Сегодня будет солнечно

Богом садится с Тэхеном в метро примерно в четыре или пять утра и провожает его до дома — и это притом, что живет он от него не близко. Тэхен, выйдя из уборной, позволяет себе слегка расслабиться — позволяет себе выпить что-то посущественнее, хотя явно не настолько устойчив к алкоголю в сравнении с тем, к чему привыкли организмы типичных обитателей Мажорвилля с их естественным уровнем потребления. К тому моменту, как они решают уйти, Тэхен в порядке. Он все еще пьян — слегка навеселе, — но не на той стадии опьянения, чтобы нуждаться в реальной помощи. Он привык к тому, что ему необходимо протрезветь прежде, чем куда-то пойти, потому что Чимин никогда не провожает его домой: просто это не в его характере. Этой ночью он сам уезжает домой с кем-то другим; по пятницам с ним часто такое случается, и Тэхен никогда его об этом не расспрашивает. Богом — другой. Он не местный, его не особо волнуют последствия, так что он едет с Тэхеном до дома. Поездка сильнее его отрезвляет, хотя он по-прежнему чувствует, как опьянение окрашивает его мысли, заставляя хихикать больше, чем он того хочет. Богом отвлекает, а это ровно то, что Тэхену нужно, так что он посмеивается над половиной того, о чем тот говорит, кладет голову ему на плечо, когда они сидят рядом в почти пустом вагоне метро, и предлагает ему зайти, когда они доходят до задней двери, ведущей на кухню. Тэхен никогда не приглашает людей в свой дом — главным образом потому, что ему и некого пригласить, — ну а также потому, что это влечет за собой определенную неловкость. В этот раз он не ощущает привкус унижения, которое иногда вызывает в нем семейный дом, и не уверен, связано ли это с тем фактом, что алкоголь все еще влияет на его способность критически мыслить, или с тем фактом, что Богом оказывает на него успокаивающее действие. Тэхен прижимает к губам указательный палец, шикает на Богома сквозь смешок, от которого его глаза щурятся, и затем впускает его внутрь. Быстро осматривает дом (Джиу иногда засыпает на диване под телевизор — тот для нее как снотворное), но он пуст; все чисто, и он возвращается на кухню, где оставил своего гостя. — Чисто, — объявляет он, хоть и по-прежнему старается разговаривать тихо: стены в этом доме тонкие. — Хочешь кофе? Он не так хорош, как в Руже, но я кое-что припас. — Не откажусь, — Богом улыбается. Прислоняется локтями к кухонной стойке по другую сторону от Тэхена. — Итак, от кого шифруемся? Тэхен подогревает воду, используя свою очень функционирующую плиту, спасибо ей большое. — В данный момент — от моей старшей сестры и братика. Обычно с нами еще отец живет. Наверное, вернется через пару недель. Богом кивает, и Тэхен буквально ощущает исходящее от него желание выпытать что-то еще, но тот этого не делает, и Тэхен за это благодарен. Он осознает, что некоторые не так уважают его личные границы, но изо всех сил старается увести свои мысли подальше от всего, что с этим связано. Уже решает, что ему это удается, но, когда вручает Богому кружку, тот протягивает руку и проводит пальцем по его шее. Тэхен вздрагивает, хочет отпрянуть, но прикосновение Богома исчезает, едва он указывает на конкретное место. — Что ж… — наклоняет голову, и улыбка, которую он выдает, слегка другая — какая-то неискренняя. — Ему просто нравится тебя изводить, да? Бровь Тэхена изгибается, он хмурит лоб. — Что? Богом выпрямляется, выуживает из кармана телефон и снова тянет руку, двумя пальцами нажимает Тэхену на челюсть, вынуждая его повернуть голову, а потом делает фото его шеи. Снова опускает локти на стойку и разворачивает телефон. Глаза Тэхена округляются, едва он видит собственную кожу — зудящую и покрасневшую, с отчетливым круглым отпечатком на ней. Это маленькая, размытая отметина, и рука Тэхена инстинктивно подлетает к шее, шлепает по ней в попытке прикрыть. — Это… — Тэхен заикается, но ему придется солгать, потому что каким местом Чонгук только думал, когда метил его?! — …это не от него. Он догадывается, что говорит с некоторой паникой в голосе, потому что Богом выпрямляется, качает головой и пытается его успокоить: — Тэхен, все окей… — Нет, — он качает головой в совсем другой манере. — Нет, не окей. Боже, если бы он только услышал, на что ты намекаешь… Брови Богома сходятся на переносице. — О, так это правда не он? — Тебе что, давно кости не ломали? — Тэхен пытается звучать убедительно и, судя по выражению лица Богома, справляется вполне неплохо. Тот качает головой. — Да нет же, Тэхен, я… — Тогда еще один урок на сегодня, — довольно вспыльчиво перебивает его Тэхен, хотя голос по-прежнему не превышает хрипловатый шепот. — Не намекай, что Чон Чонгук стал бы прикасаться ко мне таким образом. Иначе сам себя покалечишь. Богом кивает. — Ладно, — кивает снова, выдыхает. — Ладно, я не буду… Больше не упомяну об этом. — И Тэхен кивает тоже, и почти благодарит Богома — потому что ему и впрямь не следует снова об этом упоминать: ради собственного блага и ради блага Тэхена. Потому что Чонгук, возможно, и не ударит его, но, если что-то из этого всплывет наружу, он определенно не прикоснется к нему снова. — Джулия и правда выглядит довольно устрашающе, — замечает Богом, и это — шутка, попытка как-то сгладить напряжение, которое он непреднамеренно лишь сильнее нагнетает. — В смысле, у нее такие ногти… — Джулия… — Тэхен отхлебывает свой кофе, прислоняется спиной к плите — теперь стоя сравнительно далеко от Богома, явно обеспокоенный тем фактом, что ходит с отметинами на теле, о которых даже не подозревает; и о чем Чонгук только думал? — Джулия — наименьшее из твоих забот. Ты не видел Чонгука в момент боя. — Он участвует в боях? — брови Богома ползут вверх. Взгляд захватывает пространство, которое Тэхен сохраняет между ними, находясь даже по другую сторону стойки. Когда Тэхен кивает, Богом выдыхает сквозь нос и смотрит на свою черную, остывающую жидкость в потрескавшейся кружке, которую вручил ему Тэхен. — Еще бы он не участвовал, — смахивает волосы с глаз и поднимает взгляд на Тэхена. — И как он, хорош? — Он потрясающий, — отвечает Тэхен прежде, чем успевает подумать. Его не смущает этот факт — он знает, что Чонгук и есть потрясающий. Ему не нравится энтузиазм, звучащий в его голосе; взгляд тоже опускается на кружку, пальцы нервно теребят ее края. — В смысле… В смысле, конечно, он хорош, он же Чон. — Ему нравится сводить все к этому — упрощать до одного единственного факта. Чонгук — это Чон, и это очень хорошо его характеризует, а Тэхен — это Ким, и это — девяносто девять процентов его личности. — Ты видел? — интересуется Богом, и ответ настолько очевиден, что Тэхен даже не пытается от него улизнуть. — Да. — А мне можно? Глаза Тэхен тут же поднимаются, впериваются в Богома. — Что? — Хочу посмотреть, как он дерется, — отвечает Богом — теперь полностью выпрямляется, подходит к стойке; он не вступает в личное пространство Тэхена, но кухня крохотная, и он до смешного близко. — Просто хочется увидеть, правда ли он такой страшный, что ты от одного предположения о том, что он тебя трогает, так дергаешься. Тэхен поворачивается боком, отставляет кружку на стойку — просто чтобы дать себе повод ненадолго отвести взгляд. — Богом… — Потому что, честно говоря, его, наверное, сильно приложили обо что-то башкой, раз он считает, что трогать тебя — это что-то плохое, — он произносит это с таким акцентом, что Тэхен моргает и снова устремляет на него глаза — и, возможно, он пьянее, чем он думал. Богом близко, и в его лице есть что-то непривычно искреннее, хотя его слова — четкие и ясные, выпаленные на одном дыхании. Тэхен не знает, как оценивать свои собственные чувства по этому поводу. У Богома красивое лицо — и тело красивое. Богом определенно харизматичен. Он не заставляет сердце Тэхена бешено биться, кровь — нестись по венам, а кожу — трепетать и покрываться краской. Он не подводит его к краю, не возбуждает так: до состояния больного исступления и практически из ничего. Возможно, это к лучшему, и, пусть Тэхен по-прежнему не понимает, гей ли он вообще, но он как будто не против того, как Богом с ним обращается. — Богом, — отзывается Тэхен; снова издает смешок — как и множество других за эту ночь. Он сводит все к шутке: кокетливой, но все же шутке. Богом много флиртует — просто флиртует и все, — но сейчас он близко, и в его голосе слышится нечто иное: нечто протяжное и хриплое, отчего тон опускается. — Я серьезно, — настаивает и подходит ближе, теперь и впрямь оказываясь в личном пространстве Тэхена. — Для меня было бы гребаной честью прикоснуться к тебе. Это льстит. Это так не похоже на все то, что обычно говорят Тэхену, что он, теряясь, замолкает, и Богом, возможно, трактует это как призыв. Это не совсем он — Тэхен все так же ошарашен и слегка подвыпивший, поэтому он тормозит. На деле все это настолько лестно, что Тэхен не может не чувствовать, как оно превращается в нечто фальшивое — в какое-то идолопоклонство. Это вызывает паузу в его движениях — в его словах; он чувствует ладонь Богома на своем затылке, чувствует, как его пальцы мягко подбираются к шее, обхватывая сзади, а сам Богом очень внимательно изучает его, взглядом скользит по всему его рассеянному лицу — а потом наклоняется и целует его: вот так просто. Это мило — не страшно, даже приятно. Тэхен дышит через нос, закрывает глаза и спустя секунду позволяет себе осторожно поцеловать его в ответ. Губы Богома мягкие, он хорошо пахнет — славно. Он и сам славный. Богом — славный парень, который проводил его до дома и который наклонялся к нему так медленно, что у Тэхена было все время мира, чтобы отстраниться, но он этого не сделал. И все-таки Богом, опять же, парень. Он высокий, стройный — и он не Чонгук, — и он целует Тэхена на его кухне. Не то чтобы Тэхен хотел, чтобы его на его кухне целовал Чонгук. Если честно, его кухня — последнее место, которое он хотел бы показать Чонгуку, но Тэхен хочет поцеловать его даже несмотря на тот факт, что Чонгук — мужчина, а еще Тэхен, возможно, испытывает невероятно тупое желание, чтобы Чонгук был первым парнем, которого он поцелует, хотя и тот, наверное, никогда ему такой возможности не даст. Это главное, что мелькает в его голове, пока Богом целует его на кухне, и он не может сконцентрироваться на этом ощущении — не может потерять способность мыслить здраво из-за того факта, что перед ним — парень, а потом его вдруг посещает мысль, от которой кровь холодеет в жилах, потому что… Что, если Джиу проснется? Что, если проснется Вуджин? Тэхен надавливает ладонью Богому на грудь и чуть его отталкивает, тот с легкостью отрывает от него свои губы, хоть и испускает тихий вздох ровно перед тем, как его рот тянется в стороны, образуя чересчур широкую улыбку; он отступает, размыкая глаза и фокусируя их на лице Тэхена — убирает руку с его шеи и вместо этого опускает ту на его плечо. — Я… — Тэхен заговаривает; коротко прикрывает глаза, прежде чем выдохнуть, и снова их открывает. Он неловок и знает об этом, но он и чувствует себя слегка неловко. — Я не… Я не из таких. Я не целуюсь с парнями, Богом. То есть, я не целовался… Никогда. — А… — Рука Богома ерзает все там же, на его плече. Он медленно ведет ей вниз. — Понял. А тебе… Мне показалось, ты… Тебе было противно? Тэхен качает головой. — Нет-нет, мне вовсе не было противно, — и он честен. Он не понимает, что почувствовал во время поцелуя, но ему определенно не было противно. — Ну, а тебе… — Богом замолкает, колеблется, но улыбается. — Возможно, — рука опускается ниже по плечу Тэхена: — Понравилось? — Я… — и Тэхен бестолково разевает рот, чувствует себя немного глупо, но признается: — Я не знаю, Богом. — Что ж… — он отстраняется, становится чуть холоднее. — Может, как-нибудь повторим, когда будешь полностью трезв и сможешь определиться. Богом выливает свой кофе, которого в кружке меньше глотка, в раковину и заливает ее водой. Тэхен по наклону и языку его тела может сказать, что тот собирается уйти. Сам он стоит там же, где Богом его оставил — не двигаясь, даже не говоря ему вежливо, что позаботится о кружке сам, как, наверно, ему следовало бы. Вместо этого отвечает: — Ладно, — сглатывает, — может, как-нибудь. Его награждают улыбкой, и она — сплошь такая, каким Тэхену видится сам Богом: обаятельная, мальчишеская и настолько искренняя, что должна порождать сомнения в его разуме — разуме, привыкшему к людям с намерениями, которые лучше скрывать, и масками, которые лучше не снимать. — Окей, — Богом ставит кружку к другой посуде — еще не помытой, потому что Тэхена не было дома. — Договорились, Тэхен. Увидимся завтра? Завтра у них смена, и Тэхен кивает. Ему приходится кивнуть. — Да, увидимся завтра. — Окей, — повторяет Богом — подходит, и его лицо снова близко; губы мажут по щеке Тэхена — такие быстрые, мимолетно мягкие, — и затем исчезают. — Иди спать, Тэхен. У тебя усталый вид. С этими словами Богом уходит, а Тэхен — который и правда устал, — моет посуду, потому что не может допустить, чтобы Джиу проснулась и мыла ее сама. И, пока он оттирает какие-то особо подозрительные пятна, размышляет, что с ним, блять, не так.

***

Стук дорогих приборов друг о друга, дорогущая вилка, то и дело скребущая по фарфоровой тарелке, отдаются громким, неприятным звуком прямо у Чонгука в ушах — отдаются чем-то тревожно знакомым, — но все же это лучше разговора, который — он знает — назревает. Его мать всегда настаивает на том, чтобы разговаривать во время семейных ужинов, чего он искренне не понимает. Он не понимает, почему они вообще должны это делать. Из всего ненужного дерьма, через которое заставляет проходить его семья, эти ужины понятны ему меньше всего. Это — притворство, попытка сделать вид, что их семейное времяпрепровождение — нечто большее, чем просто совместный прием пищи, и делается она больше для того, чтобы можно было заявить, что они способны сидеть все вместе за одним столом — только они вчетвером, — и иметь традицию, пусть и искусственную. Эти ужины не всегда подразумевают напряжение (хотя посадка Кло и их отца за один стол неизбежно с каким-то напряжением связана), но в них есть особая осязаемая атмосфера, которую ему вполне комфортно избегать. Чонгук пережевывает очень тщательно, вдумчиво. Хочет хоть чем-то себя занять; его рот работает до самого конца сего мероприятия, так что от него не ждут, что он выскажет свое мнение по чему-то, что его мать сочтет интересным обсудить — а если точнее, о чем поведать — в этот вечер. Он усиленно жует, а вино пьет еще медленнее — подносит ко рту край хрустального бокала, когда его мать очаровательно улыбается и вежливо проговаривает, отчего ее собственный бокал издает отчетливый звук, едва она осторожно ставит его на стол: — Так вот, я слышала, что один из Кимов теперь гомосексуал. Очень скверно, что Чонгук подносит свой бокал к губам именно в этот самый момент, потому что злосчастная жидкость, заливаясь ему в горло, почти заставляет его поперхнуться. Он сглатывает, ставит бокал обратно. Осознает, что, хотя мысли бешено носятся в его голове, заведенные тревогой, его поведение не меняется на ни йоту, поэтому он хочет знать, с чего вдруг Кло так неотрывно наблюдает за ним, впиваясь взглядом ему в висок и просверливая в нем дыру. Она изучает его профиль с разной степенью пытливости, подносит к губам бокал; она не ест — никогда не ест во время всех этих действ, что Чонгук поначалу интерпретирует как знак протеста против этих омерзительных ужинов, а потом — как озабоченность телесными дефектами ее загаженного наркотою мозга. — Бесценная новость, не так ли? — губы их матери тянутся в широчайшей улыбке, зубы между нюдовой помадой сверкают невероятной белизной. — Ким — и голубой. Давненько у нас тут не водилось геев… — Чонгук хочет фыркнуть от того, в какой восторг ее приводит этот факт. Ее тарелка, как и ее у дочери, почти полная. Их отец, напротив, уплетает за обе щеки. — Как? — рявкает; голос грубо доносится сквозь жующие зубы, безжалостно вгрызающиеся в красное мясо. — Как ты узнала? — Чонгуку нравится смотреть на своего отца в подобных ситуациях — таких простых, как поглощение еды, — потому что те напоминают ему, что в его отце изначально нет ничего галантного: ни капли джентльменства, ни намека, хотя в компании он всегда держится по-светски — всегда так до жути презентабелен, — и любит, кода его дети ведут себя так же. Кло играет со своей вилкой, пусть даже не используя ее по назначению — тычет ею в подушечку пальца, но в итоге обнаруживает, что та туповата, чтобы причинить ей боль. Она смаргивает, глядя на брата: тот все так же косится на стол — неподвижный и туповатый, как ее вилка. — Насколько я знаю, он особо и не скрывает, — она тянет лениво, со скукой, и глаза Чонгука мечутся к ее лицу на долю секунды, потому что с чего она вдруг говорит об этом сейчас? Она опирается о стол единственным выставленным локтем, вилка свободно болтается в ее пальцах. — Он целовался с парнем на публике, — Кло наблюдает за ним, пока говорит, но все, что ей видно — его ровное дыхание, хотя она и подмечает, как его пальцы чуть сильнее стискивают бокал. — С новым официантом… — зачем-то пускается в излишние подробности; язык проворно тычется в щеку — сперва в одну, потом в другую. — Пак Боген вроде? Или Босок… — Богом, — на автомате поправляет Чонгук. Глаза прикипают к сестре: наблюдают, как она улыбается — фальшиво, безжалостно, — как неестественно энергично трясет головой. — Точно, с ним! — заявляет она, пристально глядя в его глаза, и он разрывает зрительный контакт. Он знает, что она не видит на его лице ровным счетом ничего: он ничем себя не выдает. Он давно научился оставаться невозмутимым в любой ситуации и при любых обстоятельствах, в которые только могла поместить его семья — спасибо многолетнему опыту и практике, — и достиг в этом настоящего мастерства. Но шестеренки бешено крутятся в его мозгу, потому что какого хера Тэхен вытворяет?! Сперва уверяет, что не ищет повода, чтобы ему наваляли, а потом целуется с парнями на людях?! И с каких это пор они с Богомом, блять, вообще целуются?! Чьи-то губы на губах Тэхена, руки на его талии, глаза прикрыты — непрошенный образ всплывает в удивительно живом воображении Чонгука и обретает такие детали, что ему приходится через силу запихнуть кусок мяса в рот: просто чтобы что-то разжевать, уничтожить что-то в эту секунду. Он отчетливо припоминает, как Тэхен дал понять, что не хочет трахаться с Богомом — а через минуту кончил с легкостью от одного чонгукова прикосновения. А еще предполагается, что ему нравятся девушки. Девушки и Чонгук — Чонгук старается прогнать эту мысль, но затем вспоминает, что просто любит поиграть с чужим вниманием, так что, да, он должен Тэхену нравиться, и нет ничего плохого в том, что Чонгук хочет, чтобы интерес Тэхена был предназначен только для него. Его забавляет игра с этим мальчишкой — забавляет проверять, как сильно он способен продавить, насколько Тэхен способен прогнуться. А теперь какой-то блядский Пак Богом рушит все его веселье, и Чонгук хочет столкнуть его со сцены. Он придумал эту игру — и он устанавливает в ней правила. В конечном счете он из них обоих выбьет дурь. Люди из среды Чонгука бьют сильно. Они подпортят Тэхену лицо, сломают его дух — даже прежде, чем это сделает Чонгук. Отец Чонгука заговаривает, плюясь едой в разные стороны: — И с ним он прилюдно целуется, значит… — он произносит это с неверием и обидой — так, словно это целенаправленное покушение на его личность. Подкрепляет свои слова щедрым глотком виски, и это его четвертый стакан за ночь. Вздыхает — громко и противно, — недовольно причмокивает и кряхтит себе под нос: — Отвратительно, — от его дыхания разит спиртным. — Это ж надо лезть со своей гребаной гомосятиной прямо мне в тарелку, пока я пытаюсь поесть! — пальцы Чонгука дергаются, крепче сжимают бокал. Это не Тэхен со своей гомосятиной лезет ему в тарелку, а не прекращающиеся сплетни его женушки и вся эта вендетта Мажорвилля против Кимов. — Чонгук, — угрюмо обращается к нему отец, вытирая рот, — может, тебе стоит поучить парня правилам приличия. — Угу, — мычит Чонгук, — очень может быть. — И думает о том, как его отец отнесся бы к такому методу кнута и пряника, при котором Чонгук бы снова заставил Тэхена в наказание сосать его член — потому что Чонгуку эта техника кажется довольно неплохой.

***

Когда Богом целует Тэхена в третий раз, ему приходится подумать о Чонгуке — потому что тот здесь. Он не рискует снова целовать его на публике — не после того, как Тэхен отталкивает его и вполне разумно паникует, и вынужден спросить, в каком таком идеальном, утопичном мире жил Богом до приезда в Мажорвилль, раз изволит вытворять такое на людях, — но Тэхена это не сильно волнует, потому что Богом должен от этой привычки как можно скорее избавиться. Он в принципе не понимает, что чувствует в отношении привычки Богома его целовать. Это даже не вполне привычка — учитывая, что случалось только трижды, — но такое ощущение, что больше. Все это начинает восприниматься как нечто особенное, и он не сильно возражает против поцелуев. Они не кажутся неправильными или чем-то в этом духе, как он отчасти ожидает всякий раз, как грядет очередной. Они вообще ни на что не похожи. Просто теплые, мягкие губы, а еще приятно греет мысль иметь кого-то, кто хочет делать это с ним. В этот третий раз они в коридоре — выходят из подсобки после инвентаризации сухих ингредиентов. — Ты все еще злишься? — интересуется Богом — с такой наивностью в голосе, что Тэхен ощущает себя слегка виноватым. — Я не злюсь, хен, — останавливается в коридоре. Если они собираются вести этот разговор, то уж лучше делать это здесь — хотя не то, чтобы он был настроен это обсуждать. Лучше бы ему просто дали спокойно поработать и не целовали бы в компрометирующих ситуациях. — Просто хочу, чтобы ты понял, как это работает. — Ты надумываешь, Тэхен, — пытается Богом. — Никого это не волнует. — Нет, — твердо отрезает он. — Никого не должно волновать, но волнует, а, даже если не волнует их, меня — да, и это должно волновать тебя. Тэхен осознает, что Богому не понять. Нужно жить в Мажорвилле, чтобы полностью его постичь — чтобы уловить суть того, что творят с тобой сплетни и как легко они могут тебя погубить; что вокруг имени Кимов достаточно слухов и так, и все они так или иначе негативны. Он — смазливый вымогатель, доставучая пиявка, нищая, завистливая и жадная до денег. Его брат был барыгой, сестра — шлюха, а отец — само зло во плоти. Он не хочет очередное клеймо для своего семейства. Он не хочет быть тем из них, который гей. — Окей, — у Богома все «окей». Он делает к Тэхену шаг. — Я понял, можем это обсудить, — а еще ему нравится все обсуждать, проговаривать какие-то вещи, и это не та практика, с которой Тэхен знаком. Ему некомфортно от того, что кто-то будет ждать, что он раскроет то, что творится в его голове — обнажит свои мысли. Это сделало бы его уязвимым. — Прости. — Все нормально, — Тэхен пожимает плечами — больше из желания закрыть тему, чем потому, что все действительно в порядке. Он стоит в коридоре, скрестив руки на груди, его тело неподвижно. Они работают, и его нынешний менеджер не слишком им доволен (вероятно, потому, что из-за Тэхена ему угрожал сам Чон, и от той суровой сцены у него до сих пор трясутся поджилки), поэтому Тэхен предпочел бы вернуться к своим обязанностям, чем вести этот диалог. Чон, о котором идет речь, сейчас в кафе — их разделяет какая-то пара дверей, — и, возможно, это лишь воображение Тэхена, но ему показалось, что тот проследил за ним глазами, когда он и Богом скрылись в коридоре с каталогом продуктов в руках. Тэхен не сказал Чонгуку ни слова, не поддержал зрительный контакт дольше секунды с тех самых пор, как был с ним в уборной в Озоне; количество их взаимодействий стало ужасно несоразмерно тому количеству времени, которое Чонгук занимает в его голове — как с точки зрения простых вещей (невинных и всего-навсего мыслей), так и образов, от которых он заливается краской: особенно после того, как Чонгук предположил, что он бы выглядел еще красивее, если бы нагнулся, и Тэхен не может выкинуть эту мысль из своего больного из-за разгулявшихся гормонов, бредящего разума. Как ни странно, эти образы он считает безопасней — их объяснить куда проще. Куда проще объяснить тот факт, что он безумно наслаждается прикосновением Чонгука — физически, — чем то, что ему интересно, какой стиральный порошок Чонгук использует, что тот делает его запах таким, или когда он снова будет драться, или, если Тэхен будет готов, каковы их отношения с сестрой на самом деле. Богом осторожно опускает пальцы на его согнутое предплечье, мягко ведет ими вдоль. — Можно тебя поцеловать? Я всегда буду спрашивать, обещаю. Даже наедине. Плечи Тэхена вздымаются и снова опускаются одновременно с тяжким вздохом; взгляд невольно мечется к двери. У него нехорошее предчувствие по этому поводу, но он лишь вздыхает. — Никто не смотрит, — добавляет Богом, и тогда Тэхен кивает. — Окей, — теперь он сам говорит «окей», хотя это слово начинает слегка его раздражать. Богом сглатывает, кивает; поднимает ладонь, накрывает ею щеку Тэхена, большим пальцем касаясь его подбородка, наклоняется и целует его — несмотря на то, что тело самого Тэхена цепенеет из-за дискомфорта: дверь в мир так близко, смотрит прямо на него. Богом закрывает глаза, чуть наклоняет голову, отчего его нос слегка касается щеки Тэхена, и целует; губы медленно и праведно движутся вдоль его губ — блуждая, вопрошая, будто Тэхен — какая-то фарфоровая кукла и может сломаться, если слишком сильно надавить, и для Тэхена это очередное «впервые»: то, что с ним так обращаются. Он чувствует в этом некую ложь — в этом обещании, которое не может быть исполнено: что с ним будут обращаться так мягко, так бережно. Он не нуждается в этой лжи, но позволяет Богому кормить его ею — а, может, и себя самого, — потому что считает Богома слишком добрым и доверчивым, чтобы тот понимал: таким вещам в Мажорвилле не место. А еще ему слегка спокойней от мысли, что он здесь не самый наивный. В том, как Богом целует его — как Тэхен отвечает ему, — есть нечто потаенное и сдержанное. Медленное. Сознательное и неловкое одновременно. Ему нравится, что Богом целует его так. Пусть у них с ним вряд ли будет что-то большее, Тэхену (из-за то и дело возникающего в голове желания, чтобы его поцеловал Чонгук) кажется, что его бы раздражало, если бы Чон целовал его так. Он представляет себе нечто более первобытное — более мощное, животное и злое. Прикосновение Чонгука всегда излучает откровенную ярость: частично — на Тэхена, и частично — на него самого. Эта ярость передается ему так ощутимо, что он забывает, впитывает ли ее от Чонгука, или она исходит от него самого. Он ненавидит тот факт, что думает о Чонгуке, пока Богом целует его, но чувствует, что, возможно, со временем это пройдет. В настоящий момент его жизни Чонгук — лишь мучительное и назойливое присутствие, но Тэхен не может представить себе, чтобы кто-то из Чонов задержался в жизни кого-то из Кимов — и игнорирует разочарование, которое вонзается в него иглой от этой мысли. Он наивен, но не настолько, чтобы думать, будто Чонгуку в скором времени не надоест и не приестся эта игра — и что он не переключится на кого-то получше, едва Джулия найдет другую цель. Тэхен ощущает себя до смешного виноватым за нескончаемый поток подобных мыслей, как вдруг дверь распахивается, и он отлетает от Богома как ошпаренный. То, что Чонгук заходит именно в эту секунду, похоже на блядскую шутку — хотя Тэхен, оглядываясь назад, не так уж удивлен его появлению: они не разговаривали с тех самых пор, как Чонгук в последний раз затронул тему их взаимоотношений с Богомом и довольно ясно дал понять, что недоволен ими, а сегодня наблюдал, как они вместе куда-то исчезли. Тэхен слышит, как Богом вздыхает — видит, как его глаза закатываются, — когда порывисто отскакивает от него и разворачивается, чуть округляя глаза и косясь ими в сторону Чона. Его не слишком беспокоит, что Богом, наверное, раздражен, что он так резко отстранился: сердце слишком неистово бьется в его груди, чтобы он был занят столь бессмысленными размышлениями; он смотрит, не моргая, как Чонгук застывает у двери — как его пальцы остаются там же, стискивают ручку. Глаза Чонгука становятся жестче, едва падают на Тэхена. На Богома он не смотрит — даже беглым взглядом не удостаивает; цепкие глаза буравят его лицо, и Тэхен ощущает себя так, будто совершил какое-то тяжкое преступление, хотя на деле знает, что не сделал ничего плохого. Он закрывает за собою дверь — закрывает медленно, спокойно, — и произносит в той же манере, когда заговаривает спустя секунду, хотя в его голосе слышится некий другой оттенок: нечто ледяное и до боли жуткое: — Вряд ли вам платят за это, — Тэхен сглатывает, а еще нервно, старательно дышит. Ему не нравится, к чему он клонит: то, что концепция поцелуев сопровождается фактом оплаты. — А тебе-то, черт возьми, какая разница, за что нам платят? — Богом не церемонится — спрашивает с нескрываемой обидой, и это провоцирует Чонгука метнуть взгляд на него. Кружки зрачков скользят в его сторону — медленно, лениво; Чонгук склоняет голову, его верхняя губа приподнимается, изображая отвращение. — Богом, — предупреждает Тэхен, — не надо. Чонгук — словарное определение снисходительности, когда он изгибает одну бровь: — В данный момент я плачу сервисный сбор за то, что моя девушка двадцать минут ждет свою содовую, пока вы, гомики, ебетесь тут направо и налево, — его губа дергается, едва он видит ущерб от своего сквернословия: Богома словно током бьет, и Тэхен ощущает, как к нему подкрадывается зависть от того, что он до этих пор жил в неком мире, где подобное унижение вызывает удивление. В то же время, его радует тот факт, что на него эти слова ни капельки не действуют. Это ведь Чонгук — он всегда говорит то, что говорит, чтобы усилить эффект. — Вот какая разница. — Я… — пытается Богом. — Ты, — Чонгук перебивает, скрещивая руки на груди; он стоит с этой своей неизменной уверенностью, и превосходство сквозит в каждом атоме его присутствия — просто даже в том, как он себя держит: — Должен принести ей содовую. Она бесится, когда долго ждет — ты увидишь, если достаточно долго здесь поработаешь, в чем я, правда, сильно сомневаюсь. Он так легко и естественно вкладывает в свои слова угрозу, что Богом теперь переводит вопрошающий взгляд на Тэхена. К этому моменту он научился молчать, понял, что немногословность — его друг, а не враг. С Чонгуком нет никакого смысла препираться — это принесет лишь больше вреда, — так что Тэхен кивает Богому, подбородком указывая на дверь. — Иди. Я закончу инвентаризацию. Он наблюдает, как тот уходит с явной неохотой — как демонстративно пытается обойти Чонгука на как можно большем расстоянии, когда шагает мимо и выходит. Дверь плотно закрывается за ним, и слова на мгновение повисают в воздухе. — Я слышал об этом, но какая-то часть меня все равно думала, что ты не настолько тупой, чтобы правда это сделать, — голос Чонгука безжизненный, грубый и царапает перепонки. Тэхен в ответ на это чуть расширяет глаза, губы размыкаются. — Ты слышал… Это плохо; как же, блять, плохо, что он об этом слышал — впрочем, новости до Чонгука долетают быстрее, чем до сестры Тэхена, и, возможно, она вообще ни о чем не узнает. Не вся надежда потеряна. Чонгук делает шаг — один-единственный, — прерывая вопрос, который пытается сорваться с губ Тэхена, и этот коридор в самом деле слишком узкий. Его голос звучит громче, хоть и по-прежнему сохраняет свое ядовитое безразличие, но в его глубине таится что-то. Тэхен уже научился это «что-то» различать. — Он теперь твой парень? Не знал, что ты ебаный педик. — Я не педик, — возражает Тэхен. — И он не мой парень. Он просто… Глаза Чонгука смотрят в его собственные, не отрываясь — испытывая, — такие требовательные, и он не знает, что сказать, потому что, как бы Богому ни нравилось проговаривать такие вещи, ему — нет, и он понятия не имеет, что они делают. Пока это лишь поцелуи — поцелуи и все, — но он не знает, как это объяснить, потому что это не секс, не отношения, не любовь и, по сути, вообще ничего. — Просто что? — огрызается Чонгук, когда Тэхен мнется с ответом, только бестолково пялится. Он по-прежнему молчит, и Чонгук надавливает: — Я думал, ты его не хочешь, — он говорит это так, что лишь констатирует сей факт и полностью стирает контекст разговора, в котором эти конкретные слова были произнесены. Тэхен отводит взгляд, косит им в сторону — в никуда. — Это другое, — и это почти бессмыслица, потому что он не может заставить себя закончить предложение так, как надо, из-за того факта, что хочет сказать Чонгуку, что и правда не хочет Богома так, как хочет его: слепо и безрассудно, прямо в уборной клуба. Он не хочет так Богома. Но это не значит, что он не хочет проводить с ним время — что не хочет попытаться. Чонгук фыркает. Качает головой, и капля прежней гадливости, которой он намеренно позволил просочиться в адрес Богома, теперь очень многозначительно проявляется в выражении его лица: губа кривится, ноздри расширяются. — Вы, Кимы, только и делаете, что ищете внимания, — он качает головой, — пока вам, блять, как следует не переломают кости. Тэхен хочет точно так же фыркнуть в ответ — вместо этого лишь сжимает свои локти, отзеркаливая чужое омерзение. — Опять Ким? — кивает в воздух — самому себе. — Я снова Ким, значит. Ему нравится приплетать везде тот факт, что он — Ким, а Чонгук — Чон, но он абсолютно ненавидит, когда это делает Чонгук. Из его уст это означает нечто совершенно иное. — Ты всегда будешь Кимом, — глаза Чонгука приколачивают его к полу, голос сухой как песок. Больше нет нужды изображать невозмутимость, так что он позволяет прирученной, тщательно контролируемой вариации презрения окрасить слова — как и его черты: — Держу пари, ты время от времени звонишь своему братцу и просишь сраные советы о том, как быть блядским Кимом. Тэхен стискивает зубы так, что те скрипят. — Мой брат… — говорит даже с большим акцентом, чем нужно, потому что отказывается позволять разговору течь в это русло — не имеет ни малейшего желания слышать хоть что-то о своем брате из уст ходячего, дышащего — из плоти и крови — воплощения того, из-за чего он, как Тэхен подозревает, уехал прочь: — …не имеет к тебе, мать твою, никакого отношения. Голова Чонгука резко дергается вбок, глаза чуть расширяются. — Ты это, нахуй, серьезно? — он спрашивает — так подчеркнуто запальчиво, что заставляет Тэхена задуматься, серьезен ли он. Однако не мешкает — кивает, выдыхает приглушенно «да», и брови Чонгука сходятся вместе, а сам он позволяет себе растеряться. — В самом деле? — его брови поднимаются теперь, как только он осознает, что Тэхен не имеет ни малейшего понятия о том, как его брат мог быть связан с ним. Он делает паузу — переминается с ноги на ногу, разворачивает к нему тело так, что выглядит почти угрожающе, хотя Чонгук Тэхена теперь едва ли пугает — по крайней мере, физически. — Твой брат… — проговаривает он с неподдельным отвращением, — подсадил на наркотики мою сестру, и с тех пор она гребаный овощ. Губы Тэхена размыкаются и молча смыкаются снова — на секунду делая его похожим на рыбу, выброшенную на берег, — прежде чем ему удается издать настоящие звуки, и те сопровождаются прищуром глаз и неверием к сказанному посылу: — Он… не делал этого, — он в курсе, что его брат торговал наркотой — что продавал ее тем, кто ее хотел, кто о ней просил, причем охотно. Но он, конечно, никого не уговаривал ее покупать или пробовать, Чонгук просто ошибается. — Намджун не стал бы никого… Чонгук прерывает его бешеным взглядом и клацнувшей челюстью — он прерывает его целым наслоением эмоций, которого Тэхен просто не ожидает: — Тогда почему ты, блять, не позвонишь ему сам и не спросишь? И Тэхен отвечает ему той же самой эмоцией — особой, обнажающей внутреннюю чувствительность, припасенную только на случаи боли, которую может причинить ему лишь его семья — лишь те, кому он доверяет. Он ненавидит то, что позволяет ей проникнуть в его тон, но факт того, что Чонгук предполагает, что его брат мог стать причиной всего этого, обнажает ее, заставляет вылезти наружу. — Я с ним даже не общаюсь, понял? — его голос повышается, натягивается как струна от боли в глотке. — Я не говорил с ним с тех пор, как он уехал. Чонгук уже собирается что-то сказать, но рот на секунду закрывается, глаза прикипают к чужому лицу, мажут по нему с неоправданной пытливостью; Тэхена от нее бросает в дрожь, но не так, как от внезапного оттенка, который обретает его голос — хрипловатого, мягкого любопытства: — Не говорил? Тэхен сглатывает ком, который норовит образоваться в его горле, и встречается взглядом с Чонгуком — чувствует себя по-странному раздетым, когда смотрит ему прямо в глаза: — Я даже не знаю, куда он, блин, уехал, — признается — слышит так и не проглоченный, сдавленный комок в своих словах. Когда взгляд Чонгука лишается своей жесткой враждебности, Тэхен невольно следует его примеру. Атмосфера их разговора смягчается, и, когда сочащаяся как яд угроза всецело покидает тело Чонгука, его близость кажется пугающей в совершенно ином смысле. За этим нет ничего сексуального, но теперь за этим также нет и ничего жестокого — никакого противостояния; они лишь спокойно и близко стоят, и это так в новинку. — Почему? — спрашивает Чонгук; в этих словах нет нежности как таковой, но есть что-то, с ней граничащее. Тэхен качает головой. Видеть лицо Чонгука таким — настолько совершенно человеческим, — выбивает из него щепотку честности, что ему абсолютно не нравится. Он никогда не говорит о Намджуне. Для Джиу эта тема — табу, а она — единственная во всем мире, кому он доверяет достаточно, чтобы о нем говорить. — Я не… Я не знаю. Видимо, я знаю его не так хорошо, как думал. — Есть некий оттенок поражения в этом признании. Намджун — свежая рана; Тэхену кажется, что так может быть всегда. Чонгук смотрит на Тэхена, затем отводит взгляд. Вздыхает. Запускает руку в волосы, тянет за пряди, прежде чем те падают на место, снова устремляет глаза на Тэхена, и каким-то образом тот чувствует, что Чонгук теперь ближе, хоть он и не двигается ни на шаг. Тэхен думает, что, наверное, все дело в том, как Чонгук смотрит на него. — Твой брат натворил столько херни, Тэхен, — говорит он ему тоном, который Тэхен никогда раньше от него не слышал. — Спутался с по-настоящему дерьмовыми людьми. Вопрос слетает с губ Тэхена моментально: — С кем, например? — он знает об этом так мало — хоть на стенку лезь. Намджун не хотел посвящать ни его, ни Джиу в этот мир — и он полагает, что понимает, почему: он тоже не хотел бы, чтобы Вуджин знал, что он делает за деньги. Но его по-прежнему переполняет жажда чертовой причины — хоть какого-то объяснения. — Например, с Каем, — отвечает Чонгук, и сердце Тэхена в груди ухает вниз. — Со мной и моей сестрой, — Чонгук замолкает, позволяет тишине повиснуть на достаточно долгое время, чтобы Тэхен заговорил, но, едва тот открывает рот, он осознает, что не может ответить на его вопросы, поэтому он не позволит их задать. Прерывает, бессознательно делая шаг вперед — твердо глядя ему в лицо. — Просто не повторяй его ошибок. Умные люди учатся на чужих, правда? Тем самым подытоживает разговор, уводит от темы тэхенова брата, потому что Чонгук знает недостаточно, чтобы поделиться, а просто сыпать соль на раны не имеет смысла. Тэхен ему за это благодарен — за то, что он перекрывает доступ к этой теме, — но не хочет уходить прямо сейчас: не теперь, когда Чонгук так подается ближе, когда так с ним говорит — без намерения обидеть или подчинить. Просто говорит, его голос приятно заползает в уши — как будто чуть более низкий, чем тот, который Тэхен слышал во время его случайной болтовни с друзьями или Джулией. Тэхен сглатывает что-то еще, изучает его лицо. Языком проходится вдоль нижней губы, дышит. Он осторожен — голос звучит с едва заметным придыханием: — Так, значит, мне следует держаться от тебя подальше? Взгляд Чонгука падает на розовый язык, который так маняще увлажняет губы, снова поднимается к растерянным глазам Тэхена. — Возможно, — отвечает он. Возможно, ему и самому следует держаться от Тэхена подальше. Пари окончено, на этом все. Ему определенно не стоит говорить с ним по душам о его брате. Тэхен кивает, оглядывает каждую черту его лица. — Если так и сделаю… — начинает он, глядя на губы Чонгука. — Если буду держаться от тебя подальше, — глаза мечутся к его глазам, впиваются в зрачки, — ты будешь держаться подальше от меня? Чонгук моргает, глядя на него в упор; прежде он никогда не обдумывал тот факт, что они друг от друга подальше активно не держатся, и теперь не может проследить, почему они так много контактируют: когда в последний раз он видел где-то Тэхена и не подошел к нему — ну или тот не подошел к Чонгуку? Постоянство их взаимодействия вдруг тревожит его, и он хочет сказать, что да, блять, он будет держаться подальше, и что это будет просто — что это будет даже не задача, а естественный ход вещей, — но картинка того, как Тэхен целует Богома, тревожит его сильнее. Одно дело слышать об этом, а другое — видеть, и «да» — не то, что говорит Чонгук. — Не знаю, могу ли тебе это обещать, — признается он, и грудь Тэхена наполняется воздухом — чего Чонгук не видит, потому что, пусть он и не знает, сможет ли держаться подальше, в эту секунду он чувствует, что должен уйти. — Ты все еще не надоел, — добавляет Чонгук — просто чтобы добавить. Он говорит это, уже стоя к нему спиной — не видит, как лицо Тэхена меняется от этих слов. А затем покидает коридор, возвращается к своей девушке, целует ее, когда садится, и она не спрашивает его о том, почему его так долго не было.

***

Чонгук обвязывает эластичные бинты вокруг ладоней и запястий — тщательно, но быстро, движением, доведенным до автоматизма длительной привычкой. Юнги какое-то время назад вышел из раздевалки, чтобы провести какие-то последние переговоры с противником Чонгука, оставив его наедине с сестрой; та стоит, прислонившись спиной к стене напротив него, взгляд прикован к маникюру — словно ей искренне есть до его вида дело. Она не говорила с Сокджином уже больше недели, вдруг понимает Чонгук, и это заметно ее беспокоит — так, как мало что влияло на нее прежде. Он последним, решительным жестом затягивает на одной руке бинт, но смотрит при этом так пристально, словно это требует его безраздельного внимания. — Кло, — обращается к ней, на что та в ответ коротко мычит. — Ты еще общаешься с Кимом? Ее глаза смещаются на него, но он отказывается ответить на ее взгляд. — Ты вроде как не хотел, чтобы я с ним общалась. Он смотрит на нее из-под нахмуренных, сосредоточенных бровей, когда она дает ему лазейку для его привычной заносчивости. — Точно. Ее внимание возвращается к ногтям. — Нет, и уже давно. Чонгук ждет. Потом спрашивает: — Ты знаешь, куда он уехал? Ее глаза мечутся к нему, острые как бритвы. Она колеблется — ощутимое нежелание отвечать повисает между ними в воздухе, — но в конечном счете признается: — Знаю. Чонгук и бровью не ведет. — И куда? — А что? — глаза Кло сужаются, в них читается жадное подозрение. Чонгук отвечает ей взглядом, полным властной невозмутимости, чтобы подчеркнуть правдивость своих слов: — Любопытно. Кло моргает. Внимательно изучает выражение его лица в поисках чего-то — какой-то эмоции, — но он все так же сдержан, и ей нечего ему предъявить. — Заграницу. — Как-то мутно, — с укором. — Сам ты мутный, — парирует Кло — быстро и категорично, в этот раз без колебаний. — Когда поймешь, почему хочешь знать, Чонгук, спроси меня еще раз — может, я тебе отвечу. — И, как по команде, возвращается Юнги — на удивление довольный, — чем вполне эффективно закрывает тему.

***

Тэхен берет с собой на ринг Богома, потому что не может придумать достаточно вескую причину, чтобы его не взять. Он ужасно нервничает. Это второй раз, когда они целенаправленно встречаются с Богомом вне работы — и, вдобавок, первый после их зародившейся привычки целоваться, — и его пугает, что тот может интерпретировать это как свидание, что было бы откровенно странно. Тэхен за всю свою жизнь ни разу не был на свидании. Свидания стоят денег — а еще создают ожидания, а ему никогда не давалось ни то, ни другое, когда дело касалось людей за пределами узкого круга его семьи и Чимина; часть ожиданий, которые характеризуют его дружбу с Чимином, заключается в том, что никаких ожиданий между ними нет. Так что потенциальный ярлык свидания беспокоит его, да — а тот факт, что оно произойдет в самой насильственной нише — нише, которая принадлежит Чонгуку, — усиливает его беспокойство до такой степени, что он беспрерывно дрыгает ногой. Бэкхен и Чимин тоже к ним присоединятся, потому что Тэхен придумывает причину, по которой их присутствие будет полезным: Чимину он ее преподносит как потребность в транспорте, при этом избегая упоминания о том, что хочет, чтобы это как можно меньше походило на свидание. И, конечно, он ни слова не говорит об их с Богомом поцелуях. Чимину нравится бывать на ринге — нравится кровопролитие и наблюдать, как те, кто кайфуют, делая его несчастным или используя его, рвут друг друга на куски, — так что его уговорить легко. Бэкхена — еще легче. Атмосфера на ринге похожа на ту, что была в последний раз, но на пару децибел спокойнее. Сегодня здесь не проходит никакой чемпионат: просто ночь боев. Вскоре выясняется, что на вечер намечено несколько поединков, все они организованы лично бойцами по причинам, которые остаются неизвестны Тэхену, но он подозревает, что они связаны либо с деньгами, либо с желанием померяться членами. Он знает, что Чонгук сегодня участвует, потому что, когда бьется чемпион, новость расходится быстро, а когда чемпионом является один из печальных известных Ядовитых близнецов — еще быстрее. Чимин с энтузиазмом рассказывает Тэхену о какой-то женщине постарше, которая прикупила ему часы — что можно заложить их в стоимость его арендной платы за следующие пару месяцев как минимум; с ужасающей ухмылкой и в деталях описывает, как именно он их заслужил, а Тэхен смеется над некоторыми совершенно неуместными и лестными сравнениями, которые Чимин периодически вставляет: у него язык как помело. Разговаривать становится все сложнее и практически невозможно по мере того, как ночь вступает в свои права, и начинаются настоящие бои. В первой паре Тэхен узнает лишь одного человека, но во второй ему известны оба соперника. Плечо Богома слегка задевает его, пока они стоят; сегодня они не так близко к рингу, как в последний раз, но ближе, чем он бы предпочел — достаточно, чтобы его лицо было узнаваемым для любого, кто просканирует взглядом толпу из-за настойчивых и вызывающих жестов Чимина. Он ощущает, как пальцы на его пояснице чуть медлят, робко вжимаются в линию позвоночника, а потом ощущает дыхание на своей щеке — теплое и почти невесомое из-за жара, поглощающего все пространство. — Кто вообще кайфует от подобного дерьма? Тэхен склоняет голову, приближает губы к уху Богома: — Чимин, — отвечает с игривой ухмылкой, и его глаза многозначительно смещаются на друга — тот, полный энтузиазма, в настоящий момент бьет кулаком по раскрытой ладони, радостно подначивая и наблюдая, как из парня, которого он особенно не любит — кого-то, кого Тэхен не совсем узнает, потому что все его лицо окровавлено и опухло, — вытрясают душу. — И все остальные здесь. Богом приподнимает брови. — И ты? Тэхен ощетинивается в ответ на это предположение. — Нет, хен. Не переживай. — Он тычет пальцем в его бок — раз, второй, — и Богом отпрянув, хлопает по нему рукой. — Хотя ты, наверное, был бы не прочь посмотреть, как всыпят нашему любимому Чонгуку, а? — Богом смеется, толкаясь локтем об его — с той же чуть грубоватой игривостью, с которой Тэхен до этого намекнул на не свойственную Чимину жажду крови. Тэхен вновь натягивает на лицо улыбку — напрягает все свои черты, когда та норовит против его сознательной воли исчезнуть. — Не всыпят, — отвечает Тэхен — и надеется, что его повышенный на октаву тон Богом трактует как разочарование от того, что Чонгук слишком хорош, чтобы ему наваляли — как сожаление, — вместо куда более искреннего страха за то, что Чон может таковым не оказаться. Тэхен пытается представить Чонгука — истекающего кровью и избитого, пытающегося подняться на колени, как в эту минуту парень на ринге, — и что-то у него в желудке жутко набухает: поднимается из грудной клетки вверх и подступает к горлу. Он судорожно сглатывает, прогоняет эту мысль — подавляет ее, потому что отказывается волноваться о том, что Чонгуку могут навредить физически из-за чего-то, что он выбрал сам. Пальцы Богома сильнее стискивают ткань его футболки. — Он и впрямь так хорош? — хмыкает, цокает языком. Его глаза закатываются, он даже не скрывает раздражения, и Тэхена бесит, что Богом настолько сильно раздосадован. В идеале, ему тоже следовало бы надеяться, что Чонгуку надерут зад, но ущерб, наносимый на этом ринге без правил, слишком ужасен, чтобы Тэхен пытался пожелать ему подобной участи. — Сам увидишь, — отвечает Тэхен, выдавливая из себя смешок: тот вырывается из его горла с заметным трудом. Другая пара пальцев коротко касается его плеча — преодолевает плечевую мышцу, обхватывает его бицепс, — и он подскакивает на месте; его пугает до чертиков и нервирует не меньше, когда чьи-то губы оказываются близко к его уху и говорят посреди царящего на ринге хаоса: — Отчаянные парни, — голос дразнит, а потом его обладатель движется вперед и отпускает его руку. Тэхен резко поворачивает голову, и его глаза распахиваются, едва он натыкается на удаляющуюся, невинную улыбку Кло Ын. Она уходит с надменным видом, рука обвивает тонкий локоть Юнги. Сам он быстро мажет взглядом по Тэхену, но тот надолго не задерживается — пара неспешно движется туда, где Юнги сидел с Хосоком в прошлый раз, и снова присоединяется к нему теперь. Рот Юнги медленно левитирует к уху Хосока, рука второго поднимается и ложится ему за спину, ладонь накрывает плечо. Когда веки Хосока трепещут, и глаза открываются, пересекаясь с его — вытаращенными, не мигающими, — Тэхен понимает, что совершил ошибку, проследив за ними взглядом. Дергает головой, возвращает фокус на ринг. Появление Юнги и Кло Ын может означать лишь то, что впереди бой Чонгука. Если Богом и замечает короткую, недвусмысленную остановку Кло Ын возле Тэхена — в знак подтверждения его присутствия, — то никак это не комментирует. Тэхен намеренно пихает его локтем. — Он следующий, — сообщает. Сперва выходит его соперник — тот же громила с виду, что и предыдущий. Большинство бойцов здесь именно такие; они размахивают кулаками и пытаются разжечь толпу. Этот выходит со свитой — ноль волос, много мускулов. А еще куча татуировок, одна из которых особенно характерная: детально прорисованная змея, скользящая по плечу и заползающая вниз на грудь, обвиваясь вокруг соска. Тэхен не вполне уверен, но припоминает, что это — знак принадлежности к какой-то подпольной банде. — Этот тип чертовски стремный, — то ли шепчет, то ли кричит Богом Тэхену в ухо, и тот сглатывает: потому что это правда. Ничего не отвечает — взгляд сосредотачивается на другом: устремляется туда, где толпа расступается перед Чонгуком, который в этот раз выходит в полном одиночестве. Люди искренне болеют за него, и сердце Тэхена остервенело колотится. Чонгук уверенно пролезает между канатами и выпрямляется во весь рост — готовый, собранный — на своей стороне ринга, одетый в толстовку без рукавов. Богом наклоняется к Тэхену. — Почему людям он нравится? — ему приходится задать этот вопрос, потому как толпа вокруг них сходит по Чонгуку с ума. Их даже уговаривать не надо: Чон не делает для этого ровным счетом ничего. Увидишь, снова хочет ответить Тэхен. Мало кому в самом деле нравится кто-то из Ядовитых близнецов, но в некоторых обстоятельствах их ценят, потому что они доставляют кайф. Люди здесь жаждут борьбы; они хотят видеть, как льется кровь — и хотят, чтобы все было сделано хорошо и основательно. Толпа здесь ради искусства насилия — ради переломанных костей и выбитых зубов. Именно это Чонгук им дает, и делает это красиво. Он сражается не просто за счет мощи своих ударов; те полны животной силы, но дело не только в ней. Это — мастерство: знать, куда бить, когда уклониться и как. Он — впечатляющий боец. В этот раз Чонгук замечает его перед боем: глаза выхватывают взгляд Тэхена, пока он стряхивает с плеч ткань, и задерживаются на его лице — даже под слепящими огнями клуба в них сияет потаенный блеск. Какая-то другая европейка проходит мимо него на ринге, многозначительно покачивая бедрами и оглядываясь на Чонгука, но его внимание сосредоточено на Тэхене. Богом что-то ему говорит — в самое ухо, держа ладонь на его спине, — но Тэхен не совсем это улавливает. Его сердце грохочет. Взгляд исчезает так же быстро, как до этого возникает, и начинается бой. Этот страшнее — Чонгук страшнее. Он неумолим. Он бьет сильно, точно; сощуренные глаза не отрываются от оппонента ни на миг, лоб в один момент сосредоточенно нахмурен, а в другой — разглажен и расслаблен. Чонгук дразнит. Спустя пару неудачных попыток его противника ударить его он теряет бдительность и подскакивает, заманивая в ловушку — открывая грудь и голову. Когда этот тип замахивается, Чонгук подпрыгивает и меняет положение, нанося удар ему под челюсть. Его ноги работают великолепно — быстро, стремительно, точно. Его удары безжалостны. Тэхен видит, как плоть соперника сминается — как его взгляд теряет фокус и становится затуманенным, как глаза наливаются кровью. Богом свистит на отдельном замахе, и в ушах Тэхена нещадно звенит. Он пытается не шипеть, когда Чонгуку прилетает. Это реже, но случается; он получает один удар в голову, еще парочку в живот. Хук, кросс — Тэхен не уверен, но, кажется, видит, как бровь Чонгука рассекается из-за особенно мощного удара. Его противник явно бьется за счет силы, а не техники; пару раз он умудряется попасть и нанести ущерб. Тэхен думает, что добрую часть ударов Чонгук наносит лишь для того, чтобы попытаться сохранить позицию в этом бою — сохранить эту дразнящую дерзость, которая, хоть и может выйти ему боком, не мешает ему драться, — и толпа, блин, ревет при каждом новом ходе этой игры, которую он отваживается вести на ринге. Он всегда играет в игры, иначе бы он не был Ядовитым близнецом. А еще он издевается во время боя — и все равно побеждает. Побеждает, нокаутируя соперника: повергая в кровоточащее, бессознательное состояние. Он побеждает уверенно и твердо — животным, но точным насилием, безудержными, но расчетливыми ударами. Он взмокший, раскрасневшийся, в глазах — совершенная дикость, но все равно выходит победителем; кровь сочится сбоку вдоль виска, где (Тэхен теперь видит) у него рассекается рана, и при этом он ухмыляется. Обе его руки поднимаются в воздух, объявляя о победе; одно его запястье стискивает рефери. — Он, блин, чертов дьявол, — говорит Богом ему на ухо. — Знаю, — Тэхен кивает, соглашаясь. Ему нервно. Ухмыляющийся взгляд Чонгука еще не нашел его, но он чувствует, что найдет. Безвольное, обмякшее тело второго парня лежит у ног Чонгука, поблизости нет его девушки, которая оттащила бы его, а свита медлит. Юнги наклоняется к самому представительному типу из их компании, что-то говорит ему на ухо. Его глаза действительно встречаются с тэхеновыми, но надолго не задерживаются — останавливаются на секунду, когда он единожды многозначительно тычет подбородком в сторону (или, может, это лишь воображение Тэхена), указывая им туда, где, как он знает, находится раздевалка. Чонгук, как и прежде, уходит вскоре после своего боя. Толпа перед ним расступается, как гребаное Красное море — перед Моисеем, и смыкается вокруг, поглощая его целиком; многочисленные руки на его спине, плечах, в уши льются реки похвалы. Тэхен следует за ним глазами, чувствует себя как на иголках от навязчивой идеи последовать за ним и физически — но не смеет полностью признаться себе в этом, так что остается на месте. — Окей, — кричит Богом ему на ухо. — Я разочарован, но впечатлен! — Угу, я же говорил… — Тэхен возвращает внимание к Богому — пытается, — но то постоянно ускользает, смещаясь туда, где скрылся Чонгук; что плохого, если он проверит, правда ли Чонгук хотел, чтобы он пошел за ним? Он решает, что лучше пойти, даже если Чонгук на деле и не звал его, чем оставить его в подвешенном состоянии, потому что… ну, после того, чему он стал свидетелем, ему бы не хотелось Чона злить. — Слушай, — заговаривает прежде, чем вполне осмысливает для себя происходящее. Он осознает, что и сам хочет поговорить с Чонгуком — что был слишком растерян из-за странности их предыдущего контакта, поэтому не выразил свое негодование по поводу гребаного укуса, который он ему поставил без предупреждения. В случае таких вот отметин есть негласный протокол, и Тэхену еще предстоит за него побороться — так что да, наверное, и правда стоит пойти. — Мочевой пузырь зовет. Тебе будет нормально побыть с Бэком и Чимином? — приподнимает брови. — Да, конечно, — тот кивает. — Хочешь, я пойду с тобой? — Да нет, вряд ли мы уже на том этапе, — Тэхен улыбается, и Богом хмыкает, качает головой. Тэхен отходит от него, улыбка с его лица сползает. Он хватает за плечо Чимина, наклоняется к его уху. — Эй, позаботься о нем, идет? — указывает подбородком в сторону Богома. — Он еще нихрена не знает о Мажорвилле. Чимин кивает. — Парниша под моим крылышком. А ты куда намылился? — В туалет. Брови Чимина взлетают вверх. — Сразу после боя? — Тэхен кивает, ссылается на неотложные дела. Чимин фыркает. — Удачи, я буду ждать тебя где-то час, если вернешься живым. Тэхен отвечает подчеркнуто кислым выражением лица и наклоном головы, но на этом уходит. На самом деле, даже хорошо, что Чимин сомневается, что он вернется скоро: у Тэхена будет предлог задержаться. Достичь раздевалки оказывается легче, чем уборной, куда движется самый большой поток людей, и, все-таки, это довольно сложная задача, с которой он, однако, справляется, оказываясь в унылом, слегка жутком коридоре. У него нет возможности узнать, находится ли Чонгук в той же комнате, что и в прошлый раз, но это — единственная зацепка, которая у него есть, и поэтому он идет в ту сторону. Вновь возникшая нервозность обостряется из-за безлюдности коридора и тишины, в которой он слышит лишь свои шаги и учащенное сердцебиение — и это несмотря на приглушенную, играющую на фоне музыку. Невероятная досада на себя за то, что он так нервничает, дает ему силы просто шагать и особо не думать. Он обещает себе, что найдет Чонгука, выяснит, что он хотел, скажет, чтобы больше никогда не оставлял на нем таких вот меток — словно Тэхен ему принадлежит, — и уйдет прочь. После этой недолгой, но мощной внутренней речи его особенно разочаровывает, что комната оказывается пуста. Он вздыхает, игнорируя горьковатый привкус досады, снова выходит в коридор. Проходит мимо ровно двух дверей, когда одна из них распахивается, и чья-то рука перехватывает его запястье и втягивает внутрь. Его спина ударяется о кафельную стену; он кряхтит, но опаляющее прикосновение, загнавшее его в ловушку, тут же исчезает. Дверь захлопывается — громко и отчетливо, — и очень характерный звук щелкнувшего замка проникает в воздух, заползает в его уши кричащей тревогой. Эта комната немного другая: в ней лишь душевые кабинки, выстроенные рядом вдоль стен, а еще есть замок — замок, который Чонгук провернул, а сам теперь маячит перед ним немного поодаль, скрестив жилистые руки на груди, — и одно только это кажется каким-то устрашающим. Он по-прежнему в одежде с боя; грудь обнажена, блестит и кажется шире, чем есть на самом деле — настолько четко на ней очерчены мышцы. Победная улыбка без следа сошла с его лица; он кажется чуть взвинченным — черты заостренные, но сложены (так типично для него) в сплошную нечитаемую маску. Его лицо не выдает ни одну эмоцию, но его голос — да; или, может, тот звучит так резко, потому что заряжен неприязнью: — За каким хером ты притащил сюда его, Тэхен? — спрашивает, и рот Тэхена открывается и тут же снова захлопывается. Он выпрямляется, отрывая спину от стены и чуть отодвигаясь от нее, встает перед Чонгуком в полный рост, стараясь прибавить себе хотя бы пару дюймов — так, чтобы быть с ним на одном уровне. — Он хотел посмотреть, как ты дерешься, — заявляет он чистую правду. — Да ну? — Чонгук наклоняет голову, выгибает бровь; тон окрашивает ядовитая насмешка: — Хочет знать, как я размозжу ему башку, если снова начнет распускать со мной свой длинный язык? Тэхен отзеркаливает его позу — руки скрещены на груди, пальцы стискивают локти. Он сглаживает свои слова, как только может: — Можешь перестать угрожать ему, твою мать? — он не знает, что заставляет его принять оборонительную позицию, но если разговор будет вращаться вокруг бессмысленных угроз и Богома, то он уйдет прямо сейчас. Взгляд Чонгука заметно меняется — становится суровым, вонзается в Тэхена лезвием; его шаг вперед очень четко отдается по кафельному полу. — Что, настолько нравится его мордашка? Тэхен качает головой, осознавая тщетность попыток по-человечески поговорить с ним. — Вообще-то, я… Его перебивают; слова выходят холодно и низко. — Тебе правда стоит подумать о том, чтобы держать его подальше от меня, если не хочешь, чтобы ее подправили, — он надавливает, и Тэхена вдруг поражает то, насколько Богом был катализатором их последних взаимодействий. На самом деле, даже трудно вспомнить время, когда он им не являлся, и, наверное, со стороны выглядит так, будто Тэхен пихает его прямо Чонгуку в лицо — особенно, когда приводит его сперва в Озон, а затем сюда: в места, которые принадлежат богатым — Чону. Видимо, по логике Чонгука, Тэхен шастает по его территории, приводит с собой кого-то еще и позволяет ему играть с его, Чонгука, игрушкой. Тэхен знает: такие люди, как Чонгук, неизбежно становятся собственниками, отстаивающими свою территорию. Они становятся всевластными. Богом — идеальный инструмент, чтобы поставить под сомнение и поколебать власть Чонгука над ним: только вот он не инструмент, он — человек, и Тэхену не должно составить туда об этом помнить, иначе он станет куда больше похож на Чонгука, чем смеет и готов признать. — Он не мой чертов пес, — парирует Тэхен. — Он — новенький, и он лишь хотел… — А я хочу, чтобы ты… — Чонгук делает столь яркий акцент на его местоимении — вкладывает всю силу и власть, которые Тэхен пытается позабыть, в один этот слог, который звучит осуждающе: — …перестал его целовать. Эта просьба — требование — захлестывает его вместе с каким-то особым ощущением, пробуждая каждый его нерв — пульсирует на его коже и проскальзывает под нее. Он щурится; взгляд тяжелеет, пальцы стискивают локтевые кости, ощупывают их. — До каких пор? — нажимает с некоторой ответной язвительностью. — Пока я тебе не надоем? Он выплевывает эти слова, вплетая в них ту самую ядовитую иронию, которая является визитной карточкой Чонгука — выдерживает некоторый градус раздражительности (та нисколько его не смущает, потому что вполне соответствует тону их разговора), и наблюдает за тем, как Чонгук закатывает глаза. — Не играй со мной в игры, Тэхен, — Чонгук тычет языком в щеку — быстрым, едва уловимым движением. Тэхен весь ощетинивается, давит скептичные нотки в своем голосе: — Ты сам только этим, блять, и занимаешься. Чонгук делает еще шаг; аккуратно сложенные руки падают по швам, открывая его целиком — обнаженного, широкоплечего, сильного. — Я могу себе это позволить. Глаза Тэхена закатываются так, что он почти видит изнанку собственных век. Понимает, что мог бы несколько минут разглагольствовать о том, почему он с этим не согласен, снова раздраженно выдает: — Да пошел ты… — и замолкает — а затем, поскольку это волнует его, и поскольку идеально вписывается в разговор, если не учитывать тот факт, что он — Ким и почти не имеет рычагов давления на Чона, выплескивает, не успев отфильтровать — выплескивает со всей едкой горечью этого факта: — Тебе, выходит, можно все время целовать Джулию. Сказанное дерзко раздается в воздухе. Джулия — единственное, что, по сути, нельзя исключить из их ситуации, потому что это будет значить, что ситуация, на деле, касается только их. Джулия — чонгуков ореол, его движущий мотив, его оправдание тому, почему имя Тэхена вообще звучит в его рту как-то иначе, чем просто Ким. Джулия — не какой-то левый человек, как Богом. Джулия — сама суть. Естественная пауза тяжело повисает в напряженном пространстве между ними, едва звук этих слов окончательно отскакивает от плитки стен и пола. Чонгук наблюдает за ним, его глаза все еще сохраняют свой свирепый блеск, но лицо в основном подчинено своему обычному господину сдержанности. Сердце Тэхена бьется все громче и громче, в ушах гудит от следующего заявления: — Я прекращу, — говорит Чонгук — словно это вот так просто. В первую секунду Тэхену удается только дышать и моргать. И потом бестолково: — Чего? — Если ты не будешь целовать его, я не буду целовать ее, — отвечает — предлагает сделку. И это, вашу мать, на словах так просто — Тэхену даже кажется, что, может быть, все действительно просто, потому что Чонгук лишь обещает не прижиматься своим ртом к ее. Он не говорит, что не будет прикасаться к ней, трахать ее, ужинать, пить кофе, говорить с ней, улыбаться. Он не подразумевает, что не будет больше ее парнем — что не будет ласкать ее всеми возможными способами, до потери пульса вдалбливать в матрас, засыпать рядом с ней и с ней же рядом просыпаться. Он не произносит этого, потом что вовсе не имеет этого в виду. — Просто прекрати целоваться с ним, трогать его, прекрати, блять, на него смотреть, ты понял? Его откровенная ревность пьянит, даже если Тэхен вполне способен объяснить это тем, каким человеком Чонгук вырос. Он забывает об этом сейчас — позволяет себе наивно предположить, что дело не в недостатках Чонгука, а в нем, в Тэхене. Не отвечает «да», однако — нет; тяжело, прерывисто дышит, задает вопрос, звучащий слабо в его собственных ушах: — Значит, мне нельзя никого целовать? — Кого ты хочешь целовать? — с упрямой ожесточенностью. — Тебя. — Это срывается с губ Тэхена так естественно — всего-навсего секундная реакция. В этой исповеди нет ничего сознательного или добровольного, это — импульс, который он подавляет всякий раз, как Чонгук смотрит на него с такого расстояния, играя на их близости; всякий раз, как облизывает губы, тычет языком в щеку, всякий раз, как он, блять, дышит. Это в самом деле жалко — то, как сильно он, блять, хочет его поцеловать. Глаза Чонгука опускаются и смотрят в пол, едва это признание заполняет воздух. — Знаешь, Тэхен… — и теперь он ближе; поднимает руки, вжимает их в тэхеновы бока, и на долю секунды Тэхен забывает, как дышать, но он все равно в порядке — он в порядке, в полном, — только вот голос Чонгука понижается и становится таким же нарочито и мучительно мягким, как его прикосновение: — Мой отец сказал, мне следует избить тебя до полусмерти… — жесткость его слов теряет часть своей силы, и одновременно подчеркивается тем, с какой поразительной мягкостью он это произносит. Его глаза отрываются от пола, впечатываются прямо в глаза Тэхена, и этот мрачный взгляд — как наваждение, как воспоминание из прошлого. Его глаза блестят — сияют. — Отучить тебя целовать парней. Сердце Тэхена колотится как чумное. Одна его ладонь опускается на руку Чонгука, пальцы с силой стискивают чужое запястье. Кожа Чонгука — жаркая, горячая, обжигающая. Тон Тэхена совпадает с его, слова едва превосходят шепот: — А кто изобьет тебя за то, что ты прикасаешься ко мне? Отец Чонгука. Как известно, худший из Чонов. Тэхен может позволить себе роскошь идти по жизни, не заботясь о нем и о том, как он обращается с Чонгуком — как влияет на него. Тэхен исходит лишь из своих собственных соображений, когда решает не доводить до сведения семьи, что ему, возможно, нравится целоваться с парнями. Это то, к чему он не готов — только лишняя морока, — а кругом и так одно сплошное дерьмо, и он не хочет вешать на себя клеймо. Однако он не может даже представить себе, что делится этим — делится Богомом, — например, со своей сестрой и получает в ответ что-то кроме поддержки. Она бы не одобрила Чонгука — из-за обстоятельств, в которых он себя проявляет, но никак не из-за его пола. Но отец Чонгука считает, что за поцелуи с парнями нужно избивать до полусмерти. Интересно, что еще кажется Чону-старшему достаточно веской причиной. Тэхен смотрит на Чонгука и думает о том, бьет ли его отец — наносит ли удары как словесно, так и физически. Он смотрит на Чонгука и приходит к выводу, что, возможно, да. — Вероятно, он сам, — Чонгук пожимает плечами, сохраняя ту же слабость в своем голосе, изучает чужие черты; зрачки бегают по всему лицу Тэхена, и тот остается неподвижным, совершенно загипнотизированный блеском его глаз. — Если бы он узнал, знаешь, что бы он, наверно, сделал? — взгляд поднимается к его глазам и тут же сталкивается с ними, ожидающими. Он выделяет свой вопрос взмахом бровей, взглядом скользит по губам Тэхена и говорит уже им: — Если бы он узнал, что я прикасался к тебе, то переломал бы мне пальцы, чтобы я больше никогда не смог тебя тронуть. Наверное, он бы сломал мой член напополам, чтобы ты больше никогда меня не возбудил. Если бы он узнал… — Ну, а он не узнает, — твердо перебивает, и глаза Чонгука подлетают вверх, к его. Тэхен вдруг чувствует очень отчетливую, непонятную ему боль: та забивается в горло, прямо в гланды, так, что не сглотнуть. Желание нахлынивает на него — мятежное, бьющее как ток, — и он хочет, чтобы Чонгук прикасался к нему, хочет возбуждать его, хочет с ним всего — хочет вернуться назад во времени и сильнее насладиться вытиранием своего члена о его платок с фамильным символом. — Что? — в голосе Чонгука искреннее замешательство: оно перекрывает на секунду мягкость, хотя та остается, непривычно вросшая в черты его лица. — Он не сможет, — Тэхен выдыхает, пальцы крепче сжимают запястье Чонгука, их глаза находят друг друга с такой легкостью. — Проверь. — Язык дразнит, мажет поверх губ, набираясь храбрости, и он внутренне не осмысляет то, что говорит. Слова слетают с его губ, мешаются со вздохами: — Можешь делать со мной все, он не узнает. Пальцы Чонгука хватают его за бока, корректируя их положение — так, чтобы можно было стиснуть его крепче, основательней, — толкают его на один шаг назад, от которого спина Тэхена вжимается в кафель стены, а бедра выступают вперед, ближе к чужим рукам. Контакт безболезненный, медленный, Чонгук предлагает ему прислониться к стене, а не вынуждает силой, и Тэхен решает этому последовать; пальцы единожды стискивают запястье Чонгука, лихорадочно скользят вдоль линии предплечья вверх. Взгляд Чонгука приколачивает его к стенке, давит на него всем своим весом — проникающий, пытливый. — Он мечтает увидеть тебя всего в синяках, — произносит он, будто доверяя нечто личное, интимное в том маленьком пространстве, которое между ними остается. — Тогда оставь их на мне, — выдыхает Тэхен. Это разрешение для многого — приглашение ко многому. Чонгук может прямо сейчас причинить ему боль, может ударить его. Может оставить синяки каким угодным способом, который только сочтет нужным, потому что Тэхен не только позволяет это, но и призывает сам. И Чонгук смотрит на него с вызовом, а потом принимает приглашение — потому что и сам хочет оставить на нем синяки, пометить его всюду: так, чтобы этот Пак Богом знал, что трогать нельзя. Склоняет голову — пригинается с той самой ловкостью, с какой всю ночь уклонялся от ударов, — накрывает губами отметину, которую сам же поставил на шее Тэхена и которая уже начинает сходить. Физический контакт почему-то все равно оказывается внезапным, новым, по-особому жестоким — хотя он ласковый до невозможности, — срывает с губ Тэхена судорожный вздох; пальцы скользят к локтю Чонгука, вцепляются в него. Чонгук движется с маниакальным, лихорадочным порывом покрыть всю его кожу следами от зубов, пурпуром от не знающих пощады губ; он стискивает его пальцами, зло сминает плоть, потому что хочет по всему его телу оставить свои отпечатки. Его отец в каком-то смысле прав: он должен быть весь в синяках. Он не заслуживает такую кожу — безупречную, чистую как подвенечный наряд; не тогда, когда он сам такой несовершенный, грязный, нищий идиот, который трогает парней — целует парней: парней, которые не Чонгук. Чонгук умело трудится над кожей его шеи, метит синяками — использует свой рот, язык, подключает зубы. Терзает с профессиональным хладнокровием и знанием дела, но есть и что-то ненасытное, голодное до одури — налет какой-то похоти, — в том, как его рот похабно, жарко открывается и выдыхает ему в кожу, как влажно, широко скользит язык, как зубы царапают — дразнят, на секунду вонзаются. Тот же голод и во вздохах, которые он вырывает из Тэхена — тех, которые тот не замечает, но которые Чонгука раззадоривают, заставляют его пальцы тянуться к его талии: там, где кожа мягче, где можно стиснуть и зарыться в плоть. Тэхен должен бы отчитать его за то, что он так его помечает — уж точно не подначивать к большему и не умирать от ощущения прохладных, беспощадных губ на коже. Но зубы Чонгука приникают к его выступающей ключице, язык тычется во впадинку между косточками — прямо в удивительно изящную ямку под горлом, — и Тэхен плывет. Он болезненно четко осознает, что Чонгук отказывается целовать его так, как он того хочет. Тэхен хочет ощутить его губы на своих губах, хочет, чтобы их отдельные дыхания смешались, и один вбирал воздух другого, но Чонгук не даст ему этого, и эта мысль сопровождается таким разочарованием, которое он никогда еще не испытывал. Он никогда еще ничего такого не хотел — чего-то столь простого, как поцелуй, и настолько убийственно сложного, если учитывать, кто они и что у них общего, а что — нет. Ладони Чонгука смещаются, и Тэхену приходится ослабить хватку, опустить руки по швам. Он ненавидит то, что не может выплеснуть на него свое разочарование, но это чувство проходит, едва чужие пальцы сминают в кулаках ткань его футболки и задирают вверх, грубые ладони без особой надобности скользят по всей его коже под ней. Он поднимает руки, чтобы Чонгук мог стянуть ее с головы и небрежно отбросить на пол, и теперь он наполовину раздет — так же, как и сам Чонгук. Взгляд Чонгука поглощает его всего — захватывает полностью, облизывает кожу вдоль и поперек, теперь обнаженную. Глаза заволочены чем-то — темные, проникающие в самое его нутро, — и Тэхен вспоминает, как ненавидит их, но забывает снова тут же. Его руки везде, буквально повсюду на теле Тэхена — двигаются твердо, обжигающе, но с какой-то вынужденной плавностью; исследуют, как и в прошлый раз, когда Чонгук изучал его голую грудь, живот — такие незнакомые, неизвестные ему. Ладони Чонгука — шершавые. Грубоватые на ощупь. Касаются почти ласково, но в первую секунду они жесткие, и это необычно для того, кем он является. Богачи предпочитают, чтобы мозоли за них набивали бедняки, выполняя грязную работу. Чонгук склоняет голову, и теперь его рот на Тэхене — распахнутый, тяжелый, влажный, восхитительный. Тэхен пытается положить на него руки, инстинктивно, жадно тянется — так, словно от этого зависит его жизнь, — пытается накрыть ими его плечи, шею, до ломающихся ребер сильно хочет запустить пальцы в его волосы — ощутить, такие ли они мягкие на ощупь, как на вид. Ему не позволяют. Чонгук прекращает свои манипуляции со всей впечатляющей выдержкой, которую продемонстрировал за ночь, с легкостью перехватывает его запястья крепкими пальцами и вжимает их в стену сбоку от его головы. Из-за этого движения его тело оказывается ближе, исходящий от него жар бьет Тэхена прямо под дых — нагло вторгается в его органы чувств, — однако он дает себе об этом на секунду позабыть. Сужает глаза, совершенно растерянный — с досадой смотрит на ограничение, в которое его загнали. — Ты не прикасаешься, — инструктирует Чонгук, прерывисто дыша. Грудь Тэхена расширяется и снова опадает, быстро, шумно наполняясь воздухом. — Почему? — он скулит. Однако, к его собственному удивлению, никак Чонгуку не сопротивляется — даже когда тот отпускает его руки и снова хватает его за бока, грубо подтягивая к себе его таз. Нет, Тэхен не рассматривает даже вариант отыграться. Довольствуется скулежом, свирепым взглядом, поджимает губы наподобие обиды, но это — вся реакция, которая исходит от него, поскольку его руки остаются ровно там, где Чонгук велел им быть. — Пока — нет, — Чонгук протыкает его взглядом, который сам по себе опасно провоцирующий. Этот взгляд остается на лице Тэхена еще с какие-то пару секунд, даже когда губы Чонгука опускаются и вновь клеймят своим прикосновением, выцеловывают кожу. Чонгук прихватывает губами его плечо, выемку под ключицей, попутно оставляя синяки и стискивая пальцами. Он оставляет на его груди отметины, подтягивает тело Тэхена к себе тонкими, но мощными движениями рук, заставляет выгнуть таз ему навстречу, и вот они почти соприкасаются, а уже через секунду снова нет. Бедра Тэхена остервенело ищут, жаждут этого тепла — тепла его тела, — когда Чонгук накрывает его кожу ртом. Кровь закипает от обещания в этом «пока», от намека в неозвученном «потом», и он думает о том, может ли наркотический кайф сравниться с крышесносным возбуждением, которое он сейчас испытывает — и он в этом сомневается. Язык Чонгука кружит вокруг его соска, выбивая из него протяжный вздох. Это так излишне — там ему не нанести синяк, не поставить метку. И все равно его язык играется с соском Тэхена, зубы прихватывают затвердевшую горошину, пальцы подбираются к впадинам ребер, оглаживают, будто желая с ними срастись, и Тэхен ощущает прохладу его кольца в контрасте с разрушающим жаром его прикосновения. Тэхен так далеко зашел — и, возможно, Чонгук тоже, и, кажется, он это осознает. Может, это тревожит его, как-то изнутри влияет на него. Может, до него доходит, насколько ни к чему теребить его сосок зубами — может, Тэхен слишком отчетливо стонет, и это приводит его в чувство. Он себя пересиливает. Выпрямляется, отпускает хватку, и глаза Тэхена распахиваются чересчур широко — уязвимые, вопрошающие. В них мерцает что-то влажное — под прядями спутанных волос, — отчего они блестят, как и его припухшие губы. Тэхена потрясает, насколько в этой комнате чертовски холодно. — Я пойду, — заявляет Чонгук, и это выходит натянуто. С каким-то напрягом. Он говорит так, словно на деле не хочет, и Тэхен цепляется за это, даже осознавая опасность того, что это лишь мираж его затуманенного разума, пропитанного физической, свойственной человеку жаждой. — Почему? — спрашивает — ужасается нотке невольной паники, которая проступает в его тоне. Голая правда в том, что он не хочет, чтобы Чонгук уходил — не сейчас, когда он так твердеет из-за него, заводится из-за него, и когда перспектива его ухода сопряжена с определенным унижением, с которым сталкиваться он не хочет. Язык Чонгука, который до этих пор с таким пылом исследовал каждый дюйм его туловища, проходится вдоль губ. Он склоняет голову. Глаза еще прикованы к Тэхену, изучают нанесенный им ущерб: начинающие проявляться синяки, редкие дуги зубов, блестящую слюну. Он молится про себя, чтобы это выглядело отталкивающе — хоть в какой-то степени, — но это лишь заставляет его хотеть большего. — Я люблю трахаться после боя, — Чонгук отвечает — оправдывается. Он должен убраться отсюда, пока снова не наделал глупостей. Тэхен вздыхает — раз, второй. Крылья его носа раздуваются, и есть какой-то скрытый гнев, но в основном — наглая, развратная решимость, когда он делает паузу, а затем предлагает громко и четко: — Тогда трахни меня. Он думал об этом — думал с тех самых пор, как Чонгук сказал ему, что он бы выглядел красивее, если бы нагнулся, и как начал целовать парней, и в конечном счете ему стало любопытно. Он думал о том, каково это, когда тебя имеют, каково ощущать кого-то внутри, и, говоря совсем откровенно, каково ощущать внутри Чонгука. Когда он так открыто предлагает себя теперь, это не подкреплено рациональным любопытством и его рассуждением о том, что надо бы исследовать собственную сексуальность. Нет, эти слова выходят чисто потому, что он хочет, чтобы Чонгук его трахнул. Странное желание — учитывая, что он даже не знает, какой смысл то в себе несет, а еще есть вероятность, что ему будет больно, что это повлечет за собой ряд последствий и что желание этого связано с ревностью к кому-то, кого он даже не знает. Однако в эту самую секунду он не способен вполне это осознать — знает лишь, что хочет этого, и что это, наверное, и есть похоть, и в ней — причина этой роковой ошибки, этого опасного греха. Чонгук моргает. Его сердце пропускает удар, блядский член дергается, и он не может понять, является ли это какой-то сраной, нездоровой шуткой, поэтому все, что он может ответить, это: — Что? Тэхен осторожен. Он касается его талии сбоку — лишь слегка, лишь для того, чтобы дать себе опору и выставить таз вперед так, как Чонгук до этого держал его. Он ощущал его жар, он прекрасно знает, что Чонгука вело — как и его, — и он хочет ему напомнить. — Трахни меня, Чонгук, — теперь тише, мягче. Находит глаза Чонгука своими, прикусывает нижнюю губу, добавляет почти бессознательно: — Я прошу. Это — шепот, и Чонгук не знает, то ли дело в нем, то ли в том, как он произносит его имя (и в том, что это с ним делает), но что-то внутри него щелкает, ломается, и он проигрывает этот бой с самим собой — бой, который он не знал, что вел. — Блять. — Слово задушенно срывается с губ, горячее и убедительное, и все потеряно — он потерян. Его ладони снова находят чужие бока, разворачивают Тэхена лицом к стене. Чонгук крепко обхватывает его, вдавливает в кафель, зажимает его руки между плиткой и собственным телом, когда Тэхен их поднимает будто бы в попытке защититься. Тэхен рычит, матерится в голос. Нет ни капли мягкого в том, как Чонгук обращается с ним теперь: слепая ярость и досада, которые обычно сопровождают его прикосновение, сейчас так подчеркнуты. Это напоминает Тэхену о том, что каждый раз, как он даже просто смотрит на него с намеком, Чонгук идет против стольких вещей, и от этого он чувствует себя желанным — в столь порочном и запретном смысле. Его хотят, и он хочет тоже. И сейчас это случится; боль от столкновения со стеной прошивает тело вместе с удовлетворением от осознания этого факта. Они будут трахаться. Тэхен никогда в своей жизни не был на свидании, следовательно, у него никогда прежде не было секса, который имел бы значение (у него в целом-то было не так много секса) в каком-то ином смысле помимо физического удовольствия — по другой причине помимо того, что удовлетворял определенные потребности. Он уверяет себя, что этот раз не станет каким-то особенным, хотя знает, что это не так. Он знает, что будет думать об этом после того, как все будет кончено, но все равно предлагает себя, потому что хочет этого и потому что определенно не хочет, чтобы Чонгук пошел к кому-то еще. С рациональной точки зрения он понимает, что, к кому бы Чонгук ни пошел этой ночью, он все равно этого кого-то не запомнит, но все равно эгоистично хочет его целиком себе — хотя бы на эту ночь. Тэхен знает, что большего Чонгук ему не даст, что это просто секс. Просто физика. Он знает и то, что тот спит с людьми помимо Джулии, а потом возвращается к ней — всегда. Догадывается, что она в курсе этого — все в курсе. Все, на что Тэхен может надеяться — что он слегка отличается от остальных в глазах Чонгука, что запомнится, и понимает: так оно и будет, потому что Тэхен — парень. Чонгук вжимается в Тэхена сзади, упивается тем, как ощущается его задница — идеально упругая, круглая, такая мягкая и подходящая ему. Приникает к ней бедрами, нагло елозит поверх, чтобы Тэхен мог почувствовать его: его всего. Позволяет себе насладиться ощущением того, как она упирается в его член. Это просто зад, напоминает себе Чонгук. Он возбужден, потому что бои всегда заводят его; он всегда после них трахается — всегда с кем-то, кто не Джулия, потому что она никогда не приходит на ринг, — и этот раз ничем не отличается. Этот раз не какой-то особенный. Дело вовсе не в том, что Чонгук не в силах противиться, когда Тэхен с такой готовностью предлагает себя — просто потому, что он и не пытается противиться. А в чем смысл? У него стоит. У Чонгука стоит, а от того, как Тэхен в него толкается, стоит еще сильнее. Руки скользят к чужой ширинке, расстегивают пуговицу, он спускает с задницы Тэхена джинсы. Джинсовая ткань грубая и плотная, мешает ему полностью почувствовать его, и он хочет, блять, от нее избавиться. Тэхен хватает воздух ртом, когда он прижимается к нему теперь — когда трется всей длиной через ткань его белья, — и Чонгук вдруг ощущает теплую мягкость его тела; боксерские шорты не дают простора для воображения, и это будоражит так, что он хочет умереть. Он просто очень хочет его трахнуть — безумно хочет стянуть с него трусы, вставить в него свой член и выебать так, чтобы искры из глаз полетели: потому что он того заслуживает, потому что так его заводит. За то, как попросил трахнуть его этим распахнутым ртом — глядя на него этими блестящими глазами, такими обманчиво невинными, до трясучки эротичными, манящими. Такими красивыми. Ему интересно, насколько Тэхену будет больно, если он так и сделает — будет ли молить его остановиться, или стерпит, примет все только ради того, чтобы Чонгук его трахнул. — Открой рот, — говорит Чонгук — смотрит помутневшими, тяжелыми глазами, когда тот прислоняется щекой к стене и следует его словам. Его профиль так красив — даже прижатый к плитке, — и он осмеливается поддерживать зрительный контакт, размыкая губы, и из-за этого Чонгук судорожно выдыхает, подается к нему бедрами и смотрит, как он кривится, как меняется в лице. До боли сильно стискивает пальцами одной руки мягкую плоть его талии, другую поднимает, сует два пальца в его ожидающий рот. Семейное кольцо отдается холодом на губе Тэхена. — Увлажни хорошенько, красивый мальчик. Тэхен стонет в его пальцы, смыкает губы вокруг них плотным кольцом и пытается сделать, как велено — ради самого себя. Он осознает, что ему будет больно, но он слишком далеко зашел, чтобы беспокоиться об этом; его член набух и восхитительно, мучительно упирается в кафельную плитку, куда Чонгук так основательно его зажал. Его тело прислоняется к Тэхену с предложением — с обещанием, — его сердце громыхает, разнося кипящую как лаву кровь. Он не может припомнить, чтобы секс когда-либо сопровождался такой прелюдией — таким накалом, таким возбуждением. Он толкается в Чонгука, облизывает его пальцы и не сводит с него глаз ни на секунду. Отвести взгляд кажется невозможным. Он загипнотизирован. Чонгук как будто в трансе. Он не хочет отрывать глаза от Тэхена — нажимает пальцами на его язык, под ним, хочет, чтобы выделилось как можно больше слюны. Он никогда не делал этого без естественной женской смазки и испытывает некоторый дискомфорт от мысли, что причинит Тэхену боль — но вместе с тем он этим упивается, потому что вспоминает, что изначально именно этого и хотел. Разве его дражайший папаша не будет им ахуеть как горд? Пальцы по ощущениям достаточно влажные, но он знает: слюна быстро высыхает. Вынимает их изо рта Тэхена — губы остаются приоткрытыми, похабными, и он, блять, хочет засадить ему до упора. На секунду отпускает его талию, стягивает вниз белье Тэхена; глаза невольно опускаются, оглядывая вдруг открывшуюся его взгляду кожу — округлость задницы, так предсказуемо, но так до жути совершенную. Тэхен наблюдает, с какой тщательностью Чонгук изучает каждый его дюйм, проглатывает нервный ком, что стягивает горло. В том, как он смотрит на него, вбирая каждый миллиметр тела, нет ни капли осуждения — но зато есть напряженность, от которой кожа Тэхена воспламеняется, а сердце грохочет. Он быстро двигает пальцами, ощупывает его, и Тэхен жмурится, вжимаясь лбом в холодный кафель, делает глубокий вдох. Он сможет это вынести. Кончик одного пальца проталкивается внутрь, и он ожидает небольшой дискомфорт из-за того, что его растягивают. Он не ожидает услышать голос Чонгука — твердый, требовательный, хриплый и жесткий. Его голос грубый — сбросил, как вторую кожу, всю свою мягкость и заменил ее суровостью, — но смысл его слов совсем иной: — Скажи мне, если будет больно, Тэхен, — Тэхен сглатывает, мычит, когда палец входит до костяшки. — Ладно? Он осторожный, медленный, но вместе с тем нетерпеливый и жадный — привыкший брать, когда захочет, а сейчас он хочет, так отчаянно, невыносимо хочет. Вставляет в него целый палец — смотрит, как чужие бедра крупно вздрагивают от этого движения. Тэхен — тесный, восхитительно узкий и горячий, и Чонгук чувствует, как его собственный член дергается; его терпение на исходе, а Тэхен ему не отвечает. — Слышишь меня, Тэ? — Тэ. Это срывается с губ так легко — чересчур легко, — но он решает на этом не зацикливаться, потому что в данную секунду его палец внутри Тэхена. Тот по-прежнему молчит — лишь дрожит от малейшего фрикции, — и это так ужасно бесит. Чонгук ведет вторым увлажненным пальцем по краю, проникает им внутрь и смотрит, как тот извивается; мысленно купается в его вздохах, в том, как сильно он хмурит брови, лицом зарываясь в плитку стены. — Блять… — Чонгук рычит, и Тэхен кусает губы так, что те белеют. — Так ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Жизнь настолько тебя поимела? Второй палец полностью проскальзывает внутрь, и Тэхен задыхается. — Нет, — и, ох, теперь он говорит — натянуто и вымученно, и, быть может, секунду назад он просто не мог выдавить ответ, но теперь он может. Ловит воздух ртом, шумно выдыхает. — Ты поимел… — заканчивает, и пальцы Чонгука толкаются в него, почти наказывая. Тэхен вполне искренен. Его жизнь — помимо отдельных случайных краж — была тихой и спокойной гаванью до того, как в ней появился Чонгук. В ней не было ничего сомнительного, а теперь в ней сомнительно все. Он пришел и все испортил — испортил его. И это явно повод спросить себя, какого хера он вообще делает. Насаживается на эти пальцы: насаживается на них, потому что они растягивают его изнутри и ощущаются очень странно, погружаясь глубже в его тело, но странно — не в смысле неправильно, нет, а в том смысле, что он хочет больше, и это пробуждает его любопытство. Это сложное ощущение, оно захватывает все его внимание — как всякий раз и сам Чонгук. Он забывает обо всем другом и просто концентрируется на нем — на его опаляющем присутствии сзади, на длине его члена, который теперь упирается ему в зад. Он хочет почувствовать больше — больше Чонгука. Чонгук на обвинение Тэхена ничего не отвечает — лишь проталкивает пальцы внутрь сильнее. Исследует его реакцию, пока двигается в нем, он ведь никогда не делал этого с мужчиной. Он хочет, чтобы Тэхен жил с тем фактом, что Чонгук сделал ему приятно — чтобы и дальше его хотел, — поэтому стремится угодить: сжимает фаланги и надавливает. Бедра Тэхена судорожно дергаются, с губ срывается звук, он ругается вслух, и в эту секунду Чонгук снова нажимает на него и смотрит, как тот стискивает кулаки, как зубы обнажаются, и Тэхен вгрызается ими в рот. Удовлетворение от этого зрелища — от вида этого скрываемого удовольствия — накрывает Чонгука с головой; губы кривятся в ухмылке, глаза сужаются, но остаются прикованы к Тэхену, пока он его разрабатывает. Он все еще узкий до невозможности. Чонгук вынимает пальцы, и, когда Тэхен скулит, ухмылка становится шире. Подносит третий палец к его рту. — Открой. Тэхен облизывает его палец со всей тщательностью, на которую только способен, поднимает на него глаза — похотливые, красивые, такие, что тут же сбивают с лица Чонгука ухмылку, и он не дает ему опомниться: проникает внутрь сразу тремя пальцами. Растягивает его, целит сгибом фаланги в ту самую область, от которой он стонет. Тянется в карман, выуживает презерватив, припасенный для случайной девушки на ночь — ощущает облегчение, когда видит, что он с дополнительной смазкой, потому что ему не всегда охота заморачиваться. Разрабатывать Тэхена — совсем другое дело; его радует на собственном опыте заставлять его извиваться — видеть, как он изо всех сил старается не стонать и как с треском проваливается в попытке скрыть тот факт, что он этим наслаждается. Стояк у Чонгука такой, что становится больно. — Готов, красивый мальчик? — глаза Тэхена приоткрываются, блуждают по всему его лицу. Он разжимает губы, чтобы ответить — съязвить: — Не думал, что ты из тех, кто спрашивает. У Чонгука сводит челюсть; он высовывает пальцы, давит на его спину, заставляя прижаться к плитке и упереться о нее ладонями, хватает его за бедра. — Сочту за гребаное «да», — рычит, подносит губы к его уху — так, чтобы тот прочувствовал, — и Тэхена прошибает дрожь. Он спускает шорты — ровно настолько, чтобы достать член, — рвет упаковку зубами и засовывает ту в карман, растягивает резинку по всей длине. Такое облегчение — чувствовать свой член снаружи; он болезненно твердый и ноет. Чонгук гладит себя одной другой, другой крепко стискивает талию Тэхена. Тянет его на себя — так, что Тэхен выгибает спину и выставляет задницу вперед. Он стоит, согнувшись. Линия позвоночника изгибается с каким-то особым изяществом, и на одну тупую, совершенно абсурдную секунду Чонгук жалеет, что трахает его в душевой клуба, откуда вскоре придется уйти. Иисусе, его уже, наверно, ищут, но он не хочет торопиться — хочет заниматься этим столько, сколько позволяют обстоятельства. Нет ничего логичнее того факта, что он трахает его здесь, сейчас. Нет какого-то другого основания находиться рядом с ним, нет другой причины. Это — стечение обстоятельств, а никак не то, что они оба намеренно друг друга ищут. Они не могут этого искать. Он делает глубокий, рваный вдох и проникает в него. Зубы Тэхена стиснуты, глаза плотно зажмурены. Он шипит от ощущений; эта боль напоминает ожог. Его растягивают изнутри: это некомфортно, но и вполовину не так плохо, как он ожидает, и он терпит. Чонгук медлит, осторожничает, и какая-то часть Тэхена хочет сказать ему, чтобы начал уже двигаться и трахнул его, а другая благодарна за то, что он так внимателен к тому, насколько это может быть больно. Он так хорошо заполняет его, и Тэхен вдруг понимает, что ему нравится ощущение этой заполненности. Это приходит не сразу — сперва медленно, а потом внезапно, — и он в этом купается, тонет в этих ощущениях. По коже проходит электрический разряд, сердце бушует, а Чонгук такой горячий. Тэхен дрожит от каждого прикосновения и давит в себе безумно нелепое желание умолять Чонгука двигаться. И он так и делает — двигается. Поначалу входит в него медленно — осторожно, давая попривыкнуть, — и это очень контрастирует с тем, как его пальцы вцепляются в него, грубо стискивают таз и контролируют, подстраивают так, как надо, и Тэхен почти уверен, что следы от его пальцев отпечатаются на его коже, и это приводит его в восторг. Он дорожит каждой меткой — всем, что запирает пережитый опыт в материальную память, в физическое доказательство, которое он никогда не сможет забыть. Но и Чонгук забыть не сможет тоже то, как он раскрасил его шею. Его пальцы накрывают тазовые косточки, он рычит, толкается вперед, заставляя тело Тэхена по инерции толкнуться тоже. Тот стонет в кафельную стену, вжимает в нее лоб. Он бы очень хотел наблюдать за Чонгуком — пытается повернуть голову и хотя бы мельком на него взглянуть, — но следующее движение оказывается чуть сильнее, и, хотя Чонгук все еще входит в него не полностью, Тэхену трудно держать глаза открытыми. Дыхание Чонгука дразнит кожу его уха, и Тэхен достигает предела. Он наполняет его — Тэхен чувствует его бедра своей задницей — и говорит ему, низко и хрипло: — Каково это? Черты лица Тэхена кривятся. Он старается восстановить дыхание, проваливается и выдавливает: — Больно… Чонгук отводит бедра, снова подается ими вперед. — Хорошо. — Ты хочешь… ох… — он делает паузу, пытается взять себя в руки, пока Чонгук набирается уверенности и движется внутри него; это так незнакомо — так приятно, и он не может уложить это в уме: уложить тот факт, что Чонгук его трахает: — Хочешь причинить мне боль? Его бедра не останавливаются — только набирают темп. — Я хочу уничтожить тебя, — признается Чонгук с новым жестоким толчком. Зубы Тэхена терзают губу, вонзаясь в нее сильнее, но почти сразу отпускают; он поворачивает голову и умудряется открыть глаза — на долю секунды, но этого хватает, чтобы выхватить расфокусированный, потемневший от похоти взгляд Чонгука и выговорить: — Тогда тебе придется постараться сильнее… — Чонгуку в самом деле придется, потому что — да, Тэхену больно, но эта боль пьянит. Чонгук рычит — и действительно старается сильнее, двигается жестче, отпускает все тормоза и трахает его с самозабвением: ровно так, как жаждет. Он забывает, как это больно — вколачивается в него безжалостно, бездумно, а Тэхен от этого стонет. Может, жизнь и правда его поимела. А, может, и правда поимел Чонгук, потому что Тэхен следует за этим ощущением — подается навстречу его пальцам, что оставляют синяки, и издает те самые сумасшедшие звуки: потерянные, неконтролируемые, прекрасные до одури. Его голос глубокий — куда глубже, чем у Чонгука; это голос мужчины, но он восхитителен. Тэхен удивлен тому, как легко ему потеряться в ощущении чего-то, что его мозг всегда воспринимал как что-то слегка для него неестественное. Сама мысль о том, чтобы трахаться с парнем, с рациональной точки зрения должна унижать его мужское достоинство, но теперь, когда это происходит, это кажется настолько правильным. Чонгук целенаправленно вращает бедрами, пытаясь нащупать конкретное место — впечатляюще быстро находит и сосредотачивается на нем, — а Тэхен спрашивает себя, почему вообще когда-то занимался сексом каким-то иным образом. — Блять… — Чонгук хрипло стонет, его губы прямо у его затылка. Тэхен хочет снова их ощутить — скучает по ним, — но не собирается доставить ему радость, признавшись в этом. — Ты такой узкий. Кожа Тэхена вспыхивает, покрывается краской. Это звучит как похвала — она разжигает в нем что-то теплое, набухающее словно шар в желудке, и он выдыхает: — Внутри меня еще никто не был… Чонгук рычит — прижимается лбом к тэхенову затылку, и, пусть это длится лишь секунду перед тем, как он снова выпрямляется, но все же это происходит. Пальцы беспорядочно скользят вверх-вниз — вдоль бедер, талии. Стискивают и сминают. Да, внутри него не было никого другого, и он никого другого и не хочет — только не так. Чонгук такой старательный. Он так хорош. Он — настоящая заноза в заднице, но такой приятный, а еще та боль почти ушла. Это столь ошеломляющее ощущение — когда тебя трахают; такое настоящее, первобытное, всеобъемлющее. Звуки, которые выдают Тэхена с потрохами, неподвластны его контролю. Он утратил его — наверняка утратил, раз он в таком положении. Сохраняет только видимость контроля — только жалкое подобие, — и она пересиливает его страстное желание взглянуть на Чонгука, попытаться поцеловать его — чего, он знает, тот не позволит. Чонгук размашисто двигает тазом, заставляет его нагнуться до предела, и Тэхен отрывает лоб от стены, опираясь о нее теперь предплечьями. Его втрахивают в кафель; чужая рука тянется, сжимает его член в кулак у основания, пальцы скользят по всей длине, дрочат ему, и Господь, как же Чонгук внимателен. Тэхен весь изводится, хнычет. — Чнгк… — имя, что слетает с его губ, искаженное, но достаточно характерное — вызывает у его обладателя стон и провоцирует толчок, который выбивается из ритма. Тэхену нравится тот факт, что он так действует на него, будучи настолько полностью разбитым сам. Будет справедливо, если Чонгук тоже себя потеряет. — Нгх, Чонгук… Его умелая рука быстро двигается вдоль него, палец теребит головку, ладонь оглаживает вены. Одного этого, блять, достаточно, чтобы вытрясти из Тэхена душу, но сочетание всего происходящего способно уничтожить. Ладони лихорадочно хватаются за стену, кулаки сжимаются — сжимается он сам, — и Чонгук от этого стонет, и этот звук такой фантастический. — Чонгук, я вот-вот… — Кончи для меня, — на выдохе. И Тэхен кончает. Оргазм буквально вырывают из него — вырывают старания заботливой руки Чонгука, вращение его умелых бедер. Он кончает — так обильно, чуть ли не до слепоты. Он переполнен ощущениями, совершенно оглушен, в один момент всем телом напрягается, а уже в другой освобождается. Он кончает на плитку стены, и Чонгук все это время его трахает. Он трахает его сильнее, быстрее, вдумчивее, и Тэхен принимает это, зажмурившись и почти оцепенев. Чонгук трахает его, пока не кончает тоже — кончает со стоном, в последний раз подается к нему бедрами. Он хватает Тэхена, с силой обездвиживает и вбивается в его тело, пока не упирается толчком, который истощает его, и изливается в презервативв. Тишина, которая наполняет их уставшие, сбитые дыхания, падает на них всей своей свинцовой тяжестью. Тэхен держит глаза закрытыми, жмется лбом к стене, пытаясь, блять, собрать себя по кускам, пока Чонгук выскальзывает из него. Едва слышно стонет из-за резкой пустоты. Когда тот из него выходит, ощущает боль. Чужие пальцы отпускают его таз спустя слишком долгую секунду, а потом прикосновение исчезает вообще. Тэхен сглатывает. Заставляет себя открыть глаза и выпрямиться, столкнуться с этим лицом к лицу. Он не торопится с этим — дает себе какие-то пару секунд на то, чтобы сморгнуть слезы, выступившие в уголках глаз от полноты ощущений. Выжидает столько, сколько ему кажется необходимым, чтобы встать и при этом не поморщиться, — и все равно кривится, когда выпрямляется. Чонгук стоит, повернувшись к нему боком, и Тэхен тоже встает боком к нему; он с чрезмерной концентрацией завязывает шорты, грудь вздымается и опускается — вверх-вниз, прерывисто и тяжело из-за того, что только что произошло. Его кожа блестит. Тэхен чуть горбится, застегивает пуговицу джинсов. Наклоняется, попутно морщась, подбирает с пола футболку и скользит в нее. Запускает руку в волосы, надеется, что это чуть приведет их в порядок. Старательно дышит. — Мне, наверное, пора идти, — говорит он. — Тебе пора, да, — отчеканивает Чонгук еще до того, как тот успевает закончить, и Тэхен убеждает себя, что ничего и не ждал, но все равно ощущает себя подавленным. Его горло сжимается. Он кивает. Все это так чертовски сложно. Наверное, ему и впрямь пора идти. Богом, Чимин и Бэкхен — они ждут его, и он молится, чтобы на ринге было достаточно тускло, чтобы скрыть метки хотя бы на эту ночь, пока он не разберется со всем этим дерьмом. Ему со стольким дерьмом предстоит разобраться. Тэхену приходится предпринять усилие, чтобы оторвать глаза от профиля Чонгука, но он справляется. — Верно, — соглашается. Колеблется — дает Чонгуку шанс сказать хоть что-то, — но тот этого не делает, даже на него не смотрит. — Верно, — повторяет он, а потом движется к двери. Выходит. Он не видит, но теперь Чонгук смотрит — наблюдает за тем, как он проворачивает замок, исчезает и захлопывает за собою дверь, и Чонгук наконец-то может вдохнуть. Делает такой глубокий, мощный вдох, что ощущает резь в легких — втягивает щеки. Зарывается пальцами в волосы, порывисто шагает под душ, попутно глядя в пол. Поворачивает кран, под которым они трахались, направляет струю воды так, чтобы она смыла сперму Тэхена — включает также ближайший кран, а потом и тот, что рядом со вторым, и под третий позволяет себе встать, даже не снимая шорт. Он включает холодную воду, убеждается, что та ледяная, ступает под нее — позволяет напору воды ударить в него, задирает голову, тянет за пряди. Тщательно трет себя, моет, но не может — просто не может это смыть. И пусть Тэхен ушел, он все так же не может нормально дышать, хоть и пытается. Когда Чонгук с кем-то трахается — с кем-то, кто не Джулия, — эти люди не имеют значения. Они безликие. Тэхен — не безликий. У него есть лицо, и оно прекрасно, и оно въелось в память Чонгука в неразрывной связке с абсолютной ненавистью. Может, он и трахнул Тэхена в задницу, но никто не может быть в большей заднице, чем Чонгук.