруг становятся твоими друзьями, а я — плохим, потому что отбиваю их, — парирует Тэхен с набитым ртом, на что получает от Джиу взгляд, который как бы говорит, что ей противно от того, как он чавкает и неаккуратно жует. Однако она слишком занята другим, чтобы словесно отругать его: глаза быстро возвращаются к телефону в руке, и она старается подняться с дивана — подается корпусом вперед, ставя миску на столик и одновременно сбивая с него ноги Тэхена. — С ними тоже удобно. Мне правда нужно позвонить. Тэхен сильнее дуется, глядя вслед ее удаляющейся фигуре, и набивает рот, как ни в чем не бывало возвращая ноги в прежнее положение — закидывая одну на другую и прижимая пятки к ее миске. Он слышит приглушенные звуки ее разговора, но она стратегически далеко заходит в том, чтобы он ее не услышал: она прекрасно знает о некоторой его склонности подслушивать, и поэтому, если хочет что-то от него скрыть, с легкостью это делает. Вскоре она возвращается, одним махом сбивая его ноги со стола, от чего он чуть не давится едой. Плюхается на диван, поворачивается к нему, опираясь локтем о спинку, и заговаривает, никак не реагируя на его сощуренные глаза: — Итак… — ее голос звучит теперь выше, и улыбка, которой прежде не было, растягивает ее губы — все еще скрытая, но вот-вот готовая расплыться по всему ее лицу; если бы Тэхен не знал ее лучше, он бы сказал, что она взволнована. Но это Джиу, а в теле Джиу нет гена, отвечающего за волнение. — Черт, случилось кое-что супер странное… — она замолкает. Для театральщины, думает он. — Мины предложили мне работу! Теперь опасность задохнуться для Тэхена еще сильнее. Он давится, брызжет слюной. — Прошу прощения… — говорит он в замешательстве, ставя миску на столик. В его руках держать ее небезопасно. Его брови ползут вверх. — Мины? Это абсурд. Это гребаный абсурд, что кто-то из Минов вот так просто и внезапно нанял бы Ким Джиу. Хоть у Тэхена нет сомнений в том, что его сестра невероятно эффективно выполняет свою работу — и что имеет безупречный послужной список и этику, — для него просто-напросто непостижимо, что Мины — одно из семейств, воплощающих саму суть Мажорвилля, — по собственной воле пригласили бы кого-то из Кимов в свой дом. — Ну… — Джиу чуть пожимает плечами. Дергает рукой, с нетипичной активностью жестикулируя, поднимает палец. — Только один — младший. Юнги, — объясняет она, и брови Тэхена хмурятся все сильнее по мере ее оживленной речи. — У него свой пенхтаус в Каннамгу, он хочет, чтобы я там убиралась, — она снова делает паузу, но тут же продолжает еще более высоким, мелодичным тоном; для него очевидно, что ситуация и ей кажется подозрительной: — Пару раз в неделю. Похоже, меня кто-то порекомендовал… — Порекомендовал? — у Тэхена отвисает челюсть. Для него очевидно, что она не имеет ничего против такого резко возникшего интереса. А вот он имеет. — Угу, — теперь она почти улыбается, и он слишком обескуражен, чтобы испортить все своим откровенным подозрением. Но не может скрыть напряжение в голосе, когда уточняет: — Кто? — Чоны, — вот и все. Что-то в ее голосе задерживается, и она как будто чувствует необходимость добавить: — Он сказал, это были Чоны. Тэхену это не нравится — ни на йоту. Но он полагает, что это более стабильный и здоровый доход, чем некоторые его методы, поэтому решает, что ему просто придется с этим жить.

***

Чонгуку не нравится, когда его заставляют ждать — особенно, когда это кто-то по типу Субина: знающий об этом и довольный этим фактом. Он подтягивает к себе стул, от чего тот скребет по цементу с характерным звуком, опускает на глаза эти ужасные, черт бы их побрал, солнцезащитные очки, которые однажды прирастут к его носу. Расслабляется на стуле, зачем-то широко разводит ноги в стороны и скрещивает руки на груди; губы кривит почти вечная ухмылка. — С каких пор ты готов встречаться со мной в Руже? — с ехидством. Сам Чонгук сидит напротив, закинув одну ногу на другую; выражение лица застывшее, он немногословен. — С этих самых пор. — Ну, здесь тебе толкнуть я точно не смогу, — Чонгук слышит его слова и пытается сфокусировать свое внимание на них — пытается смотреть на Субина, а не бросать взгляды на приближающегося официанта с целью узнать, кто это. Он успел пару раз мельком увидеть Тэхена — знает, что тот здесь, на смене: мальчишка ходит по залу, весь такой из себя исполнительный и вежливый — то с меню, то с напитками, то с парочкой фальшивых улыбок и низких поклонов. — Я и не покупаю, — сообщает ему Чонгук. Он играет с зажигалкой, которую взял у Джулии, рассеянно вертя ту в пальцах, его глаза сосредотачиваются на этом движении на более долгое время, чем ему интересно. — Мы просто болтаем. Брови Субина поднимаются поверх очков. — О чем? Чонгук устремляет на него взгляд — поднимает глаза, чуть наклоняет голову: в той самой манере, которую — он знает, — типы наподобие Субина считают пугающей. Которую — он знает, — считает пугающей сам Субин. — Я хочу, чтобы ты снова начал продавать Юнги. В этот раз брови второго парня ползут значительно выше, но это — единственный признак удивления, который он позволяет считать Чонгуку. Чона раздражают темные очки на его глазах; впрочем, реакция Субина едва ли его волнует. — Ты вроде как хотел, чтобы он слез. — Он не слезет, — пальцы зажигают пламя и захлопывают зажигалку. Мимо них проходит официант, и голова Чонгука инстинктивно поворачивается при этом движении. Вполне естественно, что чье-то движение привлекает человеческий взгляд. — Он нашел нового дилера. С тобой ему было лучше. Субин проводит языком вдоль губ. Руки скрещены на груди, пальцы постукивают по локтям. Он перестал толкать Юнги по определенной причине — и этой причиной отчасти был сам Ядовитый Близнец. Он чуть наклоняет голову. — Сестре от меня привет. Чонгук устремляет на него мрачный, темный взгляд, хотя тот по-прежнему ничего не выражает. Даже его голос лишен хоть какой-то язвительности, когда он отвечает: — Передай ей сам. — Я не видел ее уже довольно долго, — Субин пожимает плечами, и, хотя Чонгук наполовину поворачивает голову, чтобы взглянуть на очередное двигающееся тело, в ответ на это он чуть подается корпусом вперед. — Что? — его голос выдает неподдельное удивление, и это вызывает у Субина сдержанную ухмылку. — Ее новый… — делает паузу, осторожничает, — … друг — Сокджин, кажется? — чуть повышает тон, ждет, пока Чонгук кивнет, и его это раздражает — чувство, будто он должен просить разрешения, — но лучше уж так, чем в очередной раз сломанный нос. — Вряд ли он одобряет, когда она ко мне заглядывает. Чонгук опирается на локоть, который ставит на стол, и чуть наклоняется — просто чтобы дать собеседнику понять, что тот вторгается на территорию, где ему не место. — Кло и Сокджин не друзья, — проговаривает медленно, выделяя каждое слово, — и ей насрать на то, что он там не одобряет. Субин чуть не фыркает — сдерживается; верхняя губа приподнимается, выдавая любопытство. — Думаю, я неверно выразился. Я имел в виду, что они ладят. Взгляд Чонгука скользит по всей долговязой фигуре Субина: оценивает его, пока сам он произносит — небрежно, но резко: — Думаю, я услышал достаточно твоих комментариев о моей сестре. — О, — Субин устраивается удобнее на стуле, качает головой. — Ядовитые Близнецы… Иногда я вам поражаюсь. Что бы ты сделал, если бы она убила человека? Чонгук пожимает плечами, и когда он поворачивает голову в этот раз, следя глазами за движениями официанта, это Тэхен: правда, он заходит внутрь кафе, а не выходит наружу. Он хватает другого типа, одетого в ту же униформу, за локоть, привлекая тем самым его внимание, что-то ему говорит, и когда они переговариваются, он не отпускает хватку, а зачем-то все так же держит его под руку. — Закопал бы тело. Ухмылка Субина превращается в полноценную улыбку; он кивает, громко выдыхает через нос, выходит что-то наподобие смешка — впрочем, он не настолько смел, чтобы рассмеяться. Внимание Чонгука все равно на него не переключается — остается прикованным к чему-то другому, за чем пытаются проследить и его глаза. — Какие-то проблемы, Чонгук? Тебе как будто… — теперь он действительно вынужден быть осторожнее — если учесть, как переменилось настроение Чонгука после упоминания о его сестре. Наконец, он подбирает слово: — … не до того. — Нет, — отрезает пренебрежительно Чонгук, когда Тэхен отпускает руку этого типа, заходит за барную стойку и скрывается на кухне. Сам тип поворачивается, на короткий миг — слишком короткий — сталкивается с Чонгуком взглядом и идет в их направлении. — Никаких проблем. Молодой мужчина кланяется им, приветствуя, когда оказывается рядом — с той же уважительной и фальшивой улыбкой, которая обычно украшает лицо Тэхена, пока он работает. Настолько, мать вашу, приторной, что вызывает тошноту. — Вы готовы сделать заказ? — Водку, — говорит Субин; его глаза устремлены на Чонгука, в то время как второй переводит пристальный взгляд на официанта. — Объем? — Не жалейте. Официант открывает рот, чтобы заговорить, но Чонгук ему не дает: — Разве этот стол обслуживает не Тэхен? Парень переключает свое внимание на него. — Обычно — да… — раздражающе вежливо. Чонгук откидывается на спинку стула, щелкает пальцами зажигалкой — щелк-щелк, щелк-щелк. — Тогда почему не он меня обслуживает? — Лично Субину не понравилось бы, если бы Чонгук так с ним разговаривал — так на него смотрел. В этом нет ничего особенного, никаких особых эмоций или подтекстов, но постоянное ощущение угрожающего превосходства Чона-младшего вдруг выходит за рамки его отстраненной беззаботности. Официант явно колеблется, коротко оглядывается через плечо, прежде чем ответить, добавляя вопросительную интонацию в конце: — Он в данный момент занят…? Чонгук беспощаден. — Чем? Парень растерянно моргает. — Я не могу распространяться… Субин шипит, цокает языком, качает головой. Новичок. Чонгук смеется: холодно, невесело и коротко. — Видимо, ты не знаешь, кто я, — он выпрямляется на стуле, вздергивает бровь, и изгиб его рта придает ему такой фальшивый, иронично дружелюбный вид, что Субин, вероятно, наделал бы в штаны, будь этот взгляд направлен на него. Бедолага качает головой, пытается объясниться. — Нет, я новенький… Я… Чонгук его перебивает: — Как тебя зовут? — Богом. Пак Богом. — Что ж, Пак Богом, — теперь Чонгук почти подается к нему корпусом, пристально глядя ему в глаза, требуя его безраздельного внимания. — Я хочу «Корону», — он произносит это по буквам — проговаривает медленно и совершенно жутко, хотя официант как будто не особо впечатлен, и Субин считает это ошибкой из-за нехватки опыта. — И я хочу, чтобы мне ее подал Ким Тэхен. Приоткрытый рот официанта вновь смыкается, и он замолкает. Он осторожен. Субин размышляет над тем, дают ли новичкам конкретные инструкции о том, как обращаться с завсегдатаями, пока их обучают здесь, в Каннамгу. Флиртуй с Пхеном, если хочешь дополнительные чаевые, убедись, что Мин не принял слишком много таблеток, прежде чем подать ему алкоголь — иначе он отключится, не заплатив, — и никогда, никогда не заговаривайся с Чоном. Он считает вопиюще жестоким этому не обучать. — Что ж, я дам ему знать, — разумно отвечает новенький, и Чонгук отпускает его, задействуя при этом исключительно выражение лица. Субину хочется фыркнуть. Более того — хочется спросить, мол, Ким Тэхен? Но он не настолько смел, чтобы рассмеяться, и определенно не настолько, чтобы расспрашивать о делах Чонгука с Кимом. Чон не покупал даже у его старшего брата, пока тот еще был в городе — а Намджун толкал неплохую дурь. Поэтому он довольствуется территорией, которая ему дозволена — довольствуется темой веществ. Приподнимает бровь: — «Корона»? — западное пиво, мексиканское, если точнее, четыре градуса, почти не алкоголь. — Ты снова в завязке, Чонгук? Чонгук устремляет на него глаза. — Я вроде как говорил о Юнги. — Юнги, — он кивает. — Да. Почему ты не попросишь его нового дилера прекратить ему толкать? Ты можешь быть довольно… убедительным. — Он покупает у Кая, — отвечает Чонгук с неохотой, отрывая от него взгляд. — А, — Субин понимающе замолкает. Затем хмыкает, качает головой. — Все еще забываю, как чертовски вы богаты. Но Чонгук не обращает на него внимания — даже ответом не удостаивает. Тэхен несет их напитки без подноса, держа по одному стакану в каждой руке и глядя в пол. Он двигается быстро — слишком быстро, — ноги едва отрываются от земли, когда он подходит, кланяется и ставит напитки на стол. Он не смотрит ни на одного из них, не улыбается — ничего; это не редкость для официанта — пытаться быть почти невидимым, когда подаешь напитки, — но он полностью отбросил всякое подобие вежливости, и это бесит Чонгука до чертиков. Тэхен не должен игнорировать его, он так никогда не делал. Красивый мальчик всегда смотрит. Он как будто и не сильно нервничает. Откровенно говоря, он выглядит таким же безразличным к присутствию Чонгука, каким должен быть Чонгук по отношению к его, но Чон понимает, что в поведении Тэхена что-то не так: он минуту назад улыбался и был вежлив, как и положено хорошему, обученному мальчику-официанту в Руже; ему за это платят. Чонгук приходит к выводу, что его беспокоит дерзость; дерзость, с которой этот нищеброд теперь думает, что ему сойдет с рук невежливость по отношению к Чонгуку. Он в чертовски дерзкой манере ставит на стол стеклянные стаканы и тут же выпрямляется, даже не взглянув, и Чонгук даже не думает — не обдумывает свои действия, когда протягивает руку и хватает его за запястье. — Это все? — проговаривает медленно, мрачно, и Тэхен, наконец, встречается с ним взглядом. И нет, Тэхен не безразличен. Он на грани враждебности, и эту враждебность легко распознать: она прикрыта слоем нервозности в большинстве случаев их взаимодействия и обычно является результатом того, что Чонгук сам активно и вполне осознанно усугубляет эту реакцию. Бровь Тэхена над блестящими глазами выгибается. Солнечный свет красиво ложится на его лицо, подчеркивает черты. — Вы заказывали что-то еще? Он демонстративно дергает запястьем, и Чонгук позволяет ему высвободиться; здесь все еще гребаный Субин, и он смотрит. — Нет, — отвечает тот. — Тогда это все, — заявляет Тэхен — и уходит, и у Чонгука не остается иных вариантов, кроме как проводить его прищуренным взглядом, потому что все, что делает Тэхен, не имеет для него никакого значения.

***

Когда Тэхен добровольно вызывается обслуживать the Executive Tower, он делает это с большим опасением из-за одного только факта, что мероприятие состоится там. Само по себе упоминание отеля вызывает в его сознании образы — образы и ощущения, — и они до одури раздражают, выбивают почву из-под ног. Однако за это хорошо заплатят, поэтому он здесь — с головой, забитой непрошенными мыслями. — Тэхен, ты в порядке? — осведомляется Богом; теплая рука стискивает его плечо, и Тэхен трясет головой, кивает и чуть сжимает зубы, потому что для Богома это первое подобное мероприятие с начала его работы в Руже, и Тэхен должен быть внимателен к нему — должен направлять его, — а не вынуждать новичка вырывать себя из мрачных грез. — Да, — отзывается Тэхен. Он лжет. Рациональная его часть хочет, чтобы все, что связано с Джулией и Чонгуком (особенно с последним), исчезло из его жизни. Что бы ни тянуло его к близнецу, это нездорово. Это просто, блять, неадекватно — то, что ему стало паршивей от того факта, что Чонгук с пренебрежением отнесся к нему после случившегося на дне рождения Джулии, а не от того, что именно случилось. Тэхен знает: он живет жизнью, в которой мораль едва ли для него в приоритете, но, откровенно говоря, он был о себе лучшего мнения — он думал, что его куда больше смутил бы секс за деньги, чем отношение к нему какого-то богатого, избалованного Чона. Он ведь предупредил его: «не жди от меня ничего», так он сказал. Но Тэхен — спасибо воспитанию чертовски доброй сестры, — наивен. Он не может точно определить, чего именно ожидает — чего хочет, — но он уверен: ему пора отбросить все мысли, связанные с этим, потому что вынашивать их в голове просто-напросто разрушительно. Его раздражает, до чего все дошло: едва он переступает порог отеля, как его наводняет шквал воспоминаний. Чонгук — настоящая сука; к такому выводу приходит Тэхен. Не было никакой гребаной нужды прикасаться к нему, вообще никакой. Тэхен и так был там, и так давал ему и его девушке все, чего они хотели. Чонгук и так победил. Но поскольку Чонгук — настоящая сука, ему нужно было взять и прикоснуться, а затем посмотреть на него так и заставить почувствовать себя самой обычной шлюхой. Тэхен тогда подумал, что заметил что-то. Этим чем-то, очевидно, был очень тонкий, характерный для высших классов вид садизма. Кажется, Чонгуку и правда нравится дразнить — играть, — но все это граничит с жестокостью, и Тэхен ненавидит то, как легко он становится жертвой. Однако, он человек, и он глуп. Внутри него сидит иррациональная, потаенная его часть. Та самая часть, которая уделяет слишком много внимания Чону Чонгуку — которая считывает тот факт, что он заставил Хосока увести Чимина, что он захотел, чтобы Тэхен принес ему чертову «Корону», что коснулся, черт возьми, его бедра, когда они вдвоем были внутри одной девушки. Та самая часть, которая любит игнорировать, что Чонгук, похоже, по своей натуре получает удовольствие от страданий других. Именно она придает ему человечность, которую он не заслуживает, и дает ему право занимать все мысли Тэхена в любой момент времени. Эта же иррациональность пробуждает что-то внутри него теперь, когда Тэхен видит его. Честно говоря, Тэхен даже не удивлен, что он оказывается на мероприятии. Любое событие в Мажорвилле вряд ли можно считать полноценным без присутствия кого-нибудь из Чонов, и они здесь — полный комплект: оба родителя, оба близнеца, абсолютно неземные в своем изяществе и красоте. Сегодня он особенно изысканный — одетый так, чтобы производить впечатление, и он производит: каждый слой дорогой, брендовой одежды на нем имеет черный цвет и идеально облегает формы его тела. Тэхен так здорово справлялся с тем, чтобы не смотреть, постоянно злясь на пренебрежительное отношение к нему Чонгука, что эта задача стала даваться ему довольно легко: он избегал его почти автоматически, а враждебность была естественной реакцией, едва его взгляд нацеливался на Чона. Тэхен надеется, что косится враждебно и сейчас, хотя Чонгук его не видит, но он понимает: не выходит. — Снова он? — звучит голос Богома, когда они вдвоем разносят блюда с закусками. — Чонгук, верно? Нетрудно проследить взглядом за направлением глаз Тэхена к тому месту, где Чонгук стоит рядом со своей сестрой: поза небрежная, но элегантная, важная, когда он лениво потягивает шампанское из своего бокала и разговаривает с тем, кто известен Тэхену как Чон Бен Чхоль, и его женой, чье имя он забывает. Бен Чхоля, похоже, она тоже не сильно волнует — если судить по тому, какими неуместно долгими взглядами он смотрит на Кло. — Ага, — Тэхен сглатывает. Возвращает взгляд туда, где ему и положено быть — на закуски, которые раскладывает по столам. — Это Чон Чонгук. Богом кивает. — Я о нем слышал, — сообщает он, помогая Тэхену расставлять тарелки: все должно выглядеть красиво и безукоризненно. Тэхен мычит себе под нос — ну, а кто нет. — Слышал, что он тот еще придурок. Тэхен фыркает. — Ты все правильно слышал. — А чего он от тебя хочет? — он милый — Богом. Тэхен почти чувствует себя виноватым за то, что попросил его обслужить свои столы, не предупредив, но он определенно не ожидал, что Чонгук станет вести себя агрессивно. — В основном — превратить мою жизнь в сущий ад, — отвечает Тэхен. Он в это верит. — Почему? Пожимает плечами. — Думаю, он ловит от этого кайф, — это единственное объяснение его постоянного вмешательства в жизнь Тэхена, которое тот может найти. — Так он правда такая задница? — Богом выпрямляется, едва они заканчивают со столом; этот был последним. — Жаль… Он довольно горяч. Глаза Тэхена скользят к коллеге, бровь невольно изгибается. Чонгук действительно горяч, Тэхен был бы первым, кто бы это подтвердил, но это не совсем то, что парень говорит о другом парне в Корее в открытую — особенно, в Каннамгу. Ответ Богома на этот вопросительный взгляд — легкая ухмылка. Она отличается от той, которую когда-либо адресовал ему Чонгук: она мягкая и игривая, но в то же время дружелюбная, возможно, даже чуть кокетливая. — Не волнуйся, — уверяет он Тэхена. — Ты горячее. Сначала Тэхен щетинится, а потом вдруг смеется. Обходит Богома, направляясь на кухню, но попутно хлопает его по плечу. — Не так уж и плохо, хён. Оказывается, Богом — хорошая компания, чтобы отвлечь внимание, но она отнюдь не отменяет надвигающейся катастрофы взаимодействия. Оно происходит на удивление быстро — когда Тэхену поручают заменить бутылку в ведрышке для льда за столиком Чонов. Тэхен зол, что в этот раз не может выпить алкоголь, чтобы тот помог ему собраться с мыслями. Он, признаться, нервничает: каждый Чон за столом — очередной ингредиент в рецепте страданий Кимов, самого Тэхена. Он уверяет себя, что очень маловероятно, что Чонгук вообще посмотрит на него в присутствии своих родителей — однако, близнец не раз доказывал, что совершенно непредсказуем, и, учитывая слухи о том, что это за люди, он ожидает, что им всем так или иначе будет только в радость поставить его в неловкое положение. Он убежден, что природа методов, с помощью которых Чонгук решил смущать его, помешает ему прибегнуть к ним как минимум на публике. И у него нет выбора. Поэтому он направляется в их сторону, встревоженный и быстрый. Пытается стать призраком — достичь стола, поставить бутылку и исчезнуть, — но его приближающаяся походка притягивает к нему взгляды. Взрослые, собравшиеся за столом, лишь мельком мажут по нему глазами — смотрят с секунду, необходимую, чтобы установить причину его присутствия: персонал имеет для них такое же значение, как и стол. Взгляды близнецов, наоборот, задерживаются. Тэхен не собирается оглядываться. Но он оказывается просто вынужден — хочет увидеть, так ли Чонгук красив сегодня вблизи, как издалека; хватает одного-единственного взгляда, чтобы понять, что, да, он красив, и более того, смотрит тоже, и их взгляды застывают друг на друге. Глаза Чонгука чуть заметно расширяются — на короткий миг, — брови подлетают вверх, но тут же сдвигаются чересчур близко к глазам; черты лица становятся жесткими, хмурыми, их уязвимость выдают лишь губы, все так же слегка приоткрытые. Немедленная реакция Тэхена — поклон и ладони, что ложатся на колени. Кло Ын трезва и смотрит пристально. Ее придирчивый взгляд намеренно смещается с Тэхена на брата — тот теперь смотрит в сторону, отведя глаза от официанта, но не фокусируя их на Бен Чхоле тут же, как ему и полагается. Он оглядывается, стискивает челюсти, а потом впадает в свое прежнее состояние неизменного самообладания и на долю секунды выглядит слегка неловким. Голова Кло Ын чуть наклоняется в сторону. Ее тонкие губы изгибаются, уголки ползут вниз. Тэхен не удивлен отсутствием какой-либо реакции на его присутствие помимо быстрого, хоть и затянувшегося, взгляда. И все равно каким-то образом умудряется почувствовать себя по-глупому опустошенным. Он выпрямляется, разворачивается и уходит прочь.

***

Чонгук настигает его недалеко от кухни. Тэхен в этот момент сворачивает за угол и скрывается из виду Чонов — рядом с совершенно неуместной колонной, которая здесь, вероятно, чисто для гламурного дизайна, — когда чьи-то пальцы обхватывают его локтевую кость, впиваются в нее со злостью. Пальцы оставляют синяки, когда Чонгук сдавливает его локоть, тянет Тэхена за собой и одним движением ставит его в положение, которое, видимо, считает подходящим и убедительным напоминанием о своей физической силе и властном нахальстве. Тэхен разворачивается — его разворачивают; ноги останавливаются прямо перед блестящими туфлями Чонгука — он замечает это, когда бросает взгляд в пол в попытке устоять на ногах. Поднимает глаза, прищуривает их и смотрит на Чонгука как раз вовремя, чтобы заметить, как двигаются его желваки, когда тот шипит: — Что ты здесь делаешь? — Обслуживаю, — подчеркивает Тэхен, вырывая руку из хватки Чонгука — второй это позволяет, тревожно озирается по сторонам. Они все еще на мероприятии, и Тэхен ничего не может с этим поделать — озирается тоже. Его чертов босс может наблюдать, а ему определенно не нужно, чтобы его застукали за колонной с одним из гостей. Он замечает лишь одного человека, проходящего мимо — Богома: тот явно замечает их, но продолжает идти с подносом в руках, не останавливаясь. — Я пришел не ради тебя, не волнуйся. Я выполняю свою работу. Усмешка Чонгука холодная и мимолетная, а его следующие слова сопровождаются рычанием: — Мы оба знаем, как ты на самом деле зарабатываешь деньги. Тэхен фыркает. Пошел он. — Пошел ты, — он пытается уйти — честно, он пытается, он вовсе не обязан выслушивать этого придурка; придется ему найти другую жертву на ночь, раз ему настолько скучно. Конечно, это было бы все равно, что принять желаемое за действительное — решить, что Чонгук просто позволил бы ему уйти так внезапно и по собственной воле. Его пальцы вновь обхватывают локоть — так же грубо, может, даже крепче. Тэхен стискивает зубы. — Отпусти. Мне нужно вернуться к работе. — Слушай, — Чонгук вздыхает. Теперь в его словах нет прежней злобы, чего нельзя сказать о его хватке. — Может, похлопочешь в другой части ресторана? — Зачем? — Тэхен почти насмехается на последнем слоге. — Ты же вроде как хотел, чтобы я тебя обслуживал, — его голова наклоняется, и он достаточно зол, чтобы сделать шаг вперед. — Или слишком сложно притворяться, что не платишь мне за то, чтобы я с тобой трахался, пока поблизости твои родители? Глаза Чонгука с ошеломляющей яростью вонзаются в его лицо. Он рычит: — Я не плачу тебе за то, чтобы ты трахался со мной. Тэхен не знает, что в данной ситуации вызывает в нем приступ храбрости — может, он просто сыт этим всем по горло, — но он полностью перестает фильтровать свои слова, хоть и знает, что проявление властности с Чонгуком — все равно, что глупости: — Полагаю, ты и Мина Юнги нанять мою сестру не заставлял? Он удивлен, что его кости не хрустят от того, с какой силой в них впиваются пальцы Чонгука. — На что ты, блять, намекаешь, Ким? Чужие глаза с ощутимой злобой пытаются перехватить его взгляд, и Тэхен считает, что весьма неплохо отвечает взаимностью, проделывая солидную работу, чтобы заставить просочиться в голос той же злобности — пытается освободиться: — Я должен вернуться к работе. — Нет, ты идешь со мной, — челюсть Чонгука сжата; он тут же направляется вперед, увлекая за собой Тэхена: ну еще бы. Наверное, он думает, что имеет право просто-напросто избить любого, кто занимает низшее социальное положение, чем он. — С чего это? — Тэхен стискивает зубы, пытается упереться пятками в пол, но мышцы Чонгука предназначены не только для борьбы, не только для того, чтобы придавать ему соблазнительный вид, когда он обнажен — они приумножают его силу, и для него тащить сопротивляющееся тело Тэхена за собой — все равно, что детская забава. Тэхен прилагает все силы, какие только может, когда пытается остаться на месте; он не может позволить себе привлечь к себе внимание, не может устроить сцену — не при таких обстоятельствах. — Потому что я так сказал, — заявляет Чонгук, нажимая на кнопку лифта. — Для меня это ничего не значит, — Тэхен протыкает глазами его затылок, и уже через секунду Чонгук разворачивается, встречаясь с ним взглядом — который, что самое обидное, вернулся к своему привычному раздражающему превосходству и самообладанию. — А должно, иначе твоя сестра может потерять работу так же быстро, как ее получила, — он угрожает — блеск в его глазах и мрачность в его голосе. Он позволяет Тэхену стряхнуть его хватку, едва они заходят в лифт. Взгляд Тэхена становится жестче; он отводит глаза, глубоко дышит. Трясет головой. Снова трясет, кусает губы. Он, вашу мать, проигрывает всякий раз, когда дело касается Чонгука, и он это ненавидит. Его досада перерастает в раздражение, и он думает о том, сможет ли когда-то от него избавиться — от той денежной власти, которую он над ним имеет, и того ощущения контроля, которое испытывает из-за нежелательного эффекта, который на него оказывает Чон. Тэхен впивается в свои предплечья пальцами, как бы наказывая самого себя, скрещивает руки на груди. Крепко себя держит, мысленно уговаривает не терять свою сраную выдержку. Голова поворачивается к Чонгуку — к Чонгуку, который наблюдает за тем, как он превращается в квинтэссенцию досады, — и разжимает губу, которая становится еще пухлее и пунцовее от жестокого обращения. — Зачем ты это сделал? — Тэхен требует ответов, его брови подлетают вверх. — Хотел убедиться, что у меня сейчас и правда есть деньги, и вся эта херня с тобой стала по сути ненужной? Тебя заводят мои страдания, или что? Чонгук, конечно — конечно, блять, — просто пожимает плечами, обводит глазами Тэхена: обводит с ног до головы, и на нем его рубашка. — Юнги нужен был новый домработник. Я слышал, Юны порекомендовали твою сестру, — перечисляет он как нечто само собой разумеющееся. — Не все связано с тобой, Ким. Ким, он зовет его Кимом, и Тэхен спрашивает себя, что случится, если он снова его ударит. — Тогда зачем меня сейчас куда-то тащат? — выходит не сурово, но хрипло и пронзительно, и он не знает, что чувствует сейчас на самом деле. Лифт останавливается, его взгляд мечется к цифре. Семь. — Куда меня тащат? Чонгук выходит из лифта, поворачиваясь к нему спиной, и он так раздражающе уверен, что Тэхен за ним последует — и тот следует, потому что озвученная угроза слишком правдоподобна, чтобы рисковать. — В номер, — доносится ответ, и Тэхен — пусть и чувствовал, что они направляются именно туда, — заметно напрягается. Сама по себе прогулка по знакомому коридору вызывает у него мурашки. — У вас постоянно зарезервирован этот номер, чтобы заманивать туда людей? — Он принадлежит мне, — отзывается Чонгук, прикасается карточкой-ключом к двери под номером 7.13 — и, Иисусе, тринадцать в самом деле проклятое, ненавистное число. — Ну еще бы, — саркастично огрызается Тэхен, едва дверь за ним закрывается; замок щелкает, и звук настолько громкий, что проникает сквозь кожу — самый большой орган его тела, — и просачивается в кровь, разжигая пламя. Тэхен вдруг невероятно остро осознает, где он и с кем. Один. — И никто тебя не заманивал, Тэхен, — Чонгук поворачивается к нему, чтобы ответить, и теперь его глаза — хотя и не особо что-то выражающие, — вызывают напряжение, прибивают его к месту у входной двери. — Ты сам к нам пришел, — добавляет уверенно. — У меня не было выбора, — Тэхен подозревает, что и в его глазах заметно то же напряжение — судя по жару, что охватывает его язык и кровь. — Да ну? — выдыхает Чонгук. Он близко — ближе, а потом еще, и Тэхен так накачан чистым адреналином из-за их конфронтации, что даже не замечает эту близость — не отшатывается от нее, но легко погружается в ее путы. — Ты бы не пришел к нам, если бы так отчаянно не нуждался в деньгах? Ему доставляет какой-то дикий кайф выплюнуть: — Именно. Но потом Чонгук вдруг слишком близко, дверь — за его спиной, и бежать некуда. Его голос заползает в уши, сочится жестокостью и чем-то еще — чем-то тревожно непристойным и пленительным. — Что, если бы там не было Джулии? Тэхен в тупике. Примерзает к месту из-за этого вопроса, потому что Чонгук мог подметить что-то, но ему никто не позволял об этом говорить — тем более, сейчас. Сердце в груди опасно колотится, и все, что он может — наблюдать, как Чонгук делает еще один шаг к нему, проникая в интимность его личного пространства, отчего в пределы обоняния вторгается уже знакомый запах. Розовый язык дразняще проходится вдоль язвительных губ, и все, что делает Тэхен — наблюдает. Чонгук наклоняет голову. — М-м? Мычащий звук выходит столь же мягким, сколь и злобным. Чужие веки опускаются, и он изучает Тэхена — замечает траекторию движения его зрачков, когда те скользят по лицу Чонгука и тоже скрываются под опущенными веками. Поведение Чонгука вызывающе. Тэхен всегда завидовал тому, насколько Джиу чертовски сильна — и всегда ненавидел то, насколько она любвеобильна, потому что это сделало его слабым. Он слаб. Он не подготовлен к Мажорвиллю, он страдал недостаточно — и он убежден: Чонгук хочет это исправить. Глаза Чонгука захватывают его собственные в зрительный капкан. Он так близко, что Тэхен ощущает его дыхание — выдохи мягкие, но обжигают кожу его лица, его шеи. — Тогда дело тоже было бы только в отчаянии? — это просто шепот, и какая-то часть Тэхена, еще сохраняющая здравый рассудок, хочет рассмеяться. Он почти смеется, но он не способен вложить в это достаточно энергии — лишь качает головой, не сводя глаз с чужого рта, и выдыхает через свой: — Я тебя не понимаю, Чонгук. Губы напротив приоткрываются, и Тэхен зачарованно смотрит, как они образуют слова — фальшиво, обманчиво спокойные: — Я никогда и не просил тебя понимать меня. Взгляд Тэхена смещается к его глазам, он пытается наполнить голос той же решительной громкостью, что и раньше, но терпит неудачу. Слова выходят напряженными, вылетая из его горла, и напоминают, скорее, мольбу: — Тогда чего ты хочешь от меня? Ваше пари окончено… Чего ты от меня хочешь? Это нездорово. Чонгук для него нездоров, и он не может и дальше позволять ему быть частью своей жизни. Тэхен никогда не думал, что его любопытство и блуждающий взгляд приведут его сюда — к этому. Он дышит тяжело, как после бега, хоть и не бежал — и не бежит сейчас, а надо бы. Чонгук не отвечает. Опустошает Тэхена своими глазами: скользит ими по всему его телу, прежде чем медленно вернуться к его глазам — умоляющим, лишенной всякой злой страстности. — На тебе моя рубашка, — просто заявляет он. Он тоже делает резкий вдох, грудная клетка наполняется и опадает — глубоко и рвано, — но Тэхен слишком растерян, чтобы заметить. — Я… — мнется. Да, это рубашка Чонгука. Он не постирал свою форму, а ему нужна была рубашка — простая белая рубашка; Тэхен не подумал, когда ее надевал. Он пытается прищуриться. — Ты сам сказал оставить ее себе. — Да ну? — голос звучит так рассеянно. Его руки тянутся, и Тэхен вздрагивает, ударяется локтем о дверь — это лишь напоминает ему, насколько он в ловушке. Пальцы Чонгука касаются ткани его галстука — тем самым жестом, ставшем ему каким-то знакомым, — но от этого сердце Тэхена не перестает грохотать, когда чужие руки легко и ловко развязывают жалкий узел. — Да, — зубы Тэхена стукаются друг о друга от напористости в собственных словах. Он хочет отстраниться, но ему некуда деться. Взгляд на секунду падает туда, на чем сосредоточено внимание самого Чонгука — на пальцы, движущиеся совсем близко к его шее. — Вот, чего ты хочешь? — выдыхает Тэхен. Он ожидает, что Чонгук перевяжет галстук на свой лад, но тот этого не делает. Он тянет за полоску ткани, позволяя ей скользнуть вниз по груди Тэхена — на пол, к его ногам. — Хочешь ее назад? Глаза Чонгука впиваются в его лицо. — Возможно. Его руки не опускаются — остаются там же, надавливают на верхнюю пуговицу, и Тэхен, блять, не в силах вдохнуть — не теперь, когда эти пальцы так близко ко всем частям его дыхательной системы. Но вот Чонгук расстегивает и вторую пуговицу. Грудь Тэхена резко опускается, выдох выходит сквозь зубы. Глаза беспомощно ищут, вглядываются в лицо Чонгука, но тот как будто всецело заворожен движениями собственных пальцев, пока те опускаются ниже и расстегивают пуговицы. Он медлителен, чрезвычайно взвешен, и реальность ускользает от Тэхена с такой легкостью. А Чонгук действительно заворожен, потому что кожа Тэхена — гребаное золото. Он не знает, что делает — и ему, вообще-то, все равно, лишь бы увидеть больше этой кожи, обтягивающей кости, мышцы, плоть. Она кажется мягкой — такой гладкой и незапачканной, такой совершенной, что Чонгуку хочется прикоснуться и оставить шрам. Эта рубашка обошлась ему в целое состояние, и ткань, естественно, очень изысканная — но она не идет ни в какое сравнение с тем, что обнажает, когда он расстегивает пуговицы, потому что скрытое под ней просто-напросто бесценно. Тэхен смуглый. Его ключицы острые и выступают, но их обнаженный вид особенно провоцирует. Его соски твердые, небольшие — так не похожие на те, что у Джулии, но так хорошо подходящие глади его соблазнительной кожи поверх очертаний ребер. Тэхен ни разу не крупный, но у него широкие плечи, и он — Чонгук осознает это, пока раздевает его, — без сомнения, парень. — Она тебе велика, — замечает тихо и почти на выдохе, когда выправляет ткань из-за чужого пояса и стягивает с плеч, оставляя всю верхнюю часть тела обнаженной. Тэхен почти задыхается, когда кожа Чонгука чуть задевает его собственную, пока тот полностью снимает с него рубашку и позволяет ей упасть на пол. Это расточительство, думает Тэхен — хотя думать в настоящий момент не то, что он может делать эффективно. Эта рубашка слишком хороша. Ей не место на ком-то вроде Тэхена. — Она слишком дорогая для меня, — шепчет Тэхен, невольно подстраиваясь под тон разговора, который задает Чонгук. Это создает ощущение странной интимности между ними — между их раскрытыми губами, когда они выдыхают слова. Они так близко. — Нет, — Чонгук качает головой. Он поддается — прикасается. — Она тебе идет… — Его руки на талии Тэхена, и тот шипит, резко втягивает воздух. Его живот поджимается и тут же наполняется новым вдохом. Касание разъедает его голую кожу, опаляет ее. Шершавая ладонь Чонгука излучает тепло — оно прожигает насквозь, когда он ведет ею по коже: все еще очень осторожно, очень медленно. Это так просто — это ничто. Он просто проводит по нему рукой, накрывает его талию, ребра, и Тэхену непонятно, почему он возбужден больше, чем когда-либо с любой девушкой в своей жизни. Ладонь Чонгука поднимается выше, большой палец касается его соска, и вздох Тэхена почти напоминает стон. Его кожа именно такая гладкая, какой Чонгук ее себе и представлял. Он никогда не думал, что парень может быть на ощупь таким нежным, мягким. Его всегда учили, что мягкость — это что-то про девушек. Но он мягкий. Он отличается — у него нет округлых форм, его грудная клетка шире, его грудь — широкая и стройная, иная. Он другой, но изгибы его тела так притягательны, так приятны под блуждающими пальцами. Чонгук не может удержаться — проводит рукой по выступающим грудным мышцам, и Тэхен автоматически отдергивается, прежде чем прижаться к его ладони; тихий, задыхающийся звук слетает с приоткрытых, розоватых губ. Даже его чертовы соски красивы. Он проводит вдоль них указательным пальцем. Чонгук его ненавидит — он, блять, всецело презирает Тэхена. Он хочет его уничтожить. Это тактильное исследование его обнаженного тела чревато для Тэхена летальным исходом. Движения Чонгука твердые, дразнящие, но мягкие — настолько не состыкующиеся с его личностью, что это просто-напросто несправедливо. — Чего ты на самом деле хочешь от меня, Чонгук? — спрашивает Тэхен — дышит, потому что должен. — Прямо сейчас? — глаза Чонгука устремляются к нему, брови сдвигаются вместе. — Да, прямо сейчас, — он не в силах это выносить. — Прямо в эту чертову секунду — чего ты от меня хочешь? Чонгук вцепляется в него обеими руками, обхватывает его бока. Это твердое, обжигающее прикосновение — как и его дыхание на шее, когда Чонгук подается ближе. Он притягивает Тэхена к себе, заставляя споткнуться, и этот шаг сталкивает их тела физически опасным образом. Тэхен чувствует его: его всего. Он горячий. Опаляющий. Его губы мажут вдоль уха, когда он наклоняет голову. — Ты правда хочешь знать? — в его голосе еще звучат остатки прежней жестокости, но неприкрытый эротизм почти заглушает их. Тэхен сглатывает, на какой-то короткий миг он оказывается способен лишь кивнуть и быстро скользнуть языком вдоль пересохших, разомкнутых губ. — Скажи мне, — на выдохе. Ладони Чонгука сжимаются крепче на его тазовых костях, мышцы сокращаются и бессознательно подтягивают тело Тэхена еще ближе — пока между ними не остается места даже для порыва воздуха; он такой теплый и мягкий под пальцами — такой податливый в руках Чонгука, и, намеренно он это делает или нет, но поддается ему с легкостью, идеально, черт возьми, вписывается, заполняет своим телом все пробелы. На нем классические брюки — классические брюки, которые не оставляют никакого места воображению, — и Чонгук удивляется самому себе: тому, что не испытывает отвращения, ощущая, как Тэхен твердеет. Ему, блять, нравится — то, насколько он горячий на ощупь, насколько стройный; нравится сама мысль о том, что решимость Тэхена противостоять ему не уступает места возбуждению. Это его заводит. Заводит, как и чертов запах Кима, когда нос Чонгука касается его щеки, глаза изучают каждый дюйм тела под таким углом: его ключицы, горло, его гребаные уши. Запах дешевый — такой откровенно недорогой, возможно, фруктовый, отдаленно отдающий чем-то мужским. И ему, мать вашу, не должно нравиться, как Тэхен пахнет: это чертовски нечестно. Пальцы Чонгука оставляют синяки на его боках, рот язвительно выдыхает куда-то ему в щеку: — Думаю, я хочу, чтобы ты встал на колени… Дыхание Тэхена прерывается, к коже приливает жар. Пунцовый румянец покрывает пятнами все его тело — спускается к шее, к задней части ушей. Он закрывает глаза, зажмуривается. Чонгук играет с ним — наверняка: потому что просто невозможно, чтобы он его хотел. — Ты больной, — шипит Тэхен. Правда в том, что Тэхен, должно быть, тоже чертовски болен, потому что он хочет этого — хочет упасть на колени. Винит во всем тревожно подскочивший уровень своего любопытства, винит и самого Чонгука — то, как он теперь прикасается к нему, держит, стискивает, выдыхает, дразнит — то, как говорит, требует, принуждает, и при этом настолько чарующе мягко. Настолько жестоко, но бережно — некий парадокс, который заключен в одном-единственном: его месть нежна. — Я богат, — бормочет Чонгук, и Тэхен ощущает движение его губ вдоль своей щеки по мере того, как он говорит, и это выбивает из его головы все разумные доводы. Чонгук замолкает — замолкает, а потом движется, удерживая чужое тело неподвижно за счет крепкой хватки на боках и подаваясь собственным чуть вперед. Оказывается на нем, медленно, но непреклонно вжимается тазом в его таз почти что круговым движением, и рука Тэхена взлетает, ловит запястье Чонгука и стискивает, с его губ срывается жалобный стон. — Я возбужден. Это правда. Тэхен чувствует. Он чувствует его член, который трется о его, и Чонгук, может, и играет, но он возбужден. Здесь нет Джулии. Здесь вообще нет женщины. Здесь нет никого. Все это — для него. Чонгук возбужден для Тэхена, и это станет его смертью. Чонгук отводит голову, отстраняясь достаточно, чтобы увидеть лицо Тэхена — изучить его, — и глаза Тэхена распахиваются от ощущения движения. Это ошибка — самая большая его ошибка, потому что он находит взгляд Чонгука, и это его ломает. Эти глаза… с какой же страстью — во всех смыслах — он их ненавидит. Они пронизывающие, напряженные, абсолютно черные — чистый обсидиан, — расфокусированные, заволоченные и сулящие смерть. Язык Чонгука скользит вдоль губ, и он шепчет в том же ритме, в каком его пальцы снова стискивают его бока. — Опустись на колени. И Тэхен, блять, опускается. Он позволяет Чонгуку сделать шаг назад, разделяя их тела, и прежде, чем успевает почувствовать холод от его отсутствия, от потери контакта, опускается на пол. Его язык инстинктивно высовывается, движется, смачивает губы, когда он смотрит вверх, удерживая взгляд, которым Чонгук всецело его захватывает — темным, непреклонным, пока чонгуковы зрачки не опускаются, исследуя движение чужого языка, которым Тэхен терзает свой рот. Челюсть Чонгука напрягается, желваки ходят ходуном, углы выступают почти угрожающе. Его глаза смотрят на Тэхена грубо, пристально, и все же по-прежнему заволочены чем-то, с чем он, вероятно, просто не в силах справиться, и Тэхен ждет. Чонгук удерживает взгляд Тэхена с вызовом в своем, пальцы подбираются к поясу, к пуговицам брюк. Этот звук расстегивания ремня столь характерный — исконно похотливый по своей природе; по крайней мере, так кажется Тэхену с его текущей позиции. У него гудит в ушах. Тэхен сглатывает, вбирает в себя разреженный, ставший плотным воздух вместе со слюной, его горло сжимается. Ему нервно. Сердце бьется как бешеное. Он никогда раньше этого не делал (потому что Тэхену нравятся девушки, а парни, которым нравятся девушки, не сосут члены) — но он хочет, и он это сделает, только для Чонгука. Примечательно, с какой силой реальность, искаженная возбуждением, вдруг обрушивается на него, помогая осознать это как факт. Он будет сосать член Чонгука, а Чонгуку придется жить с осознанием этого — с воспоминанием об этом: о том, что у него встал, потому что он трогал Тэхена, и что он заставил парня встать перед ним на колени и отсосать ему — заставил Кима Тэхена обхватить губами его член. Чонгук стряхивает с плеч пиджак, отчего тот падает на пол, тянет руку, пальцы касаются нижней части тэхеновой челюсти. Напряженный блеск в его глазах так разнится с деликатностью прикосновения, когда он скользит кончиком большого пальца по припухшим, разомкнутым губам — одно-единственное нежное движение, быстрое и мимолетное, но лишь из-за него рот Тэхена начинает покалывать. — Открой для меня ротик, — просит Чонгук, и большой палец двигается ниже, с легкостью проскальзывает между зубов и надавливает на кромку, подушечкой фаланги нажимает на влажный кончик языка; губы Тэхена выразительно приоткрываются в ответ на этот жест — на эти слова, в которых кроется нежная властность. Другая его рука проникает в штаны, достает член, и вот он перед ним — крепкий, настоящий, мужской член, и глаза Тэхена отрываются от навязчивой хватки Чонгука, чтобы его рассмотреть. Большой палец Чонгука выскальзывает из его рта, движется к подбородку, и Тэхен нахально подается вперед — с ним это делали, он видел, как делают, он смотрел гребаное порно; язык высовывается и касается головки, и Чонгук шипит, вжимая два пальца в челюсть Тэхена, когда тот моргает, поднимая на него глаза. Зубы Чонгука стиснуты, взгляд будто протыкает. Но уязвимость, вызванная возбуждением, ясно написана на его лице. Тэхен протягивает руку, касается основания, и Чонгук отнимает собственные пальцы, позволяя Тэхену осторожно обхватить его; кончик большого пальца касается вены, выступающую поверх шелковистой кожи. Его плоть тяжелая, горячая в руке — и совсем не такая, как его собственная. У Тэхена такие длинные, такие тонкие пальцы. Он наклоняется вперед, кладет другую руку на бедро Чонгука, отчего мышцы напрягаются и твердеют под его робким прикосновением, и тогда Тэхен проводит пальцем по той же вене; Чонгук снова шипит, отнимает пальцы от его челюсти и вместо этого запускает их в его волосы. Стискивает пряди в кулаках, заставляя Тэхена чуть давиться воздухом, елозить на коленях — это ощущение, образуясь в животе Тэхена, смещается к его собственному набухающему члену. — Не дразни, твою мать, — рычит Чонгук, подчеркивая сказанное сжатием пальцев — те восхитительно тянут Тэхена за кожу головы. — Открой рот, — приказывает снова, и Тэхен подчиняется; Чонгук обхватывает пальцами свой член, направляя в ротовую полость, и с резким вздохом проникает всей длиной. Тэхен расслабляет челюсть настолько, насколько это возможно, прячет зубы и чувствует, как чужеродная длина скользит по его языку и глубже вниз. Его рот растягивается, и когда его органов чувств достигают очень характерные вкус и запах кожи, он не ощущает ни брезгливости, ни дискомфорта. Наоборот — Тэхен, черт возьми, хочет это сделать, ему нравится. Бедра Чонгука чуть толкаются в его рот из-за внезапного тепла — совсем слегка, недостаточно, чтобы это причинило ему боль; головка члена упирается Тэхену в глотку, и вся реакция, которую Чонгук на это получает — пальцы Тэхена, крепче стискивающие его бедра, и язык, вжимающийся в его плоть. Поэтому он повторяет то же самое. Тэхен кладет вторую руку на другое бедро Чонгука, для равновесия разводя пальцы в стороны, и прилагает все усилия, чтобы расслабить рот — водит языком вдоль члена, втягивает щеки. Лишь слегка двигает головой в такт чонгуковым движениям — поднимает взгляд, встречаясь с расфокусированными глазами Чонгука, видит искаженные, напряженные черты его лица, выдающие его ощущения с потрохами, и это сводит на нет весь возможный дискомфорт: он бы сделал это и многое другое, чтобы Чонгук смотрел на него так — чтобы был доведен до такой уязвимости. Он всегда старался угодить: боссу, сестре, братьям, родителям, когда они еще были рядом. Тэхен всегда наслаждался способностью радовать других (правда, ни разу в нынешнем смысле), но грубая, сексуальная природа того, как он доставляет наслаждение теперь, разжигает его кровь до состояния лавы. Из-за того, как Чонгук держит его за волосы, отчего жжет кожу головы, возбуждение пронзает его иглой; он мычит, облизывает член, и Чонгук судорожно подается вперед тазом. Пальцы Тэхена плотно обхватывают его крепкие бедра, впиваясь в плоть сквозь изысканную ткань его брюк. Чонгук весь такой чопорный и приличный: галстук все еще на шее, рубашка застегнута, штаны надеты — и, несмотря на это, он чертовски растрепанный. От нечитаемой маски на его лице не осталось и следа, толчки достигают пика — безжалостные, такие, что у Тэхена почти болит горло, — но он терпит, принимает, жжение во рту необъяснимым образом приятно. Звуки непристойные — звуки слюны, — но в них есть что-то сладострастно естественное, что-то настолько первобытное, что Тэхену эта чистая, сплошная грубость кажется нестерпимо горячей. Чонгук толкается все жестче, все еще не до конца осознавая, что Тэхен сосет его член. Естественно, он в этом не мастер, и тем не менее, он великолепен. Он обжигающе горячий и податливый — такой сговорчивый и жаждущий удовлетворить, принимающий все — малейший импульс, исходящий от тела Чонгука, — позволяющий манипулировать собой и обращаться с ним так, как Чонгуку захочется. Он изо всех сил старается, втягивает щеки, водит языком, идеально подстраивает глотку, чтобы Чонгук мог трахать и использовать ее, и это Тэхен. Когда Чонгук опускает глаза — и, честно говоря, не может оторвать от увиденного глаз, — именно покрасневшие губы Тэхена обхватывают его член, широко и неудобно растянутые вокруг плоти. Именно Тэхен перед ним на коленях, на которых останутся бледные синяки — как напоминание об этом, о том факте, что он стоял перед Чонгуком на коленях; именно его влажные, блестящие от концентрации глаза смотрят вперед или соблазнительно мерцают, когда Чонгук тянет его за волосы, вынуждая на него взглянуть. Он выглядит почти невинно из-за этих распахнутых, блестящих глаз, и Чонгук не может совладать с собственными бедрами. Половина ощущений, думает Чонгук, вызвана тем фактом и зрелищем, что перед ним Тэхен. Этот красивый, черт бы его побрал, мальчик почти давится его членом, выкладываясь по полной, делая, блять, абсолютно все возможное, чтобы доставить Чонгуку удовольствие, и Чонгук, если честно, предпочел бы его самому искусному минетчику в истории. Это грязно: трахать в рот Кима — парня. Видеть, как красивые, полные мужские губы блестят от слюны и его естественной смазки. Но Чонгук никогда еще не имел меньшего контроля над своим телом в ситуации, связанной с сексом. Он еще никогда не испытывал такую нужду и такое отчаяние, как теперь — наблюдая, как Тэхен жаждет его член. Ему доставляет наслаждение держать Тэхена за волосы и вытаскивать из его рта свой твердый, пульсирующий член, лишь для того, чтобы увидеть, как младший снова пытается найти его губами, тычет языком в щель. Чонгук шипит. Тэхен поднимает на него затуманенные, мутные глаза, в которых читается вопрос, облизывает пересохшие губы. Ниточка слюны, что тянется от члена к его рту, рвется, и Чонгук с почти животным рыком толкается обратно в его рот. И Тэхен принимает жадно, с готовностью. — Блять… — Чонгук проклинает весь мир, когда Тэхен сглатывает и снова берет в рот его член. — Блять, Тэхен… Глаза Тэхена трепещут, и он стонет. И, о Боже, как же хорошо— так влажно, горячо. И тут до него доходит, что он назвал его по имени — он почти, блять, прорычал имя этого нищеброда, и… дерьмо. Дерьмодерьмодерьмо. Дело не должно быть в Тэхене; не должно. Это просто рот — просто рот, и только. Просто Чонгук возбужден, а это — просто рот, и все случившееся — наказание, потому что нельзя быть настолько красивым и иметь настолько мягкую кожу, и при этом не быть на коленях. Это должно было быть унизительно, но Чонгук оказался полностью унижен сам: тем, насколько чертовски сексуальным он это находит, насколько теряет каждую унцию своего самообладания, когда его бедра подаются в направлении рта, который должен быть просто ртом. Но это не просто рот — это Тэхен, и он, блять, прекрасен. Он не должен таким быть, — он должен быть жалким, никак не прекрасным, — но он именно прекрасен, и, с какой силой бы Чонгук не толкался в него своими крепкими бедрами, как бы резко ни тянул за мягкие пряди — он не может это уничтожить. Глаза Тэхена наполняют слезы, делая их блестящими и влажными, и у Чонгука возникает чертовски нелепое желание протянуть палец, вытереть их прежде, чем одна капля достигнет его носа. Тэхен бы поднял взгляд, и тот был бы таким по-блядски застенчивым, таким возбуждающим и влажным. Он вот-вот кончит. Его бедра безжалостно двигаются, и Тэхен принимает — он так хорошо, так идеально справляется, и прошло даже не так много времени, но Чонгук вот-вот кончит. Он рычит, напрягается всем телом. Блять. Он прекрасен. Он не просто мил; он — одна сплошная красота. Чонгук кончает, обильно, ослепительно. Чертовски незабываемый, сносящий крышу оргазм сотрясает его — тот, от которого глаза невольно щурятся, вены вздуваются, от которого сводят пальцы ног; блядский оргазм прямо в рот Кима. Когда он кончает, то не предупреждает Тэхена, потому что тот этого не заслуживает; Чонгук не говорит ни слова, только инстинктивно стискивает его пряди пальцами, чуть тянет его голову назад, когда его бедра замедляются. Тэхен наблюдает, как голова Чонгука откидывается назад, обнажая привлекательную, длинную шею, и это все, что видит Тэхен; ему не позволено видеть его лицо, когда он заставляет его кончить — когда пальцы предостерегающе тянут его голову назад, хотя сам он крепче стискивает бедра Чонгука и сидит, не двигаясь, позволяя наполнить свое горло, пока Чонгук не отводит бедра и не вынимает свой обмякший член из его рта. Он проглатывает то, что может, чувствует влагу и на губах. Чонгук опускает глаза и сталкивается с его изучающим взглядом ровно в тот момент, когда язык Тэхена высовывается, собирая капли, и вдруг отпускает его волосы — с резкой, с молниеносной скоростью. Отступает, ругается себе под нос, отводит взгляд, смотрит вниз — на собственные ноги, — запускает руки в волосы и матерится громко, во весь голос. — Блять… — его голос гремит, он хватает себя за волосы и тянет, наказывая. — Ебаное дерьмо! Тэхен отшатывается от звуков его голоса, оседает на икры и чувствует спиной дверь. Упирается в нее ладонью и встает — колени и горло болят. Внутри него болит. Однако он это игнорирует — забывает обо всем, наблюдая за Чонгуком, который заправляет рубашку в штаны, расхаживает — делает гигантские шаги по комнате, подальше от Тэхена, застегивая штаны с почти осязаемой яростью. Тэхен снова нервничает. Он чувствует себя таким пустым. Моментальное отторжение Чонгука превращает его внутренности во что-то, чему он не может дать названия — во что-то стянутое, наполненное желчью. Он действительно не знает, что ему делать с собой — пытается поднять рубашку с пола, подбирает галстук. Надевает на себя, застегивает пуговицы, глядя, как Чонгук несется к шкафу. Он видит, как тот что-то вынимает — смотрит с приоткрытым ртом и широко распахнутыми, мутными глазами. Поначалу он не может разглядеть, но когда ему вдруг удается, сердце поднимается из груди и достигает трахеи — подкатывает к горлу, в котором он еще ощущает вкус Чонгука, и ему тут же хочется его выблевать. — Что ты делаешь? — голос Тэхена дрожит из-за явного разочарования, которое он даже не пытается скрыть. Чонгук снова подходит к нему, протягивает руку и, когда он заговаривает, в его голосе слышится что-то тяжелое, сдавленное: — Тут должно быть достаточно, — сует ему деньги одной рукой, вторую снова и снова запускает в волосы, стискивает челюсти. Он не поднимает взгляд — отказывается; глаза мечутся по всему помещению, но только не на Тэхена, который смотрит на него в упор. — Я их не возьму, — отвечает тот: негромко, но уверенно. Взгляд Чонгука мечется к нему, в нем читается ярость. — Что? — сквозь стиснутые зубы. Делает шаг вперед, и в этом шаге — чистая угроза; от него разит насилием, но Тэхен стоит на месте. — Я не возьму твои деньги, — твердый ответ. Его раздирает обида, и это усиливает его упрямство: челюсть сжимается, но глаза не могут ответить взаимностью на воинственный настрой Чонгука. — Тэхен, за все, что происходит в этой комнате, тебе платят, — он почти плюет. Тэхен качает головой. — Не теперь. Ладонь Чонгука ударяется о дверь рядом с его головой — громко, агрессивно; его голос срывается, почти переходит на крик: — Нет, блять, теперь! — он рвано выдыхает, пихает деньги ему в грудь. — Возьми их… — Нет. Голос гремит, сливаясь с твердым, по-прежнему спокойным отказом Тэхена: — Возьми эти сраные деньги! Тэхен качает головой, тянется рукой к его плечу — пытается успокоить. — Чонгук… Тот отшатывается так быстро, будто обжегшись — словно у него на Тэхена аллергия. Отступает назад, и рука Тэхена, зависнув в воздухе, бестолково падает обратно. Чонгук разводит руки в стороны, поднимает перед собой, читает как мантру: — Не трогай меня. Ясно, Тэхен? Не трогай меня, твою мать… Он дышит тяжело, будто в приступе паники, и, вот оно, думает Тэхен, наконец. Вот, что может сломать его самообладание — что может заставить его трястись. Одно прикосновение Тэхена. Что-то в его глотке набухает — тугое, сдавливающее. Он полностью опустошен внутри, совершенно раздавлен. Его губы размыкаются, но Чонгук заговаривает снова: — Ты для меня — лишь горячий рот, понятно? — его голос грубый, но дрожит, грудь тяжело вздымается и опадает. Он похож на кого-то, у кого паническая атака — он утратил всякое подобие контроля. Его слова — одна сплошная эмоция, и Тэхен вдруг хочет, чтобы он вернулся к своему безразличию, хочет, чтобы он никогда не спровоцировал такую реакцию, потому что Чонгук добавляет: — Не заблуждайся. Для меня ты всего лишь горячий рот, еще и нищий… Нищая глотка, которую я могу купить. Тэхен сглатывает, кусает губы. Это жалко — он жалкий, — но он все равно пытается, снова тянется, просит: — Чонгук… Едва он прикасается, как Чонгук тут же выбрасывает вперед руку, хватает его за плечо и толкает — с такой силой, что его отбрасывает назад, швыряет прямо об дверь. Он врезается в нее всем телом, голова отскакивает от удара, и теперь физически ему больно тоже. — Черт… — Тэхен прижимает руку к голове в том месте, где боль ощущается сильнее всего — черты лица искажаются, и теперь глаза Чонгука, хотя и стоящего перед ним неподвижно, распахиваются. — Вот дерьмо… Дерьмо… — Чонгук, в основном, выдыхает — выдыхает кучу дерьма, и это все, на что он способен. Чонгук дышит дерьмом. Он зажмуривается, снова размыкает глаза. — Тэхен. Я не хотел… — замолкает, потому что… он не хотел чего — толкать его о гребаную дверь? Он же чертов мужчина, выживет. Чонгук не извиняется перед парнями, когда их толкает — он бьет их в челюсть, пока те не отключатся. — Не хотел чего? — глаза Тэхена вдруг открываются, он впивается в Чонгука взглядом. Внутри него снова бушует пламя. Вся его мягкость исчезла — как и неуверенность, — он скалит зубы, когда горячо выпаливает — плюется словами, щурясь: — Причинить мне боль? — брови подлетают вверх в вызове, на который Чонгук не отвечает — лишь стискивает челюсти плотнее, двигает желваками. Пауза достаточно долгая, чтобы Тэхен снова бросился в атаку, и подтекст его слов эхом разрезает тишину комнаты: — Ударь меня… — глаза Чонгука темнеют. — Ударь меня, толкни меня снова, Чонгук. Только забери назад свои гребаные деньги. Тэхен знает, что Чонгук на такое способен — что он может отправить его в госпиталь, если захочет, Тэхен только что получил подтверждение, — но ему плевать, потому что он не позволит ему превратить это в сделку. Кулаки Чонгука с силой опускаются на дверь по обе стороны от него, и Тэхен вздрагивает — почти жмурится, но старается удержать их открытыми и смотрит прямо. Он изучает лицо Чонгука, пока тот изучает его, пригвождая взглядом к двери. Никто из них не заговаривает какие-то несколько секунд — лишь дышат, а еще прожигают друг в друге дыру; между их телами физически ощущается напряжение, и Чонгук вдруг двигается, но не бьет Тэхена. Нет, он зажимает деньги тремя пальцами и протягивает обе руки к Тэхену. Тот по-прежнему не дышит — не опускает глаза, следит ими за движениями Чонгука, поскольку Чонгук все еще смотрит на него, и ему нужно ответить тем же. И Чонгук, ни на секунду не опуская своего опаляющего взгляда, завязывает на свой лад узел галстука, затягивает его вокруг чужого горла, пока Тэхен не становится таким же чопорным и приличным — хотя еще чувствует во рту вкус Чонгука. После этого, однако, он не сразу отнимает руки — протягивает большой палец, одним движением вытирает уголок чужого рта, и Тэхен осознает, что он вытирает свою сперму. Чонгук сосет свой палец так быстро и естественно, что Тэхен почти не замечает, а потом его руки опускаются, и, когда он отступает, жар его тела исчезает тоже. — Ладно, — отвечает он; голос ледяной — настолько, что Тэхена почти бьет озноб. Чонгук сует деньги в задний карман и отворачивается. — Возвращайся к работе. И, бросив на него последний долгий взгляд, который больше нельзя назвать враждебным, Тэхен так и поступает.