Сегодня будет солнечно

— Итак, — Кло крутит соломинку в ярко-окрашенном коктейле, который принес ей Хосок — ровно перед тем, как отважился пойти будить Юнги, решив, что три часа дня — подходящее время дня, чтобы привести его, наконец, в сознание. Бровь Чонгука в ответ на ее тон взлетает вверх, но он не переводит на нее взгляд — не видит, как она обхватывает губами соломинку и очень застенчиво спрашивает: — Что там с тем парнем? Чонгук с завидной стойкостью сохраняет свое тело неподвижным; выражение лица непринужденное, но сдержанное. Он держится раскованно — глаза прикрыты, голова запрокинута к небу, гул бурлящего джакузи настолько привычен, что органы чувств невольно к нему адаптировались. — С каким парнем? Глаза Кло сужаются — на самую малость, — в них сквозит что-то наподобие обиды. — Не делай из меня дурочку, Чонгук, — в голосе насмешка. — Что там с Кимом? Он говорит себе, что ему плевать на выражение лица, с которым его сестра лезет в его личную жизнь, но это — ложь; лениво выпрямляется, перенося вес головы на собственные шею и плечи, и приоткрывает глаза — напряженные, болящие от слепяще яркого полуденного солнца. Как и следовало ожидать, черты Кло потускнели, обретя невыразительность, и сама она сидит со скромным ожиданием на лице — настолько явным, что почти кричит. Она не любит, когда ее пытаются обдурить — это у них общее. И еще кое-что: тяга лезть в личные дела друг друга и отсутствие всякого желания раскрывать свои проблемы. Итак, по правде говоря, Чонгук и впрямь пытается ее одурачить: она не имеет права совать свой нос в его дерьмо. — Джулия к нему неровно дышит, — отзывается он — медленно, размеренно, — и теперь их взгляды сталкиваются, похожие в том, с каким напряжением они стараются изобразить отсутствие таковой. Ее голова склоняется вбок, она выпускает изо рта соломинку. — Джулия неровно дышит только к тебе, Чонгук, — заявляет она. — И ты как будто вечно куда-то пропадаешь, когда он рядом. — Он — ничто, ясно? — Чонгук старается, чтобы в его тоне не было враждебности, которая и так льется через край. — Не упоминай о нем, — он снова опускает голову на бортик ванны, но его глаза по-прежнему открыты. Он — ничто, Чонгук действительно так думает. Ничто в теле нищего парня. Он — ничто: просто теплый, податливый рот. Чонгук испускает вздох. Пальцы под водой сжимаются в кулак — подальше от пределов видимости его сестры. Он не собирается об этом думать. Кло и бровью не ведет — мурлычет, облекая в форму вопрос: — Раз он — ничто, почему нельзя о нем упоминать? Он действительно ничто. Мысли Чонгука никогда не зацикливаются на бессмысленности тех, кого он трахает. Он трахается после боя, иногда — когда под кайфом, а иногда — когда просто напряжен. И, если это не Джулия, то не имеет никакого значения. Это никогда не связано с конкретным человеком: это всегда про сам акт, про разрядку, это про секс, и он был бы каким-то подростком-спермотоксикозником, если бы постоянно прокручивал в голове одни только детали последнего секса, храня в памяти нелепые образы, чтобы их потом обсасывать. Если он хочет секса, он его получает. — Он меня выбешивает, — и, поскольку чувствует, как ее рот снова открывается, пытается добавить твердо и категорично: — Все. Закрыли тему. Он не хочет думать о нем ни в каком ключе — и уж точно не хочет обмусоливать тот факт, что уделил ему достаточно внимания, чтобы вызвать подозрения. Он не хочет размышлять над тем, что Тэхен после всего, вероятно, станет игнорировать его еще активней. Он не обдумал это, когда сказал ему встать на колени и когда пихал ему в грудь деньги. Обычно он не склонен размышлять над последствиями своих действий, когда речь идет о сексе — о большинстве вещей: просто потому, что ему на них плевать. Ему и в этот раз плевать, он об этом позаботится. Проиграет бой, если придется, позволит отцу выбить из него любое «не плевать». Кло отставляет свой стакан на край джакузи, выпрямляется. В ее глазах написана усталость; кожа бледная, лишь под радужками темные круги. Обычно она скрывает их, но только не в такой компании — не с ним. Раньше она была красивее: когда была не просто трезвой, а когда не начинала принимать вообще. — Мне не нравится, что ты выбрал своей мишенью младшего брата Намджуна, Чонгук, — в ее голосе сквозит неодобрительная нотка. И тогда Чонгук поднимает голову и говорит с еще большим остервенением: — Отъебись, — говорит — выплевывает; с максимальным раздражением, на которое только способен, закатывает глаза. Тянется к ее стакану, вынимает из него соломинку, опрокидывает, залпом выпивая жидкость — практически вдыхая ее в себя. Кло замолкает, но ненадолго. — Чонгук… — Что? — он огрызается, снова выпрямляет голову, протыкает ее взглядом: выходит само по себе. В его голосе слышен тончайший оттенок веселости — куда более жестокой и холодной, чем можно себе представить, — но в интонацию просачивается скепсис: — Может, еще откроешь сраный сбор пожертвований для своих ненаглядных Кимов? Кло остается совершенно спокойной в ответ на его подчеркнуто враждебную вспышку — медленно, но уверенно интересуется: — Это из-за Намджуна? — Нет, — рычит Чонгук: потому что это правда. — Намджун здесь вообще не причем! — он восклицает это с чуть большим запалом вперемешку с горечью, чем ему бы хотелось признать. Каким-то непостижимым образом его уязвляет ее предположение о том, что вся эта история с Тэхеном имеет какое-то отношение к его брату. Не имеет: она касается только Тэхена. Он забывает, что она касается еще и Джулии. — Я лишь хочу сказать, — начинает Кло с нетипичной для нее осторожностью; она подбирается к теме с определенной деликатностью, которая им обоим обычно дается с трудом: — Чтобы ты не проецировал… — Я ничего не проецирую, — грубо прерывает Чонгук. Раздается всплеск, когда он рывком встает, отчего с него стекает вода, и нависает над ней — обращает на нее суровое, напряженное лицо: — Они все, блять, одинаковые, — он вылезает из джакузи и вальяжно направляется за очередным напитком. — Сделают все, лишь бы получить немного денег. — Ты все еще винишь его, — Кло глядит туда, где он сидел секунду назад — в пространство, теперь пустое: такое же пустое, как направление их разговора — большинства их разговоров за последние несколько лет. Чонгук удаляется, на ходу фыркая: — Конечно, я виню его… Кимы — гребаные паразиты. Все Кимы — гребаные паразиты, гнездящиеся там, где им не место: на их улицах, в их домах, в их кафе, на их рабочих местах и, что самое непростительное — в его, Чонгука, блядской голове.

***

Чонгук редко трахает ее в своей собственной постели, но, когда это случается, обычно делает это жестко. В этот раз все жестче: он внутри нее, пока она распластана на его божественном матрасе, и трахает ее — трахает быстро и как следует. Нависает над ней, держит обе ладони над ее головой, используя их в качестве опоры, смотрит сверху-вниз; челка отяжелела от пота и силы его толчков. Она хнычет, стонет, выгибается ему навстречу, худые ноги обвивают его талию; не сводит с него глаз ни на секунду, смотрит так пристально, потому что он редко позволяет этому случиться, редко инициирует или поддерживает зрительный контакт от начала акта до конца — но с той секунды, как он толкнул ее на кровать, он смотрит на нее, не отрываясь, и она от этого буквально плавится, растекается по бархатистым простыням. Он трахает ее быстро, трахает ее как следует — быстро и как следует; разумеется, как следует, с ним всегда только так. Он — один сплошной талант; он талантлив во всем физическом — во всем первобытном, — и секс — не исключение: это он исключительный. Но есть что-то неоспоримо механическое в том, как он берет ее сегодня — в монотонном ритме, с которым он вбивается в нее своими бедрами, нависая сверху. Ритм прекрасный — как и глубина проникновения; он попадает во все нужные места, знает, как заставить ее хныкать и стонать. Но есть нечто до ужаса бесстрастное в том, как он движется внутри нее, неотрывно глядя ей в глаза. Может, понимает она, может, это слишком хорошо — слишком приятно и быстро, слишком жестко, слишком так, как ей нравится: слишком идеально, контролируемо, сбалансированно. Машинально. Но затем он медленно выдыхает, и его руки вдруг сгибаются в локтях; предплечья упираются в матрас, отчего он оказывается ближе, касаясь ее всем телом, и, хотя это лишает ее зрительного контакта с ним — ему приходится отвести глаза, — все вдруг становится иначе. Его голова повернута в сторону, взгляд исчезает, теперь не сфокусированный ни на чем конкретном — может, он закрывает глаза, воображает она; его дыхание возле ее уха прерывается, и этот звук восхитительно несдерживаемый. В какой-то момент он сбивается с ритма, резко подается бедрами — раскованно, безудержно, наказывая всеми восхитительными способами, заставляя ее задыхаться. Он все еще быстр, все еще хорош, но теперь он более неистовый — более увлеченный, ищущий собственного удовольствия, просто-напросто перемалывающий ее в песок. Он стонет, рычит, грудная клетка сталкивается с ее, когда он жмется лбом к подушке и, отчаянный — с отчаянием, — ее трахает. Теперь все иначе — теперь в этом словно есть что-то. Теперь гораздо лучше: он вращает тазом, погружаясь в ее таз, выгибается. Ритм не такой заданный — кажется, что он его скорее чувствует, чем контролирует, — и от того, как он теряется в этом, она теряется в нем самом. Она зовет его по имени, когда кончает — говорит, как ей хорошо благодаря ему, хватается за его шею, запускает пальцы в его волосы и беспомощно проклинает, читая словно сладкую мантру своеобразное спасибо. Сам он нетипично молчалив; обычно сквернословящие, требовательные губы сжаты, и он кусает их, когда кончает следом. Вонзается зубами в мякоть губ — сильно, даже слишком, до тех пор, пока красное не белеет, пока не трескается кожа, — и выпускает их прежде, чем те окрасятся в алый — прежде, чем выступит кровь; низкий, распутный стон так красиво грохочет в ее ушах, когда он опорожняется в презерватив с последними толчками собственного тела. Жар, исходящий от него, исчезает быстро — невыносимо быстро. Вот он поднимается, слезает с нее — из нее, — и она не успевает толком — так, как она хочет — вплести пальцы в его волосы. Он выбрасывает презерватив в мусорное ведро у кровати и садится на край, широко расставив ноги и упершись в них локтями. Он горбится — напряженный, взвинченный несмотря на то, чем они только что занимались. Проводит по лицу ладонями, словно умывая его водой, погружает собственные пальцы — беспокойные, резкие — во взмокшие пряди и тянет. Джулия выпрямляется на локте, глаза приковываются к ее парню. — Ты в порядке, Чонгук? — спрашивает медленно и осторожно. Его спина напрягается, мышцы сокращаются под гладкой кожей — а затем он выпрямляется, расслабляет лопатки. Чуть поворачивает корпус, вопросительно изгибает бровь: — М-м? В его манере поведения читается намек — намек на то, что она что-то там себе нафантазировала, — и ее слегка обижает, что спустя все эти годы он либо думает, что может делать из нее дуру, либо даже не хочет пытаться. Она хватается за простыню, накрывает ею свое тело, как бы защищаясь. — Не смотри, твою мать, — резковато. Он вздыхает, откидывается назад. Голова чуть наклоняется, и его глаза снова избегают ее взгляд, не отваживаясь на него ответить: — Слухи о Кло и Сокджине… — он делает паузу, пока не замечает, как решимость в ее глазах сменяется малейшей ноткой сомнения. — Они мне не нравятся, — заканчивает он. Ей очень хорошо известна эта его тактика, но ей по-прежнему не хватает способности его раскусить, поскольку это очень тщательно продуманная, искусно выстроенная форма манипуляции, с помощью которой он пытается избежать настоящего разговора. Чонгук давно дал понять, что сестра занимает в его сердце особое, нежное место, недоступное другим — он давно превратил разговоры о ней в табу, — но впускал Джулию в интимное пространство своей неуверенности, касающейся его сестры. Ей позволено знать, но не говорить, не комментировать. Поэтому всякий раз, как Чонгука беспокоит что-то, о чем он не желает говорит, он просто заводит речь о сестре. Если Джулия и понимает это, то никогда эту тему не затрагивает. Вместо этого уточняет: — Ты думаешь о своей сестре и этом ее новом дружке, пока меня трахаешь? Он снова смотрит на нее — с глубокой убежденностью и прямотой, которым она невольно верит, — и заявляет: — Нет. Это единственное слово несет в себе особый вес, который она не может полностью расшифровать, а может только прочувствовать. Она очень хочет ответить на это — губы уже размыкаются, — но в эту секунду дверь распахивается, и заходит его мать: улыбающаяся и ни капли не смущенная. Ее сын сидит — обнаженный, во всей своей красе — на краю кровати, его девушка лежит, едва прикрытая, растянувшись позади него, воздух наполняет запах секса. Глаза его матери отваживаются взглянуть на Джулию — и расширяются, едва она узнает. Хлопает в ладони, переплетая пальцы — сжимая руки вместе; по лицу расплывается улыбка: — Джулия! — коротко и чуть высоким голосом. — Как это чудесно! Мне показалось, я услышала твой голос… Ты останешься на ужин, дорогая? Взгляд Джулии инстинктивно устремляется на Чонгука, хотя она кивает и отвечает, мол, конечно. Всегда только конечно. — Замечательно, — восклицает его мать — и уходит, делая небрежный взмах рукой. — Минсу, не мог бы ты сменить моему сыну простыни?

***

Тэхен не понимает, что именно происходит внутри него, когда Чонгук появляется в Руже вместе с Джулией, но наверняка может сказать одно: это нечто мстительное. Это первый раз, когда он видит Джулию с той самой ночи в день ее рождения, но не переваривает должным образом эту мысль, поскольку слишком занят обработкой того факта, что это первый раз, когда он видит Чонгука после того, как встал перед ним на колени и позволил ему кончить себе в рот. Его раздражает тот факт, что в их первой встрече после того инцидента должна фигурировать Сын Джулия — а потом он с горечью вспоминает, что она неизбежно фигурировала во всех их встречах. И она — его девушка. Это она, а не он, должна сосать его член, она имеет полное право сидеть с ним за этим столом, скользить пальцами по жилистым линиям его предплечий, проводить игривыми ногтями по бедрам — по тем самым бедрам, за которые Тэхен держался, пока Чонгук трахал его рот. Это Тэхену там не место. Он должен их обслуживать — вот и все, — и он так и делает, но, пока несет меню, также несет осознание того, что заставил Чонгука кончить, что тот выстанывал его имя за секунду до того, как излился в его рот, и что Джулия не имела к этому вообще никакого отношения; и суть в том, что все это жестоко и извращенно в том смысле, что дарит ему чувство удовлетворения и всесильности. Он чувствует почти самодовольство — это смешно и как-то даже жалко, но это так. Они сидят за одним из столов в его зоне обслуживания, и Тэхен подозревает, что Чонгук не станет снова устраивать сцену в присутствии Джулии; он не может позволить себе просить Богома снова как-то вовлекаться в эту ситуацию. Тэхен и так уже кажется подозрительно связанным чем-то с Чонгуком — и он не хочет давать очередной повод для расспросов. Более того, он не хочет просто избегать Чонгука — особенно, когда с ним рядом Джулия. Он способен столкнуться с этой ситуацией лицом к лицу и не уклониться от нее, не сбежать, залившись краской и со стояком в штанах. Может, ему и не выйти из этой игры победителем, но он может в ней участвовать и намерен это доказать: ради собственного здравомыслия и внутреннего благополучия. Это не означает, что присутствие Чонгука не отдает внутри него внезапно кольнувшей обидой — особенно, когда его скалящаяся, вечно делающая всякие непристойности девушка занимает в настоящий момент все его внимание, как бы напоминая Тэхену о том, что он никогда не сможет сделать то же самое. Она трогает его, и он смотрит на нее. Она ему улыбается, и он отвечает ухмылкой, и это уязвляет Тэхена, потому что изгиб, в котором тянутся его губы — даже если это и не улыбка вовсе, — все равно ближе всего к тому, что Тэхен мечтает получить. Это на грани абсурда, если честно — то, что он жаждет улыбку от Чона Чонгука, — но он в самом деле хочет от него множество самых странных вещей. Когда Джулия наклоняется к нему, и их губы встречаются, Тэхен срывается с места. Направляется к ним; он должен принести им меню, принять заказ, а, чтобы заказать, им нужно друг от друга оторваться. Он по-прежнему думает о том, каков этот поцелуй на вкус, но ему противно это видеть. — Тэхен, — губы Джулии мгновенно изгибаются в знакомой, возбуждающей манере — той, в которой очень много от оскала, и почти нисколько — от улыбки. Тэхена не удивляет ее обращение — интонация и взмах ее ресниц, когда она отрывает взгляд от своего парня и скользит им по нему. Его это не сильно заботит, однако раздражает тот факт, что Чонгук не смотрит на него. Нет, теперь он достает свой телефон и просматривает, мать его, социальные сети, совершенно игнорируя присутствие Тэхена — и вот он здесь, внимание Джулии приковано к нему, хотя ее ладонь покоится на чонгуковом бедре, а Чонгук всецело и искренне не обращает на него внимания, и все вернулось на круги своя. Прямо блядское дежавю. Но теперь все не так — не должно быть так. Теперь все должно быть значительнее — он должен быть значительнее. — Могу ли я что-нибудь предложить вам для начала? — Тэхен знает, что произносит это жестковато — он слышит это в собственных ушах, — и надеется, что Чонгук это слышит тоже. Джулия расплывается в улыбке. — М-м… Так профессионально, Тэхен. Ему не нравится то, как она произносит его имя — будто имеет на это какое-то право. — Я работаю, — натужно заявляет он в ответ, изо вех сил стараясь не быть с ней откровенно грубым и не смотреть на Чонгука, хотя тот для него как какой-то особый магнит: непреднамеренно приковывает к себе внимание Тэхена даже несмотря на то, что его собственное напрочь отсутствует. Тэхен подозревает, что сам приоткрыл перед ней эту дверь, и теперь она просовывает в нее ногу, распахивая настежь, и неторопливо входит. — Если когда-то устанешь от этой работы, и тебе понадобятся дополнительные деньги, Тэхен… — она замолкает, ее ухмылка трансформируется в нечто, что он интерпретирует как чистое зло — хотя это, скорее, двусмысленность, — и быстро дергает бровями вверх-вниз: — Или если тебе когда-то станет чертовски скучно… Тэхен проглатывает пришедшие на ум слова. — Я буду иметь это в виду, — отвечает, мельком бросив взгляд на ее спутника, чей неутомимый палец агрессивно и рассеянно прокручивает ленту новостей. — Что-нибудь выпьете? — он пытается быть уравновешенным, старается, чтобы голос не звучал откровенно зло. Очень может быть, что терпит неудачу. — Двойной кофе и одну Сан Пеллегрино, — заказывает Джулия, и каким-то образом даже эти слова умудряются сорваться с ее губ с каким-то игривым подтекстом. Тэхен кивает, глаза естественным образом смещаются на Чонгука — он ждет. Второй не удостаивает его взглядом до тех пор, пока Тэхен не заговаривает сам — не спрашивает: — А для вас? — и не добавляет: — Сэр? Взгляд Чонгука скользит по нему — томный, мучающий. Он скользит по нему из-под сдвинутых бровей, из-под полуопущенных ресниц. В нем улавливается некоторая жесткость, когда он перехватывает твердый, немигающий взгляд Тэхена. — Колу, — отзывается Чонгук, и Тэхен не может понять, воображает ли он напряжение, или оно действительно ощутимо, а затем глаза Чонгука вновь опускаются на экран. — Без сахара. Тэхен кивает, облизывает губы. — Это все? Губы Джулии размыкаются, но Чонгук лаконично ее прерывает: — Да. Технически Тэхен свободен, поэтому он удаляется. Заходит внутрь кафе, передает заказы — передает Богому, который сегодня за баром; Богому, который пытливо изучает его лицо, считывая слишком явно написанное на нем недовольство, перекраивающее его красивые черты. Богом опирается локтями о стойку бара, когда Тэхен проскальзывает за нее, чтобы приготовить кофе. Он благодарен возможности отвлечься, занять чем-то свои руки — чем-то, что займет его внимание, — потому что в противном случае оно сместится в нежелательную сторону и приклеится к одной конкретной паре. — Снова он здесь, — подмечает Богом, и глаза Тэхена автоматически и с сожалением устремляются на человека, о котором идет речь: Чонгук позабыл о своем телефоне и теперь присутствует, присутствует с ней. — Что он от тебя хотел на днях? — продолжает Богом, когда Тэхен в знак согласия лишь раздраженно мычит. — Ты вроде как на какое-то время пропал. Он осторожен со своими формулировками, и Тэхен это чувствует — ценит это, хоть и предполагает, что это, скорее, делается ради Чонгука, чем ради него. — Да так, просто хотел немного меня поизводить, — отзывается Тэхен, возясь с эспрессо-машиной со знанием дела и автоматизмом, выработанным многолетним опытом. — Я же говорил: он тащится от моих страданий… — кофе готов, поэтому он собирается отнести напитки паре, но, едва ставит фарфоровые чашки на поднос, как Богом тут же оказывается по другую сторону бара и берет поднос в руки. — Я об этом позабочусь, — сообщает он, и, когда Тэхен пытается протестовать, на полуслове обрывает: — Мне ближе. Спасибо, собирается сказать Тэхен — но не говорит; только кивает. Наблюдает за тем, как Богом ставит на их стол напитки — как голова Чонгука поворачивается, чтобы поглядеть на официанта, а потом его глаза — острые, напряженные, — сосредотачиваются сквозь окно на нем. Тэхен отказывается доставить ему такое удовольствие, как ответный взгляд, поэтому переводит его на Богома — следует за ним глазами, когда тот возвращается и ставит на стойку поднос. Работа сегодня идет медленно, расслабленно. Сейчас тот самый час среди недели, когда люди обычно бывают заняты — час для зарабатывания денег, — но Джулии и Чонгуку не нужно беспокоиться о зарабатывании денег: только о том, чтобы их тратить. — Могу я кое-о-чем тебя спросить? — Богом снова прислоняется к стойке. Он небрежен, но в его поведении явно читается некое намерение — словно он ходит вокруг да около, обходя существенные темы и изображая беззаботность. Когда Тэхен отзеркаливает его позу за стойкой напротив, и их локти соприкасаются, Богом добавляет: — Только не обижайся. Стремление Тэхена показать безразличие побуждает его устремить взгляд на Богома, хотя его так и подмывает проверить, обращены ли глаза Чонгука по-прежнему на Джулию. — Конечно, не парься, — он пытается сосредоточиться на разговоре — на этом человеке. Встречается с ним взглядом. — Меня надо еще постараться обидеть. Губы Богома кривятся, а потом вновь выпрямляются в линию. Он прокашливается, смахивает волосы с лица. — У тебя с ним какие-то дела? — Что? — Тэхен переспрашивает чуть резко и чуть бестолково. Для него это, скорее, удивительно, чем оскорбительно, за что Богом переживал; бровь взлетает к линии волос, черты искажаются в выражении замешательства. — Я просто… — он играет с чем-то, что находит на барной стойке — какой-то предмет, назначение которого Тэхену точно не известно, но он небольшой и металлический. Богом колеблется, поднимает глаза, отрываясь от движения своих пальцев, и снова смотрит на Тэхена: — Я слышал, здесь торгует какой-то Ким, и я подумал, вдруг это ты… Подумал, вдруг это связано с вашим… — он тщательно подбирает слово: — …недопониманием. — А… — Тэхен выдыхает, тычется в нёбо языком; черты лица напряжены — он кивает, раз, потом второй, трясет головой. Пальцы сжимаются вместе, стискиваются в замок. — Это был мой брат, — он выпрямляется, но осознает, что ему нечем себя занять, поэтому потягивается и снова склоняется над стойкой. — Но теперь его здесь нет. Он ушел. — Ох… — глаза Богома чуть распахиваются, и Тэхен сталкивается с подобной искренностью так редко, что она обезоруживает. — Прости. Я… Тэхен машет рукой. — Все в порядке, — хватается за локоть и позволяет слабой улыбке приподнять уголки губ. — Ты и впрямь мало что знаешь о Мажорвилле, м-м? — в конце его голос трогает какая-то новая, непривычная вариация симпатии. Брови Богома выгибаются от любопытства. — Мажорвилле? — Каннамгу, — Тэхен смеется, отчего его плечи чуть сотрясаются; опускает голову и качает ею из стороны в сторону. — Боже, — бормочет себе под нос — затем поднимает глаза на своего коллегу и решительно хлопает его по плечу: — Значит, так, Богом-и… Хён. Ты работаешь в Руже, тебе нужно обучиться, чтобы выжить, — произносит он многозначительно, прежде чем добавить: — Ты идешь со мной в Озон. По лицу его собеседника расплывается улыбка — довольно дружелюбная, но, вместе с тем, слегка игривая: — В Озон, говоришь? Тэхен кивает: — Так точно. Богом снова поднимает брови, но в этот раз иначе — в этот раз многозначительно, хотя и по-прежнему дразня: — Ты приглашаешь меня на свидание, Тэхен? Тэхен фыркает, закатывает глаза. Его разговоры с Богомом текут сами по себе — они легкие, непринужденные. Он слегка расслабляется от мысли, что наконец-то имеет что-то подобное. Иногда у него такое чувство, будто каждая секунда его жизни отягощена невысказанным напряжением, вызванным его очевидным статусом бедняка. — Нет, лишь хочу, чтобы ты увидел их в их естественной среде обитания — нюхающих кокаин, танцующих грязные танцы, и все такое прочее… — Его глаза невольно мажут по тем самым нюхающим и грязно танцующим, о которых идет речь, но он быстро возвращает их на Богома. — Грязные танцы? — Богом недобро ухмыляется. — Значит, вот, чем мы займемся? Тэхен закрывает ладонями лицо и скулит, растягивая гласные: — Хё-ё-ён! — очевидно, все, что он говорит, может быть использовать против него, поэтому он довольствуется лишь этим — нытьем. Пальцы на мгновение перебирают его волосы — ерошат их и спутывают, — прежде чем исчезнуть. — Я же просто издеваюсь, Тэхен-и, — Тэхен выпрямляется, и глаза сами по себе устремляются на Чонгука, когда он снова видит позади Богома фон; на лице остается хмурый осадок, он упирается грудью и всем корпусом в свои же кулаки на барной стойке. — Впрочем, я бы не особо возражал. Тэхену требуется мгновение — требуется пауза, — потому что его взгляд задерживается, и это происходит потому, что он встречается не с его затылком, как ожидалось, а с его глазами: пристальными, проникающими. Тэхен тут же отводит свои — смотрит ими на Богома. — Продолжишь в том же духе, и я подам на тебя в суд за домогательства, — шутит он. Пытается сохранить легкий тон разговора; эта легкость — единственное, что ему позволено иметь, и он отчаянно за нее цепляется. Но затем ухмылка Богома смягчается, превращается в улыбку. Она становится совсем слабой на его лице, и он больше не смотрит на Тэхена, поэтому Тэхен отрывает взгляд тоже. — Ты часто на них смотришь, — заявляет Богом — спокойно и негромко. Тэхен кивает — знает: так оно и есть. Так всегда было. — Мера предосторожности. Он мысленно на этом настаивает, хотя в настоящий момент магнетическое притяжение к глазам Чонгука равно чему угодно, но никак не его безопасности. Напротив: оно обнажает правду, которую он не хочет признавать. — Кто это с ним? — Богом многозначительно указывает подбородком. Тэхен проводит языком вдоль губ. — Сын Джулия, — оглядывается в поисках какого-нибудь дела: ему отчаянно нужно прямо сейчас чем-то себя занять. — Его девушка. Они вместе уже где-то… — и с негромким вздохом понимает, что: — … вечность. Богом кивает, прислоняется спиной к барной стойке, бегло их оглядывает. — Она красивая, правда? — Потрясающая, — он делает еще одну чашку кофе — для себя, — предлагает вторую Богому, но тот качает головой, поэтому он делает себе двойной: так дольше. — Они хорошо вместе смотрятся, — отмечает Богом, и Тэхен слишком сильно дергает за рычаг, мысленно молясь, чтобы тот не заметил. — Угу, — ударяет пальцем по кофемашине — слишком резким и несдержанным движением, — шипит, посасывает кончик пальца. — Подходят друг другу, — соглашается. Очень удачно, что трое посетителей, лишь двух из которых Тэхен узнает, садятся за столик, который должен обслуживать Богом, потому что это эффективно заканчивает разговор, который Тэхен не знает, как прервать. Он даже не любит кофе. Он качает головой — самому себе, для себя, — прикидывает, что, с учетом того, как медленно тянется день, не будет ничего преступного, если он сходит в туалет, не дожидаясь перерыва; поэтому он ускользает в коридор и направляется к уборной. Смотрит на себя с сомнением, пока моет руки — надувает щеки, наполняя грудь воздухом, резко выдыхает через круглый рот. Складывает чашечкой ладони, наполняет их водой и плещет себя на лицо — а затем уходит. Застывает моментально, когда видит, что в коридоре он не один. Шаги непреднамеренно замедляются, стоит взгляду упереться в знакомую фигуру Чона Чонгука — дверь за ним закрывается, он явно вошел в помещение только что. Легкие Тэхена наполняются воздухом, за который он буквально борется — но, наконец, справляется и вдыхает; опускает взгляд в пол, слегка кивая в знак подтверждения чужого присутствия, и идет дальше. Он собирается пройти мимо — быстро и уверенно шагает, — но, конечно — конечно, — чужие пальцы крепко стискивают его локтевой сгиб, и Чонгук тянет его в положение, при котором он не слишком близко и не слишком далеко, вынуждая развернуться к нему как минимум корпусом. Тэхен сужает глаза, остервенело косится; взгляд прожигает область, где пальцы Чонгука сливаются с его телом — ползет вверх по всей длине его руки и застывает на чужом суровом взгляде. Зубы Чонгука плотно сжаты, но ему удается безмятежно выговорить: — Ты ведь никому не расскажешь о том, что случилось, так? — спрашивает он, и при упоминании об этом Тэхен удивленно вскидывает брови, отчего те исчезают под челкой. Он никак не ожидал, что Чонгук добровольно поднимет эту тему — вербально, пусть и не называя это как таковое, но привнося факт случившегося в напряжение разделяющего их пространства. Чонгук делает это лишь потому, что хочет, чтобы Тэхен помнил об этом, когда другой нищий ублюдок снова решит провести рукой по его волосам. — О чем? — Тэхен шипит — потому что он в бешенстве, а в бешенстве он потому, что Чон не может игнорировать его, пока кругом люди, а потом, блять, разыскивать его и говорить с ним в угрожающем ключе. И раз Чонгук хочет поговорить об этом сейчас… что ж, Тэхен поговорит: называя все своими именами — так, как оно на самом деле было: — О том, что я сосал твой член? — он делает к нему один-единственный шаг — это глупо, безрассудно, но он все равно делает. Позволяет звону своих слов задержаться в воздухе пустого помещения, прежде чем добавить: — Я осознаю, что я, наверное, конченый мазохист, раз говорю с тобой, но я как бы не ищу повода, чтобы меня как следует отделали. Глаза Чонгука отрываются от него, затем возвращаются, он стискивает челюсть. Свободные пальцы — те, что не пытаются оставить памятные синяки о том, как они хватали его за плоть, — постукивают быстро и ритмично по бедру. — Я про Джулию. А, вот оно что, думает Тэхен. — Нет, — ему не удается избавиться от озлобленности в своем тоне, когда он обещает: — Не расскажу. — Он может — мог бы, думает про себя; возможно, тогда она не будет целовать его с такой охотой, не будет прикасаться так свободно, часто, собственнически, так уверенно в своей над ним власти. Если бы он рассказал… о, он мог бы поведать ей в деталях, потому что это запечатлено в его сознании — выгравировано и вытатуировано, прочувствовано каждой клеткой. Он бы мог, пожалуй, процитировать каждое слово — и, что самое важное, то, как именно Чонгук сказал «блять», затем снова «блять», и потом «Тэхен», и затем он кончил. Но он этого не сделает. И, мысленно придя к такому выводу — сообщив ему об этом, — отводит раздраженный взгляд подальше от пытливых глаз Чонгука, отражающих его собственные, и пытается уйти; на секунду пальцы на его руке ослабляются достаточно, чтобы он мог сделать шаг. А потом они сжимаются сильнее — стискивают с такой внезапностью, что Тэхен на месте спотыкается. Взгляд мечется к Чонгуку, впечатывается в его лицо с невысказанным, но читаемым: и что теперь — чего сейчас ты от меня хочешь? Голос Чонгука неразборчивый, но заметно сдавленный: в нем что-то кислое и вызывающее — будто он пытается придать ему небрежность, которая не соответствует ни блеску его глаз, ни скрипу его челюсти. — Завел себе нового друга? Брови Тэхена изгибаются дугой, глаза несколько раз моргают: он намекает на Богома? Тэхен хмыкает; лицо каменеет, и он вырывает руку из чужой хватки. — Отвали, Чонгук. И с этими словами уходит — а Чонгук позволяет, позволяет ему уйти, он должен позволить, потому что любое давление в этой ситуации означало бы беспокойство, а его, безусловно, не беспокоит тот факт, что Тэхен уходит от этого разговора и угождает прямиком в тот, что с этим Паком, мать его, Богомом, кем бы он, блять, ни был. Он игнорирует то, как его пальцы подергиваются от внезапно охватившего его раздражения, и возвращается к своей девушке — погружается в устоявшееся состояние безмятежности и безразличия, ставшее для них с сестрой негласным и извечным правилом.

***

Когда Чонгук возвращается в Руж на следующий день, едва Юнги сообщает, что хочет с ним потолковать, то говорит себе, что место встречи никак не связано с его любопытством по поводу того, позволит ли Тэхен этому Богому снова к себе прикоснуться; скорее, все дело в качестве здешнего кофе, пусть Чонгук его и не заказывает. — Не думаю, что Субин толкает мне чистое, — замечает Юнги, и Чонгук честно пытается слушать, но Тэхен и Богом внутри разговаривают, и не похоже, чтобы это была профессиональная беседа двух коллег по делу: вряд ли совместная работа предполагает, что надо хихикать, а именно этим Тэхен и занят. Улыбается так широко, что глаза почти исчезают, а зубы полностью обнажаются; его губы тянутся в стороны, образуя форму, близкую к квадратной, и какая-то часть его привлекательности уменьшается. Лицо искажается из-за сплошноты этой улыбки, которая затрагивает все углы и черточки его лица. Оно некрасиво — сейчас некрасиво, — но все равно привлекательно в какой-то степени и так, что кулаки Чонгука так и чешутся по этому лицу вмазать, пока оно не станет отвратительным — таким же отвратительным, как Чонгук ощущает себя, когда Тэхен улыбается этой своей раздражающей улыбкой и с заметной игривостью толкает Богома в плечо. Их взаимодействие подразумевает взаимное поддразнивание, и, откровенно говоря, Чонгук не думает, что Тэхен подобное заслуживает. — Чонгук, — нажимает Юнги, и тот понимает, что, вероятно, совершил ошибку, приведя его сюда: Юнги трезв, а когда он трезв, то видит Чонгука насквозь — читает почти так же хорошо, как его сестра. — Нет, неправда, — Чонгук возвращает глаза обратно к ленивому, размеренному взгляду Юнги. Тот чуть щурится. — И с чего вдруг? Чонгук пожимает плечами: в той самой манере, которая, — он знает, — его хёна бесит. — С того, что я сказал ему этого не делать, — на секунду отводит глаза, глядя сквозь окно кафе — глядя на то, как пальцы Тэхена лежат на предплечье Богома, а другая рука прикрывает чашкой его ухо, пока он что-то ему шепчет, и о чем, блять, им вообще надо шептаться? В этом нет никакой необходимости — как и в руке Богома, которую он держит на спине Тэхена, пока они говорят. — Я не ребенок, Чонгук, — цедит Юнги с плохо скрываемым раздражением. Чонгук смаргивает, переводит на него взгляд. — Тогда почему ты присосался к веществам, как ребенок к маминой сиське? — изгибает брови. Он жесток и он об этом знает, но Юнги не из обидчивых, а Чонгук — не из тех, кто ходит при друзьях на цыпочках: особенно, когда он сильно взвинчен, как сегодня. Голова Юнги наклоняется в сторону, с языка капает яд: — Я не так хорош в разговорах. Почему бы тебе не спросить свою сестру? Она довольно языкастая — для наркоманки. Глаза Чонгука быстро, предупреждающе вспыхивают; он чуть опускает челюсть, язык тычется в щеку. — Осторожней. Юнги смеется. — С кем? С тобой? — Вы готовы сделать заказ? — и это ни Богом и ни Тэхен, поскольку оба слишком заняты тем, что смеются. — Я хочу что-нибудь яркое, — говорит Юнги, поднимая взгляд с улыбкой на сомкнутых губах, отчего глаза становятся узкими как полумесяцы. — Яркое? — это официантка; она чуть зависает, озабоченно приподнимая бровь. — Ага, — Юнги удовлетворенно кивает, прежде чем добавить: — И крепкое. — Что-то конкретное предпочитаете? Он качает головой. — Удивите меня. Чонгук заказывает диетическую колу, и она уходит, а Юнги хватает его за коленку — Чонгук сидит, закинув одну ногу на другую, — и использует эту хватку, чтобы чуть выгнуть корпус и дотянуться взглядом до официантки. — Я бы не прочь ее трахнуть, а ты? — Обойдусь. Рад слышать, что у тебя снова стоит. Юнги фыркает. — Кто бы говорил… Джулия все рассказывает. — Мой член бывает вял от скуки, а не от наркоты, и я всегда делаю свое дело. Смеющиеся глаза Юнги скользят по всей длине чонгукова тела, его губы дергаются. — Да, Джулия и об этом рассказывает. Чонгук пытается не отвлекаться на тот факт, что рука Богома все еще лежит у Тэхена на пояснице — и, кажется, опустилась неуместно ниже. Пальцы тарабанят по столу, язык тычется теперь в другую щеку. — Думаешь, что должен обо мне заботиться, Чонгук? — голос Юнги звучит мягко, глубоко и вдумчиво. Он всегда расслабляет. Раньше Чонгуку нравилось слушать, как он говорит: когда у него были хоть какие-то хорошие мысли, которыми он мог делиться. Он поворачивается к нему теперь с подчеркнуто вопросительным выражением на лице, изгибая одну бровь. — М-м? — Я — твой хён, — поясняет Юнги, по-прежнему облекая слова в вязкую томность. Должно быть, в его горле пересохло: в голосе как будто нет влаги. — Это я должен заботиться о тебе. Чонгук предпочитает уставиться на свои суетливые пальцы — дергающиеся и беспокойные, выбивающие тук-тук-тук по поверхности стола. — Это просто возраст, хён — просто цифры. Они ничего не значат. — Значат, — возражает Юнги — и в этом содержится некий дополнительный посыл, который Чонгук не улавливает, потому что Тэхен подносит им напитки. И они, блять, идут вместе. У Чонгука отвисает челюсть, зубы плотно сжимаются. Это так чертовски вымораживает: они тут на работе — не на сраном свидании, — и все равно, даже с подносами в руках, идут бок о бок, соприкасаясь плечами и разговаривая даже попутно, пока выполняют свои обязанности — словно их болтовня может быть настолько увлекательной, что они ни на секунду не готовы оторваться, чтобы как следует сделать то, за что им платят. Им приходится разделиться, чтобы отнести заказы к разным столам, и у Тэхена, мать вашу, хватает наглости надуться. Как ребенок. Он выглядит нелепо — ему явно платят не за это. Чонгук не жалует обслугу, которая расслабляется на работе с целью поразвлечься — работников, которые настолько не профессиональны, что демонстрируют свои взаимоотношения с коллегами. Он платит восемнадцатипроцентный сервисный сбор не для того, чтобы Тэхен, черт возьми, веселился — в основном, проявляя неуместную, не пойми с чего возникшую созависимую привязанность к кому-то, кто с ним в этом заодно. Тэхен опускает кончик подноса на край стола, тянется, ставит напиток Юнги перед ним. На самом деле, он довольно искусно справляется, удерживая поднос так, чтобы тот занимал меньше места; опыт воспитал в нем некоторый профессионализм — хотя он пренебрегает им ради какого-то новичка, — и на деле даже жаль, что именно в эту секунду Чонгук ощущает нужду размяться. Пальцы прекращают стучать по столу, рука скользит по поверхности и врезается в поднос, нарушая его хрупкий баланс; тот переворачивается и выскальзывает, стакан с кока-колой Чонгука падает на землю, разбиваясь на осколки, а напиток разливается. — Черт… — это лишь шипение под нос, но Тэхен реагирует моментально. Глаза на секунду мажут по Чонгуку, когда Тэхен их поднимает — жгут своим уничтожающим блеском, — а потом с его губ шепотом срывается поток ругательств; взгляд снова опускается, сосредоточенный и ищущий. Он падает коленями на цемент, держа ладонь раскрытой и собирая в нее осколки стекла, и это выглядит так естественно, что Чонгука захлестывает волна удовлетворения от того, насколько лучше Тэхен выглядит на коленях между его ног, чем стоя рядом с Богомом. — Черт-черт-черт… Простите. Мне так жаль… Он извиняется так быстро и взволнованно, что это наверняка выходит инстинктивно — на автомате. Чонгук догадывается, что клише о том, что клиент всегда прав, в подобном месте заменяет десятую божью заповедь. Он осознает, что Тэхен, наверное, не искренне извиняется перед ним — скорее, чувствует, что должен. Эта мысль радует в том самом извращенном, хорошо знакомом ему смысле — мысль о том, что внутри Тэхена наверняка убивает то, что он должен стоять на коленях и извиняться, но у него нет выбора. Бросив один-единственный свирепый взгляд, Тэхен сосредотачивается, в основном, на том, чтобы собрать стекло — никаким заметным образом не показывает своего отвращения, но Чонгук начинает узнавать Тэхена. Он буквально чувствует, как оно пульсирует на его коже — вибрирует в хаотичных движениях рук: слишком быстрых, отрывистых. Как облучает, словно радиация. Чонгуку интересно, как сильно ему бы хотелось позволить себе встать и ударить его прямо там — только он не может. Юнги изучает ухмылку, отпечатанную на лице Чонгука, когда тот смотрит жестким взглядом на бедного парня, голыми руками собирающего стекло. Она более безжалостна, чем та, которую обычно можно видеть на его лице: конечно, добряком его и близко не назвать, но обычно ему слишком наплевать, чтобы вести себя настолько черство с персоналом. Он всегда считал себя выше этого и никогда не опускался до такого жалкого, характерного порока богачей. Юнги никак это не комментирует, а заодно старается не думать. — Тэхен! — Богом, возомнивший из себя блядского Супермэна — ну или кого там, Чонгук не сильно разбирается в этой глупой, бессмысленной чуши — с беспокойством его окликает и наклоняется, засовывая пустой поднос под мышку, чтобы было удобнее ему помочь. У Чонгука спускает все тормоза. — О, не волнуйся, — он сидит, широко расставив ноги — так, словно чувствует себя хозяином всего окружающего пространства, — и, когда Тэхен при звуках его голоса поднимает голову, в этом есть нечто более растерянное и уязвимое, чем неприязнь; губы чуть разомкнуты, он смотрит, находясь между его коленей, и это зрелище в самом деле красиво. — Ему не привыкать. Губы Тэхена решительно сжимаются, и Чонгук замечает, как вздуваются мышцы на его длинной шее, когда он сглатывает. Застывает, щурится; взгляд тяжелеет, черты искажаются, идеально изображая неприязнь: — Размечтался… — проговаривает медленно, обиженно. Такая простая фраза — такая, блин, детская, — но она бьет Чонгука под дых, задевает в каком-то ином, неправильном смысле, и он действительно хочет, чтобы они были одни. Он собирается ответить чем-то достаточно примитивным — чтобы подсознательно не формулировать в своей голове предстоящую речь, — когда некий человек, одетый элегантно и с иголочки, но дешево, практически вылетает из ресторана, вскидывая руки в воздух и складывая их в молитве. Он говорит с напускным официозом театральщины, кривит черты, чтобы передать раскаяние — как по учебнику: брови сведены вместе, лоб сморщен. — Чонгук-ним! — мужчина, куда старший его, обращается к нему на неестественно повышенных тонах. — Я даже не могу выразить, насколько глубоко я потрясен тем, что Руж такое допустил. Я приму меры… Он наклоняется, чтобы схватить Тэхена за локоть, и тогда Чонгук прерывает этого убогого, лижущего чужие задницы подлеца: — Если уволишь его, я уволю тебя. За этим заявлением следует пауза, и она раздражает его — то, как она повисает, — поэтому он отмахивается: — Просто уберите этот сраный беспорядок и принесите мне другую колу, окей?

***

Тэхен действительно берет с собой в Озон Богома. Сегодня вечер пятницы, и клуб, естественно, кишит людьми. По пятницам — и так всегда — танцует Чимин. Чаевые в конце недели, как правило, щедрые, и он бы ни за что не отказался от великодушия детишек богачей, поэтому проходит мимо, представляется, вежливо шлепает Тэхена по заднице и, извинившись, взбирается на платформу рядом с барной стойкой. Глаза Богома скользят по нему; он прислоняется к Тэхену, опускает ладонь на его поясницу. Они близко — это вынужденная мера в месте по типу Озона, где люди жмутся друг к другу вплотную, и, если нужно другого расслышать, приходится иметь дело с почти максимальной близостью. В одной руке Тэхена зажата бутылка; этим вечером он пьет пиво — то горчит, но он пока не хочет напаивать Богома шотами: учитывая, что тот не так много весит. — Ну, Чимин сегодня определенно танцует грязно, — шутит Богом Тэхену в ухо, когда они переглядываются, дернув бровями, и тут же снова фокусируют взгляды на Чимине: тот, безусловно, отрабатывает свои чаевые. Тэхен много раз за ним наблюдал, его уже не удивляет чистый эротизм его движений. Его танцы всегда сложные — не просто соблазнительные и не только сексуальные, но чрезвычайно техничные, требующие чувственных и замысловатых изгибов тела, а еще идеально попадающие в ритм, задаваемый неистово ревущей музыкой. И все же, в конце дня его танец очаровывает своей сексуальной притягательностью — тем, как Чимин не боится зрительного контакта: он поощряет его, удерживает томными, медленно блуждающими глазами, его бедра толкаются в воздух. Тэхен мягко улыбается, когда мажущий по толпе взгляд его друга останавливается на нем, салютует Чимину бутылкой, и тому приходится отвернуться, чтобы побороть перемену настроения из-за вдруг возникшей теплоты. Лоб Тэхен почти касается виска Богома, когда он говорит: — Он хорош, да? Пальцы Богома чуть плотнее сжимаются на его спине — знак того, что он хочет привлечь его внимание и что-то сказать. На его лице расцветает улыбка — обнажающая зубы, но неизменно игривая. — Он заражает, — отвечает Богом, и в его голосе слышится нечто дразнящее. Тэхен отстраняется, качает головой, кусает нижнюю губу, устремляя глаза в пол. — Еще бы. Проводит рукой по волосам, разделяя пряди на две стороны в прямом проборе, и делает то, чего пытается заставить себя не делать. Он оглядывается. И так знает, что Чонгук здесь: нынче пятница, а Чонгук и Джулия никогда не пропускают пятницы. Сегодня — не исключение. Тэхену удается только искоса взглянуть на них со стороны — лишь краем глаза, пока он отвечает на что-то еще, о чем говорит Богом. Он смеется, улыбается, но мельком смотрит на пару. Они в своей VIP-комнате — комнате, на которой уже можно было бы, мать вашу, выгравировать их имена. Она сидит к нему так близко, что с тем же успехом может оказаться на его коленях; ее голова повернута в сторону, открывая взгляду челюсть, и она шепчет что-то ему на ухо. Он обнимает ее одной рукой, пальцы свешиваются над ее грудью. Хосок, Юнги и — что довольно странно — Сокджин также сидят за столом; Хосок с какой-то девушкой, которую Тэхен не узнает: она обвивает его всеми конечностями, прижимается губами к его губам, лезет языком в его рот — Юнги смотрит. Рядом с Сокджином тоже какая-то девушка — ее тело наклонено к нему в довольно откровенной манере, но взгляд прикован к Чонгуку, сидящему напротив, и тот отвечает ей с типичным мрачным безразличием. Чонгук его как будто чувствует — отрывает глаза от зрительной дуэли с Сокджином и лениво скользит ими прямо в его сторону; Тэхену следовало знать, что он будет здесь, что будет смотреть. В этом клубе сотни людей — сегодня же пятница, — но глаза Чонгука смотрят на него с невероятной прямотой. И Тэхен тут же смаргивает, отводит глаза; сердце теперь бьется в другом ритме — в ритме, который, похоже, зарезервирован эксклюзивно для Чонгука. Он все так же улыбается во все тридцать два, в глазах сияет заинтересованность в текущем разговоре, но собственная внутренняя реакция кажется ему уязвимостью, которой он не хочет Чонгука удостаивать. Он улыбается Богому — тот говорит ему что-то забавное. Богом и сам забавный. До Тэхена вдруг доходит, что в последнее время он смеется крайне редко, а Богом так часто вызывает у него смешки. Тэхен чуть толкает его в плечо, смотрит в пол. Выглядит застенчивым — и чувствует себя таким, — но Богом с уверенностью смотрит на него, по-другому поворачивая тело — так, что теперь они стоят лицом к лицу, и его рука изгибается, отчего теперь не лежит небрежно на его спине, а тесно держит его за талию, ладонь обхватывает его преднамеренным и необязательным прикосновением. Тэхен понимает, что к нему пристают. Он не тупой. Богом по-прежнему невероятно дружелюбен, но он ходит по краю, прощупывает почву, чтобы понять, как именно Тэхен настроен. Сам по себе тот не заинтересован, но явный интерес Богома ему льстит. Он не напорист — осторожен, — и, несомненно, обаятелен, так что Тэхен позволяет себе с мужчиной чуть больше, чем ожидает от самого себя. Хоть он и считает, что его якобы предпочтение женщин чуть преувеличено — учитывая тот факт, что он сосал мужской член, чем обычно не могут похвастаться натуралы, — Тэхен по-прежнему не знает, что об этом думать. Он этого хотел, и поэтому сделал. Чонгук привлекает его, он не собирается самому себе лгать; это влечение физическое и, возможно, чуть сверх того. Чонгук действительно притягивает, но значительная часть Тэхена думает, что дело не в парнях, а, скорей, в Чонгуке. Однако он не против того, как Богом с ним флиртует. Пусть он не горит желанием активно вовлекаться в это сам — не жаждет поцеловать его или прижаться к его телу, и не рвется упасть перед ним на колени и ему отсосать. Но когда Богом предлагает потанцевать в четвертый раз, он, качнув головой, соглашается. Озон — одно из немногих мест в Каннамгу, где разрешены все виды непристойности и распутства. Парень, танцующий с другим парнем — не такая уж скандальная вещь, хотя на это и посматривают с неким скрытым подтекстом, мол, извращенцы. Богачам, однако, их тайные извращения всегда позволялись — в определенных обстоятельствах. Беднякам извращения не позволены, но зато позволено бесстыдство, что они и демонстрируют. Рука Богома снова скользит по его спине вниз, но теперь это иначе. Он подталкивает его вперед, манит за собой движениями тела, перехватывает его взгляд. На сомкнутых губах едва заметная улыбка — почти оскал. Тэхен снова качает головой — больше самому себе, — потому что поднимает руку и опускает ее на плечо Богома. Они танцуют не так, как люди вокруг — не дергаясь в такт музыке. Их танец игривый, дразнящий, но все же какой-то сдержанный. Тэхен поддерживает тон дружеским — он поддерживает тон дружеским, пока не вспоминает пальцы Чонгука на своем локте, наказывающие его, и его стиснутые зубы, сквозь которые он цедит: «завел себе нового друга?» Что-то внутри него словно щелкает, и он поворачивается к Богому спиной; брови другого ползут вверх, улыбка на губах окончательно превращается в оскал, и он украдкой скользит взглядом по всему, что ему теперь открыто — по всей длине тела Тэхена. Тот предлагает сам, поэтому он проходится глазами, не стесняясь — лижет вдоль его спины, вдоль изгиба его задницы. Смещает обе руки на его бока — худощавые, теплые и приятные на ощупь, — и держит в этом положении, многозначительно вжимает пальцы в плоть. Тэхен подается к этому прикосновению спиной, касается тела Богома своим телом, и внутри него вспыхивает искра азарта. Это не чистый азарт в том смысле, что дело не в самом танце — и даже не в том, что вокруг другие люди, — но он вставляет не хуже пива, и Тэхен разрешает себе еще одно прикосновение, затем другое, пока они не соприкасаются друг с другом так, что дальше уже некуда. Он не знает, на что именно надеется — не вполне осознает, какие могут быть последствия. Он в курсе, что остановится сразу после танца — что не может позволить себе завести другого дальше; по тому, как Богом, смеясь, выдыхает над его ухом — тяжело и прерывисто из-за чего-то, что появляется в нем — понимает, что, наверное, и правда должен прекратить. Он останавливается. Его останавливают. Тело Богома чуть беспардонно влетает в него сзади прежде, чем он разворачивается. Кто-то излишне грубо проходит мимо него, и они с Тэхеном оба поворачиваются: Тэхен — со словом на губах, которое так и остается не сказанным, едва он узнает виновника. Глаза Чонгука прикипают к Тэхену, прибивают его к месту сквозящей в них свирепостью. Они пытливые и выразительные — говорят с ним на каком-то неизвестном языке, — а потом он отводит их, опускает локти на стойку и делает заказ. У Чонгука нет нужды идти к бару: его комнату обслуживают официанты. Никто не ждет, что VIP-персоны будут подходить и стоять в очереди за напитками. Взгляд Богома отрывается от него и возвращается к Тэхену, в голосе повисает вопрос: — Тэ…? Тэхен щурит глаза. Смотрит на Чонгука, когда произносит: — Давай танцевать. Язык Богома проходится вдоль губ. — Тэхен… Брови Чонгука медленно приподнимаются, голова — еще медленнее — поворачивается, и теперь он тоже смотрит на Тэхена, но Тэхен уже не смотрит на него. Он обращается к Богому, хватает его за руку: — Я хочу танцевать. Богом размыкает губы, но следующие слова, которые слышит Тэхен, исходят не от него. Пальцы Чонгука змеей обвивают его предплечье — скользят вдоль запястья и вверх, пока не окольцовывают и не стискивают. Его грудь вжимается в плечо Тэхена — жарко, но и близко не так обжигающе, как дыхание Чонгука, которое теперь на его челюсти, на шее, когда тот приказывает ему на ухо: — Думаю, тебе нужно отлить. — Что? — Тэхен шипит, до скрипа стискивает зубы. — Уборная, — лишь говорит Чонгук — а потом отпускает его и уходит. Глаза Тэхена жалко наблюдают за тем, как он идет не в направлении своей комнаты, а туда, где — как они оба знают, — находится туалет. Он провожает неотрывным взглядом его удаляющуюся фигуру; сердце бьет по ребрам, кровь пульсирует, разгоняясь по венам. Тэхен ненавидит то, что он дает ему выбор. Он бы предпочел, чтобы Чонгук потащил его силой и угрожал бы, как в отеле — так, чтобы ему не пришлось иметь дело с внутренней неловкостью, если он решит пойти за ним. В первые секунды — когда Тэхен полностью теряет его из виду, — он твердо убежден, что не пойдет. В следующие извиняется: — Думаю, мне нужно отлить, — и уходит прочь. Он доходит до уборной — сверкающей, чистой и стильной, так не похожей на уборные в большинстве клубов, — с подавляемым волнением и чрезмерным, усилившимся до пределов страхом. Дверь за ним закрывается, мощный рев музыки заглушается и превращается в вибрирующий гул на фоне. Здесь он и Чонгук, и они одни. Чонгук возникает перед ним почти неторопливо, спиной прижимается к полированной, начищенной до блеска раковине; ноги скрещены, руки — тоже. Поднимает голову, едва Тэхен заходит, глаза находят его и останавливают на ходу. Тэхен зависает у двери, чуть задерживается возле нее, когда немой, суровый взгляд вперивается в него, пытаясь сравнять его с землей, и выпаливает, не задумываясь: — Мне нужно отлить, — заявляет, отрывая глаза и отваживаясь зайти в кабинку. Это жалкая попытка сохранить остатки гордости; они оба знают, что он здесь не за этим. И все же заставляет себя выплеснуть немного пива; молча выходит, и Чонгук бесстыже взглядом следует за ним — протыкает жесткими, греховными глазами, — когда тот плетется к раковине, чтобы вымыть руки. Струя воды громкая, и Тэхен делает все, что в его силах, чтобы не ответить на взгляд, осязаемо выжигающий в нем сочную дыру. Зрачки улавливают каждое малейшее движение, и из-за этого он снова нервничает — ненавидит это: каждой своей клеткой. В присутствии Чонгука он чувствует особое волнение; что-то гудит поверх его кожи, проскальзывает прямо в кровь. Это ощущение граничит с дискомфортом, но в том ключе, который вызывает тревожащую зависимость. Когда он выключает кран и разворачивается, обращая тело к двери, Чонгуку это надоедает. Он выпрямляется, одним шагом оказывается прямо перед Тэхеном — в какой-то паре дюймов от него, — и Тэхен чуть запинается, отступает на шаг, вжимается задницей в раковину. — Что? — тон Чонгука резок, и Тэхен хранит молчание. Во всем этом есть какая-то запальчивая страсть, и она шевелит волоски на его теле. — Теперь ты у нас официально по парням? — это едко, мстительно и наполнено сочащейся иронией; он протягивает руки и упирается ими в стену по обе стороны от Тэхена. Есть что-то пугающе противоречивое в том, какой небрежной остается его поза, в то время как голос пропитан злобой: — Ты правда собираешься вести себя как шлюшка? — слова прожигают Тэхена насквозь, когда он произносит их настолько четко: настолько растягивая слова, растягивая каждую гласную, лишь бы ударить посильнее. — Ты, блять, флиртовал, — заявляет он с категоричностью, требующей ответа. Тэхен сглатывает, задирает выше подбородок, нос. Надеется, что его голос звучит четко и сдержанно: — А тебе какое дело? Чонгук моргает, и Тэхен почти слышит, как его зубы стукаются друг о друга. — Я хочу, чтобы ты прекратил, — отвечает — требует, глаза с таким нахальством мажут по всему Тэхену, — и потом на выдохе: — Окей? — И чуть ли не рыча: — Ты — наш. Тэхена словно кто-то поджигает. Внутри него расцветают языки пламени. Наш — наш, говорит он: так, словно дело в нем и Джулии, а не в нем и Тэхене. Заявление оставляет на нем ожоги, оставляет привкус чего-то порочного на языке. Оно несет в себе оскорбление — унижение. Его собственные зубы стукаются друг о друга, и он цедит: — Ты мной не владеешь, Чон. Ты меня заимствуешь. За пределами этого я могу делать, что захочу. Он делает шаг, чтобы уйти — если на этом, блять, все, — выпрямляется и движется вперед, но Чонгук упирает руку ему в грудь, как-то слабо толкая его обратно: — Пожалуйста… — еще слабее, и от этого Тэхен почти что задыхается. Это едва слышное придыхание, и после него его лицо так красноречиво вытягивается, что Тэхен задается вопросом, не вырвалось ли это ненамеренно — чисто случайно. Когда он — едва Тэхен оказывается надежно прижат к раковине, — заговаривает дальше, его голос снова обретает твердость: — Не надо. Тэхен изучает его. Он все пытается, но никак не может научиться. Он должен спросить — и он спрашивает: — Почему? Взгляд Чонгука колеблется, отрывается от него, а потом вновь возвращается: — Меня это напрягает. Зубы Тэхена сильнее скрипят друг о друга. — Почему? Но Чонгук не отвечает — закатывает глаза, выпячивает подбородок. — Сколько ты хочешь за то, чтобы прекратить? Голос Тэхена смягчается от безысходности: он говорит не с человеком — с гребаной стеной. Мажет взглядом по всему его лицу, впитывая каждую черту — каждую красивую черту, так неуместную на том, кто так ужасно с ним обходится. Глаза задерживаются на губах. — Ты не можешь купить исключительное право на меня, Чонгук. — Нет? — его тон понижается тоже. Нечто чувственное пульсирует в том, как Тэхен смотрит, не моргая, на его губы — те настолько близко, — и это проникает в атмосферу их разговора. Глаза Тэхена снова поднимаются к его. Он так близко. И буквально шепотом: — Можешь снова сказать «пожалуйста». И тогда все ломается. Чонгук выпрямляется, фыркает. — Пошел нахер, — голос снова твердеет. Тэхен зеркалит эту грубость, черты лица сужаются; он предпринимает еще одну попытку уйти, заявляя напоследок: — Тогда уж лучше я пойду на хер Богома. Это ни к чему не приводит. Его припечатывают обратно к стойке моментально и с такой силой, что он испытывает боль, когда плоть врезается в темный мрамор. Тэхен шипит от боли, но Чонгуку плевать: он придвигается, оказываясь в его пространстве, и вкручивает ледяной, тяжелый взгляд ему в лицо. — Пожалуйста… — его голос мягко дразнит, и грудь Тэхена опадает, клетка ребер сжимается и расширяется с мучительной быстротой. Кожу покалывает, глаза распахиваются и заглядывают прямо в глаза Чонгука. Что-то внутри него стягивается в узел — извращенная надежда, некое неведанное чувство, горячее и едва уловимое, — но Чонгук выдирает ее прямо из его груди — из живота, — репликой, которая почти приносит боль: — … используй презерватив. Джулия не захотела бы трахаться с тобой и подцепить герпес. Тэхен закрывает глаза. Выдох выходит отрывистым, он снова пытается уйти — он не может это слушать. Но Чонгук ему не позволяет; он загнал его в капкан своего несгибаемого, недвижимого тела. Тела, которому все равно. — Отпусти меня, Чонгук, — требует Тэхен — почти скулит; он ощущает раздражение от того, как пытается сбежать, но со стороны Чонгука по-детски удерживать его вот так, поэтому Тэхен идет на компромисс. Разворачивается, обращая тело к раковине — так как просто не может на него смотреть, — но ничем хорошим это не заканчивается, потому что в итоге он смотрит на себя между рук Чонгука в зеркале. — Зачем? — Чонгук спрашивает ему в ухо. Не разворачивает его к себе — придвигается все ближе и ближе, пока не оказывается близко настолько, что между ними вдруг не остается воздуха, вжимается в него всем телом, заполняет собой каждый пробел, и все, что делает Тэхен — наблюдает за всем этим в зеркале; выдох застревает где-то в глотке, когда он его чувствует. Чонгук горячий — жаркий. Его тело поверх тела Тэхена излучает энергию, которую невозможно выразить словами — по крайней мере, сейчас, потому что Тэхен вот-вот снова потеряет свой блядский рассудок: он чувствует, как тот ускользает — а он этого не хочет. Плотно поджимает губы. Ничего не говорит — смотрит вперед, непреклонно и настойчиво. Голос Чонгука проникает в опасные зоны — низко, мягко, опускаясь в тоне. Это прерывистый выдох, и он говорит Тэхену в затылок, лбом почти прижимаясь к его голове, когда шепчет: — Зачем, если ты все равно его не хочешь, Тэ? Сердце Тэхена пропускает удар, он жмурится. — Черт, не называй меня так. — Ты его не хочешь, — повторяет Чонгук — твердо, но все так же мягко, соблазняюще. Вдавливает пальцы в его таз — так же, как делал Богом, — только это ощущается совсем иначе. Его пальцы прожигают до костей, скрытые под его, Тэхена, плотью. С губ Тэхена слетает вздох — вздох, слишком напоминающий слова признания «не хочу». Он по-прежнему не открывает глаз, потому что смотреть в это лицо — всякий раз, как он позволяет этому случиться, — пытка. Смотреть на Чонгука, когда он делает это с ним, невыносимо. Он ощущает его губы на своем ухе — бормотание, что ерошит волосы: — Ты хочешь меня, — Чонгук выдыхает это, и Тэхен давится воздухом, резко втягивает его в себя; сердце будто пытается проломить ему ребра. Пальцы нажимают на его бока сильнее; Чонгук стискивает его с такой силой, а на Тэхене так легко оставить синяки, что завтра на нем могут остаться отметины в форме его пальцев — отпечаток его уже не забываемого прикосновения. Он подтягивает его ближе к себе — хотя не то, чтобы это было возможно, — накрывает своим телом его зад, когда вжимается сильнее, и Тэхен ощущает каждую его частицу, каждый нерв: сильную, уравновешенную грудь, горячую, твердеющую длину. И — да: он действительно его хочет. Его член пульсирует, разум затуманивается, а Чонгук требует самым мягким шепотом: — Скажи мне. Тэхен сглатывает, но не отвечает. Он этого не скажет — неважно, как сильно он его хочет: Чонгук не заслуживает этих слов. Его зубы находят нижнюю губу, вгрызаются в мякоть. Он полон решимости, и Чонгук это знает — поэтому сжимает его крепче и придвигается теснее, вращая поверх его бедер своим теплом — в движении, которое подчеркивает формы его тела рядом с тэхеновым, — и толкает, заставляя потереться о мрамор раковины. С губ Тэхена срывается предательский выдох — вырывается случайно из-за внезапного натиска ощущений. Он ощущает развратное желание прижаться к Чонгуку спиной. Он хочет чувствовать его сильнее — хочет познать это ощущение, когда Чонгук становится все тверже и тверже, упираясь в его тело. Это волнующе — чувствовать его таким, — но он держит бедра неподвижно, ругает себя; он не позволит ему снова себя использовать — не станет для него снова лишь горячим ртом. Ему нужна всего пара секунд, чтобы собраться с силами и оттолкнуть Чонгука. Но потом ладони Чонгука соскальзывают — ведут вниз вдоль его таза, терзают чувствительный живот и опускаются ниже, бесстыдно расстегивают пуговицу его джинсов. — Я хочу сделать тебе приятно… — он выдыхает. Тэхен распахивает глаза, отыскивает в отражении глаза Чонгука, и тот смотрит на него с чем-то первобытным и отчаянным — с чем-то, что проникает вглубь его решимости одновременно с пальцами, скользящими по кромке ткани: заставляя его резко откинуть назад бедра и потереться о него. — Что? — Тэхен задыхается. — Я хочу сделать тебе приятно, Тэ… — и это столь же похотливо, сколь и просто-напросто жестоко. Это раздражающе нежно; дыхание скользит вдоль чувствительной кожи Тэхена, губы почти невесомо касаются уха, глаза сохраняют свою мучительную власть сквозь отражение — он совершил ошибку, позволив тому запечатлеть их. То, как это «Тэ» выскальзывает из его рта, кажется неприличным. Так зовет его сестра, так зовет его брат — и Чимин, — и на этом список заканчивается. Но вот — Чонгук, который теперь забирает у него детство и прививает что-то грубое и мстительное, куда меньше связанное с семейными узами и куда больше — с распутными обещаниями. — Ты позволишь мне? Пальцы Чонгука осторожно смыкаются на нем и тянут назад, отрывая от раковины и прижимая вместо этого к себе всем телом. Тэхен борется, пытается сдержать короткий вздох, но проваливается с треском — матерится вслух, когда тот выходит сквозь ничтожные губы, которые он сразу же наказывает, вгрызаясь в них зубами. Ущерб нанесен, и Чонгук ухмыляется. Прикосновение его пальцев легкое — те задевают, но не держат, — но это доводит Тэхена до безумия, потому что, согласно его логике, Чонгук бы никогда к нему не прикоснулся. Оглядываясь назад теперь, Тэхен слишком не удивлен тому, чем обернулась их последняя длительная встреча. Ему следует помнить, что секс для людей, подобных Чонгуку — это, скорее, оружие, чем безобидный акт: инструмент, чтобы ставить его, Тэхена на место, и, хотя он немного увлекся, наблюдая, как Чонгук теряет себя, он представляет, что тот планировал все иначе — и, возможно, для него все действительно так. Но то, как Чонгук прикасается к нему… Это удивляет его — пугает его. Пугает тем, как легко он втягивает воздух сквозь зубы, терзающие его рот, и кивает: — Блять, да… Да, ладно. И ведь любой может войти — любой, вообще кто угодно, — но Чонгук делает это с такой уверенностью, что Тэхен не удивился бы, если бы он использовал какие-то свои денежные магические трюки, делая так, чтобы никто не вошел — так, чтобы никто не помешал мучить и подчинять его. Пальцы Чонгука тянут молнию вниз — так мучительно медленно, — и Тэхен неотрывно следит за этим движением в зеркале, пока Чонгук пристально изучает его лицо. Его тело ощущается поверх спины восхитительно твердым — каждая клеточка, каждый изгиб, который он может почувствовать. А его пальцы пробираются под ткань его штанов и вытаскивают его плоть. Дыхание Тэхена прерывается, останавливается в горле на тревожно долгое время. Чонгук выпускает его, протягивает руку раскрытой ладонью вверх. — Хочешь увлажнить? Тэхен смотрит на его ладонь с учащенным, обезумевшим сердцем и колеблется — не из соображений гигиены, а потому, что последним, что трогал Чонгук, было колено Джулии, и ему интересно, есть ли у ее кожи вкус и мог ли он прицепиться к коже Чонгука. Но стоит Тэхену поднять глаза и встретиться с глазами Чонгука, как он наклоняется, скользит языком вдоль всей длины его ладони — с тем же мучительным темпом, который тот до этого использовал на нем, — и все, что он ощущает — природный запах и Чонгука. Это первый раз, когда он пробует его на вкус, но он до ужаса отчетливый, и Тэхен боится, что тот врежется ему прямо в подкорку. Глаза Чонгука в отражении чуть сужаются, рука, что держит Тэхена за бок, стискивает крепче, и он сильнее прижимается к нему, приникая к его заднице вплотную. Тэхен не знает, как это работает и почему вообще стимулирует — что такого эрогенного в его заднице (это ведь не член, в конце концов), но, Боже, он хочет снова толкнуться в него, хочет почувствовать больше, потому что Чонгук твердеет, и его форма, его жар вызывают зависимость. Его рука снова опускается, и пальцы слабо смыкаются вокруг Тэхена — очерчивают вены, — прежде чем он накрывает его кулаком рядом с головкой, кончиком большого пальца надавливая на щель. Сжимает крепче, срывая с губ Тэхена шипящее блять — потому что он ощущает его гребаное кольцо, холодное на его коже в контрасте с теплом его тела, и каплю предэякулята, которую Чонгук размазывает. Тэхен ожидает, что Чонгук будет хоть немного этого стесняться. Он — натурал: натурал, как большинство людей — не такой, как Тэхен: с особой брешью из-за одного-единственного парня, который теперь заставляет его вцепиться в край раковины, широко разведя фаланги пальцев. Но, конечно, он и в этом имеет уверенность — уверенность выдыхать ему в ухо, сталкиваться с ним глазами в зеркале, водить пальцами по всему основанию и выше, стискивая в самых нужных, в самых правильных местах. Это чудовищно сильно отличается от того, когда Тэхен дрочит себе сам — вызывает чувство, что у него вот-вот начнутся судороги, — и он понимает, что дело во всем контексте происходящего: в том, как Чонгук надавливает на него рукой и захватывает в плен его глаза. В том, что они в общественном месте, куда может войти кто угодно. Куда Джулия может войти, потому что… Иисусе, если Чонгук и поставил кого-то в качестве охраны, это явно не тот, через которого не прошла бы Сын Джулия. Тэхен знает и то, что он накачан адреналиновым кайфом, а тот — следствие его флирта. Чонгук, похоже, собственник и не любит делиться. Чонгук, который говорит с ним — рычит ему на ухо: — Хочешь снова назвать меня «сэр»? — это сильно пропитано иронией, но из-за его скользкой руки, что движется вдоль Тэхена, стискивая в кулак, он не может ничего с собой поделать — лишь скулит. — Чонгук… — голос Тэхена натянутый, это имя — все, что ему удается сказать. Предполагалось, что это прозвучит как некое предупреждение — ну или мольба, мол, не поднимай эту тему, — но выходит стон. Чонгук роняет голову, мажет губами вдоль его шеи. Шепчет в его покрытую испариной кожу: — Похоже, тебе нравится. Слова Тэхена — выдох; прерывистый, напряженный выдох, он хочет зажмуриться, но просто не может отвести взгляд, видя себя в объятиях Чонгука. Это не выглядит таким уж неправильным, как он ожидает; он не кажется таким уж дешевым. — Что? — Тебе нравится… — Чонгук бормочет прямо у его адамова яблока, и Тэхен сглатывает пустоту. — То, как я богат — как могу взять контроль над тобой, как могу купить кого угодно, но выбираю тебя. Сердце Тэхена колотится как в припадке. Черт, дерьмо. Он не в силах сказать хоть что-то — ему нечего сказать, потому что Тэхен не думал о том, почему Чонгук это делает, и не думал о том, почему делает это сам. Дело не в деньгах, Тэхен уверен: по крайней мере, не совсем в них, хоть он и чувствует, что именно искусство денег оформило Чонгука в то, чего Тэхен сейчас так жаждет. Он такой могущественный, а Тэхен такой бессильный, и все же поглядите: Чонгук оставил свою девушку, чтобы подрочить ему в ванной. Дело не в деньгах, но Тэхен определенно не может сказать ему это. — Пожалуй, я мог бы заполучить его, если бы попытался, — Чонгук жестоко шипит в вену его шеи — та вздувается под кожей от прошивающего тело удовольствия. Его зубы вонзаются в нее, царапают кожу, и это мягко, но в то же время нет: он дразнит языком поверх, но затем вдруг отнимает губы. Сердце Тэхена уходит в пятки — быстро, первобытно, — потому что Чонгук может трахать всех этих безликих девушек — всех, кого захочет, — может трахать Джулию, которая для Тэхена уже как бельмо на глазу, но он не может трогать других парней. Он не может быть заинтересован в других парнях, и Тэхен рычит: — Чонгук, не надо… Пытается чуть развернуться в его руках: только туловищем, чтобы вперить взгляд — реальный и осязаемый — в него, а не в его отражение, но когда Чонгук выпрямляется, переставая дразнить его шею, он выглядит куда спокойнее, чем в зеркале. Его губы разомкнуты, влажные и блестят, глаза затуманены и полуприкрыты — и в них мерцает неоспоримая похоть. Его слова жестокие, но не его лицо: оно мягкое, и от этого лицо Тэхена тоже тает, плавится, образуя другое выражение — менее устойчивое, менее сердитое, более невиданное для него. — Тш-ш… — Чонгук шепчет ему прямо в лицо, дыхание обдувает его черты, и глаза Тэхена падают на форму, в которой складываются его губы, пока произносят слова: — Я его не хочу, — он обещает, и что-то в Тэхене, блять, щелкает. Щелкает, ломается, и Тэхен — глупый, безрассудный, — тянется, тянется к нему в отчаянии, пытаясь отыскать желаемое — то, что подавляет каждый день: желание узнать, каково это — его целовать. И он чувствует его дыхание во рту, а потом перестает что-либо чувствовать вообще, и что-то в нем ломается сильнее. Чонгук отстраняется, почти вытягивает шею. — Не надо, — рычит, но его глаза смотрят по-прежнему мягко. Рука все еще движется вдоль Тэхена, и Тэхен едва может дышать — не говоря уже о том, чтобы думать. Он сглатывает. — Ты сказал, что хочешь сделать мне приятно, разве нет? — бровь выгибается, и он просит — он, блять, просит Чона Чонгука поцеловать его, и он не знает, в какой альтернативной вселенной вообще бы на такое отважился. — Так вот, от этого мне будет приятно. — Нет. — Его грудь гремит от этих слов, и он с силой дергает Тэхена за бедра, возвращая его в прежнее положение. Тэхен стонет, все еще захваченный переполняющими его ощущениями, а Чонгук говорит — вплескивает неприкрытую сексуальность в то, что они сейчас делают, вплескивает эротизм, который так и сочится с языка, разрывает связь, оставляя лишь ощущение примитивного секса и наслаждения. — А разве я и так не делаю тебе приятно, Тэ? — он снова использует это прозвище, и оно звучит неправильно — но хорошо, как и все, что делает Чонгук, и теперь он мычит в его шею: — Будешь хорошим мальчиком — кончишь для меня? Блять. Блятьблятьблять. Полный и безоговорочный пиздец. Разговор и секс с Чонгуком нужно разделять, потому что Тэхен прав: секс для него — инструмент. Инструмент, которым Чонгук владеет мастерски — и который использует с Тэхеном лишь тогда, когда он пьян и возбужден. Пальцы отпускают его бок и стискивают челюсть, заставляя наклонить голову — делая так, чтобы Тэхен смотрел в зеркало прямо на них. — Посмотри на себя… — и Тэхен смотрит. Он покрасневший и взмокший, взгляд ошалелый и расфокусированный. Он сексуальный— одно его отражение, — и ему интересно, знает ли Чонгук, как жадно его бедра трутся о его зад. — Такой красивый… — Тэхен вскрикивает, стонет, потому что наслаждение пронизывает его, едва рука ускоряется, а бедра врезаются в спину — и потому что Чонгук часто зовет его красивым мальчиком, но никогда не говорит ему о том, что он красив. — Готов поклясться, ты был бы еще красивее, если бы наклонился. И Тэхен с секунду сомневается, а затем наклоняется. Чонгук добивает его — хорошо, приятно, двигает вдоль него кулаком, и Тэхен изливается в раковину, его глаза закрываются, жмурятся, но глаза Чонгука остаются открытыми и наблюдают за ним. Он не знает, что подвело его к финишной черте — не знает, что привело его ко всему этому: может, то, что задница Тэхена идеально упругая и намного более горячая, чем у Джулии. В нем есть что-то женственное — не в смысле женское, а, в смысле, что-то, что ассоциируется с женственностью: что-то нежное, дразнящее, влажное и холодное в том, как его спина столь податливо выгибается навстречу. Может, в том, как его лицо — такое раздражающе красивое — от удовольствия кривится. Чонгук отпускает его и отступает. Этот моментальный уход отдает осязаемым холодом. Спина Тэхена скучает по жару; он пытается собраться, рвано вдыхает и выдыхает воздух. Ждет очередную вспышку гнева, но ее не следует, и он умоляет свое сердце успокоиться. Вспышку гнева он действительно не получает — зато видит, как рука Чонгука тянется в задний карман, и разворачивается, не заботясь о том, что его член все еще торчит наружу. — Только попробуй достать свой сраный бумажник! — он закипает; цедит, скалится и, если честно, у него нет шанса укротить свой пульс, пока Чонгук не скроется с глаз. Голова Чонгука наклонена, рука продолжает движение. — Я и не собирался. — И вместо бумажника достает носовой платок, на котором выгравированы отцовские инициалы. Передает Тэхену и смотрит, как тот с явным колебанием принимает его, а затем вытирает свой сочащийся член. Чонгук выпячивает подбородок — ни на секунду не отрывает глаз от обрывка ткани, пока тот не исчезает. Тэхен вытирает себя. Он неуверенный — почти неловкий, когда глаза робко скользят по телу Чонгука. — Ты хочешь… — Я попрошу Джулию об этом позаботиться, — отрезает Чонгук, и Тэхен щурится. А, буквально говорит его лицо, ну да. Тэхен испускает тяжкий вздох, закатывает глаза. Он — само воплощение разочарования, а затем и раздражения, когда движется к выходу. — Куда ты идешь? — Чонгук пытается перехватить его руку, но тот ему не позволяет — поворачивается только корпусом, чтобы на него взглянуть. — Меня ждет Богом, — заявляет лишь — а потом уходит. Он уходит, а Чонгук кусает губу и отворачивается, едва дверь закрывается, потому что имя этого ублюдка почему-то душит, почти выбивает из него воздух. Он разворачивается, смотрит на себя в зеркало, моет руки, брызгает в лицо холодной, приводящей в чувство водой и проводит рукой по волосам, резко выдавливая из головы мысли. Думает о том, с каких пор стал таким собственником в отношении своих игрушек. А еще он думает о том, что, возможно, следовало снова трахнуть Тэхена в рот — чтобы, если Богом осмелится поцеловать его, почувствовал вкус Чонгука на его губах.