Сегодня будет солнечно

Чонгук отчетливо припоминает, что ночные озоновские афтерпати, проходящие на крыше особняка Минов, раньше нравились ему куда больше, чем теперь. Этой ночью он налегает на нюхательный табак Юнги и — чисто в оздоровительных целях — склоняется над барной стойкой. Обычно он спокоен относительно того, что все поверхности пентхауса тщательно вымыты и вполне пригодны, чтобы снюхивать с них дорожки, но не уверен, что Ким Джиу такая же чистюля, привыкшая к необходимости все постоянно оттирать и чистить, какой была предыдущая домработница Юнги. Однако в такие ночи, как эта, помещение и так достаточно загажено людьми, чтобы Чонгук еще переживал за грязные столы — так что он прибирает к рукам его элитный заказной табак и делает дорожки на подносе для снюхивания. Втягивает носом все, что может, выпрямляется и откидывает голову назад, изгибает шею. Сует палец в ноздрю — щиплет, — но это, по сути, херня; вытирает остатки порошка, который собирается по краям подноса (потому что его руки чуть трясутся, и он не все вдохнул), трубочка в его пальцах подрагивает. Со вздохом опускает голову и заявляет Хосоку, который почему-то крутится вокруг него последние пару часов (Чонгук старается не показывать, что его это бесит) с жадной решимостью: — Хочу найти какую-нибудь девочку, — он протягивает руку к барной стойке, опускает на нее кулак. Музыка здесь тише, чем в Озоне, но он все равно говорит так, будто она так же мощно ревет на фоне. У него в ушах гудит. — И хочу выебать ее по самые гланды, — объявляет. Очень усиленно о чем-то размышляет про себя, а потом смотрит прямо в потускневшее лицо Хосока. — А знаешь? — небольшая пауза. — Хочу найти двух — меня сегодня тянет на тройничок. Хосок склоняет голову, поднимает руку и хлопает Чонгука по плечу. — Притормози, малыш, ты уже снюхал больше, чем Юнги. Чонгук громко фыркает — так, что все лицо презрительно кривится, — стряхивает с себя руку, поведя обоими плечами (потому что не способен в данную минуту двинуть только одним). Потом снова ими ведет: просто это приятно. — Да Юнги кокс даже не любит… — отвечает, несколько раз тычет пальцем в поверхность барной стойки. — К чему ты клонишь, хён? — Я к тому клоню, Чонгук, что такими темпами ты вырубишься к чертям и жестко отымеешь разве что мои нервы. Чонгук проводит рукой по волосам — раз, второй, просто, чтобы чем-то занять свои конечности. Он чувствует себя ужасно взбудораженным. — Я не прошу тебя со мной возиться, Хоби, — лишь едва сквозь зубы. Он бы вложил в это куда больше себя, но челюсть болит, если ее сжать, и во рту онемело. — Ты бы и не попросил, — отзывается Хосок. — Но возился бы со мной, будь ты на моем месте. Он не вполне знает, что на это ответить — не хочет отрицать, но и подтверждать не собирается, — так что хранит молчание; пальцы стучат по поверхности бара в том же быстром темпе, в каком его сердце долбит о грудную клетку — ну или, во всяком случае, так ему кажется. Хосок вздыхает, отворачивает голову и оглядывается, перед этим не забыв красноречиво закатить глаза; взгляд сосредотачивается на обилии людей, толпящихся в пентхаусе Юнги. — Как на счет нее? — тычет подбородком в сторону какой-то девушки, которая довольно демонстративно строит Чонгуку глазки; Хосок прикидывает, что Чон даже в таком состоянии сможет заставить ее делать то, что он захочет. Чонгук переводит взгляд на девушку, о которой говорит Хосок, сталкивается с ее собственным и тут же видит ее поразительно белые зубы, по которым она скользит языком. Отводит глаза. — Нет. Хосок выгибает бровь. — Нет? — Чонгук кивает раз, а потом продолжает кивать, отчего голова чуть трясется — ловит себя на этом и останавливается. — Она же в отличной форме. — Она низкая, — выделяет Чонгук. Наблюдает за постукиванием своих пальцев. Хосок морщит нос. — С каких пор тебе на это не насрать? Вдруг она тугая, твою мать. Чонгук стонет, зарывается пальцами в волосы спереди и закручивает прядь — тянет за нее, чтобы проверить, какие будут ощущения. — Не рифмуй, хен. У меня от этого башка болит… — Чонгук… — Сейчас — вот прям с этого момента — мне не насрать. Я хочу рыжую. Брови Хосока скептично выгибаются на сморщенном лбу. — Рыжую? — Ага, — Чонгук кивает. Его ноги чуть трясутся — колени то сходятся, то снова расходятся в стороны. — Хочу кого-то трахнуть, кого-то с рыжими волосами — девушку… — с поспешной убежденностью. — А еще хочу шот. — Едва в нем зарождается эта мысль, как он поднимает руку, щелкает пальцами, и через пару секунд перед ним оказывается рюмка; глаза уставшего бармена скользят по нему меньше доли секунды. Выбрать именно эту поверхность — именно барную стойку, — чтобы разместить на ней поднос для снюхивания — затея, конечно, гениальная, думает он. Чонгук хватает рюмку, запрокидывает голову и заливает жидкость себе в горло. Некоторое ее количество течет по языку, прежде чем он проглатывает — смакует обжигающий вкус; только вот его вкусовые рецепторы потеряли чувствительность и онемели, и он ощущает горячительный эффект алкоголя лишь тогда, когда тот оседает где-то у него в груди. Тыльной стороной запястья вытирает рот. — Здесь нет никого с рыжими волосами, Чонгук. — Ну и ладно, — Чонгук огрызается. Огрызается — капризничает, — но зато ему заебись. Все его тело покалывает, пальцы дрожат, и ему это кажется чуть ли не восхитительным, хотя его мысли носятся — прыг-прыг-прыг — с какой-то сумасшедшей скоростью под сотню миль в час, и он не может их уловить. — Тогда кого-то с классным задом, — настаивает. Да, это обязательное условие для сегодняшней ночи. — Круглым и сочным. — Как скажешь, — кивает Хосок. — Ты вообще видел, какая у Джулии тощая задница? Господь, там буквально подержаться не за что! Я хочу что-то щупать, понимаешь? Я хочу, чтобы… Чтобы… — чтобы что он сформулирует позже, клянется себе в этом. — Да, но ведь это Джулия, — Хосок подчеркивает так, будто это что-то значит — будто это значит все. Чонгук хмурится. — Ну а я — Чонгук, — парирует. — А ты — Хосок-хён. И я хочу трахать кого-то с классным задом. Он говорит об этом, продолжает повторять, но никто, блять, не хорош достаточно, ни одна задница этой ночью не привлекает его внимание — а оно, его внимание, повсюду; так что он твердит это Хосоку всю ночь напролет, а потом отключается в одном из шезлонгов Юнги, и тот на всякий случай надевает на него солнцезащитные очки, наносит крем от загара, а потом наносит его на себя и ложится рядом.

***

Звук вызывает в Тэхене смутное беспокойство и заставляет чисто рефлекторно захватить длинный зонт по пути к входной двери, к которой он опасливо крадется, потому что а) никто не входил через их парадную дверь по меньшей мере последние пару лет и б) никто не стучал, прежде чем войти. Не то чтобы звуки, издаваемые дверью, были настоящим стуком — они куда ближе к понятию «барабанный бой»: быстрый, непрерывный по шаткой поверхности деревянной двери Кимов — той самой, из-за которой им зимой бывает холодно, а летом — жарко. Характер этого звука лишь ускоряет его и без того учащенное сердцебиение, а ведь еще минуту назад он пытался вдоволь насладиться всеми удобствами пустого дома и — все еще в рабочей форме, но уже без ремня, носков и галстука, — играл на диване в видеоигры, предположительно купленные для Вуджина. Едва он открывает дверь и чуть отступает назад с зонтиком наготове, как его сердце делает кульбит и окончательно слетает с катушек. Он так и застывает в этой позе, бегло мажет взглядом по гостю — во второй раз, в третий, — и все равно ощущает нелепую потребность протереть глаза, как в каком-то сраном мультике, чтобы проверить, реальность ли это, или он просто переиграл в видеоигры, и у него уже галлюцинации. Потому что Чон Чонгук никак не может стоять у его двери. Тэхен, если бы ему пришлось делать ставки, вполне уверенно рискнул бы предположить, что Чонгук даже не слышал о районе, в котором он живет — не говоря уже о том, чтобы наведываться временами в гости. Тэхен молча пялится — ошалевший, широко распахнув глаза и приоткрыв губы, словно Чон — какое-то видение: а он наверняка видение и есть, потому что представитель Чонов счел бы даже воздух в этом районе слишком недостойным, чтобы им дышать, а землю — слишком грязной, чтобы ходить по ней в туфлях от Louis Vuitton. Однако некто, поразительно похожий на Чонгука, опирается рукой о косяк его двери и выглядит при этом до одури расслабленным и безмятежным. Он одет как Чонгук — всю одежду маркируют названия брендов, — и от него исходит тот же вайб, а еще он так же пахнет, и Тэхен — пусть он не хочет это признавать, — узнает этот запах, потому что тот до боли четко высечен в его памяти — привязан к случаям, к моментам, о которых он не может позволить себе думать. Глаза этого парня скользят по всему его, Тэхена, телу из-под скептично изогнутых бровей, пока тот стоит, вытянув перед собою зонтик с ярко выраженным замешательством на лице, и Тэхен чувствует, как его сердце начинает трепетать очень знакомым образом, провоцировать который может лишь Чонгук. Он выпрямляется. — Могу я войти? — он и звучит как он. Тэхен догадывается, что вполне красноречив, поскольку все, что он способен выдавить, когда опускает зонт, а Чонгук быстро минует его, не дожидаясь настоящего разрешения — это громкое: — Какого хера?! Чонгук переступает порог его дома так, будто его любезно приглашали. Тэхен отклоняется корпусом в сторону, пропуская его, чтобы грудью не задеть чонгуково плечо — потому что, откровенно говоря, его присутствие Тэхена пугает. Он не видел Чонгука около полутора недель, потому что тот какое-то время не появлялся поблизости. В последний раз Тэхен видел его под тем самым душем, и с тех пор Чонгук ушел в самовольную отлучку — его не было видно нигде: ни в Озоне, ни уж, понятное дело, в Руже. Знай Тэхен его чуть хуже, он бы предположил, что Чонгук намеренно всеми силами старался его избегать. Он уже готов был психануть: понятно, что ему было совсем не в кайф каждый божий день ходить на работу с тревожной мыслью о возможной встрече с Чонгуком, и при этом толком не знать, как себя повести, если он в самом деле появится. Он осознает, что, по сути, не имеет особого права как-то по этому поводу выступать, но это никак не избавляет от нервозности из-за чрезмерного надумывания и фантазирования, а затем — и от жалкого, нелепого разочарования, когда без Чонгука проходит и следующий день. Когда он решает дать волю своему психозу, то лишь в своем уме может вообразить, как применить его в отношениях между официантом и его клиентом. Он, разумеется, никогда не представлял себе ситуацию, в которой Чонгук приходит к нему домой — да еще и без предупреждения. Хотя, даже если бы его предупредили, Тэхен вряд ли принял бы это во внимание: просто потому, что ему это кажется сюжетом из какой-то параллельной вселенной. — Мне нельзя сейчас быть дома, а Хосок и Юнги знать не должны, — поясняет Чонгук, обходя его; глаза сканируют пространство, в которое он так нагло вторгается, голова крутится во все стороны. Его голос звучит как-то слегка иначе, чем обычно; у Тэхена такое чувство, что он слишком быстро шевелит языком. Чонгук поворачивается, глядя на него: Тэхен стоит у самой двери — у двери, закрывать которую отказывается, потому что отказывается признать, что Чонгук задержится надолго. Чонгук смотрит на него многозначительно, с выражением. Это так необычно. — И узнать твой адрес до смешного легко… Вау, ну и дыра. — Чонгук, — Тэхен наконец-то толкает дверь и слышит, как она захлопывается. Игнорирует тот факт, что Чонгук отыскал его адрес — его не слишком удивляет, что он кому-то известен. Размышляет; выражение его лица чуть сглаживается из-за совершенно ненужного комментария о его доме, но сам он остается по-странному невозмутимым — что, впрочем, в значительной мере оправдывает тем фактом, что, опять-таки, не удивлен. Возвращает на место зонтик. — Ты в порядке? — ни в каком он не в порядке — не может быть в порядке, раз он здесь. Должно быть, что-то пошло не так на нейронном уровне — может быть, задело мозг, раз Чонгук принял решение отыскать дом Тэхена и в него войти. — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами и — как неугомонный, мать вашу — обходит все углы их гостиной. — Давно не нюхал столько кокса. — Чонгук… — Иисусе, — перебивает с каким-то сомнительным энтузиазмом и с секунду смотрит широко раскрытыми глазами на Тэхена, прежде чем позволить им дальше активно исследовать комнату — разглядывает ее так, словно прибыл с другой планеты. — Как ты каждый день до работы добираешься? На твоем месте я бы, блять, перебрался в Руж. — Чонгук, — Тэхен снова пытается привлечь его внимание — подходит к нему и забирает из его рук игрушечную фигурку, которую купил Вуджину и которую Чонгук внаглую схватил. Пытается заглянуть ему в лицо (потому что когда Чонгук вообще двигался с такой почти детской энергией?) — пытается найти его глаза, но, как только встречается с ними, они тут же мечутся в сторону, тщательно осматривая каждый кусочек пространства. — А как же Джулия? — спрашивает, потому что с чего бы Чонгуку приходить сюда? Даже если Юнги и Хосок — не вариант, чертов дом Тэхена — явно не лучшее место в качестве альтернативы. — Джулия? — Чонгук начинает как-то оживленно размышлять. У него чересчур подвешен язык, голос чуть приподнятый и легкий. Он какой-то особенно беззаботный, и Тэхена беспокоит то, насколько это не в его характере. У него нет идей о том, как вести себя с таким Чонгуком, или сколько кокаина он на самом деле снюхал. — А Джулия в Париже. Захотела pain au chocolat. Прямо до трясучки, по ее словам. — А, — Тэхен опускает глаза на игрушку, которую теперь беспокойно теребит в пальцах. — Так она уехала. Вот теперь, когда Тэхен не смотрит, Чонгук в самом деле останавливает взгляд на нем — скользит глазами по нему, опускает, глядя, как тонкие пальцы играют с фигуркой. — Хотела, чтобы я поехал с ней. Тэхен вскидывает на него глаза, но Чонгук все так же загипнотизирован его фалангами, крутящими кусок пластика. — Но ты не поехал, — отзывается Тэхен — и это уточнение по большей части бессмысленно. На мгновение взгляд Чонгука движется вверх, и Тэхен видит ширину его расплывшихся зрачков, прежде чем тот отводит глаза в сторону. — Нет, я избегаю углеводов, — отмахивается. — Должен сказать, я себе резиденцию Кимов не так представлял. Брови Тэхена взлетают к челке; он морщит лоб. — Резиденцию Кимов? — в том, как он переспрашивает, отчетливо слышится смех. Его почему-то веселит эта фраза — по той причине, что Чонгук употребляет ее как бы в шутку, что так же чудно, как и сам факт того, что он физически находится в их, Кимов, резиденции. — Угу, — Чонгук кивает. Цокает языком, кончиком указательного пальца постукивает по подбородку, и Тэхен и впрямь никогда не видел столько эмоций на его лице — разве что в моменты угроз. — Выглядит весьма уютненько, — Чонгук пожимает плечами, а потом протыкает Тэхена выразительным взглядом. — Хотя все равно дыра. Здесь ремонт бы не помешал… Тэхен заметно мрачнеет, возвращает игрушку Вуджина на ее законное место. Ожидает, что его куда больше должны смущать подобные комментарии — сам факт, что нечто столь дорогое, как Чонгук, находится сейчас в его, как он выразился, дыре под названием дом; это разоблачает его финансовую уязвимость — делает его идеальной мишенью для осуждения и подтрунивания. — Мне за квартиру-то платить едва денег хватает, — признается Тэхен — потому что он приложил столько сил, ставил на кон собственные чувства, чтобы заменить одну только плиту. Он не собирается сниматься в гребаной «Школе ремонта» лишь потому, что Чонгук вдруг решил, что его дом открыт для посещений. Выражение лица Чонгука вдруг меняется на что-то более знакомое Тэхену. Черты окрашивает ухмылка — впрочем, зрачки его глаз слишком расширенные, и блеск в них кажется другим. Дело может быть лишь в этих самых зрачках — ну или это нечто намеренное, — но Тэхен уверен: это только начало. — Да? — изгибает губы, и потом — так невзначай, чуть пожав плечами: — Ну, ты всегда можешь мне отсосать. Незваный румянец тут же облепляет щеки Тэхена; глаза закатываются, из груди — изо рта — тут же вырывается вздох. Он даже не знает, куда именно пытается уйти (в его собственном доме Тэхену от Чонгука не сбежать), но явно от него подальше; легкое, совершенно необоснованное беспокойство из-за чужого присутствия чуть слабеет. Ему удается сделать полтора шага, прежде чем тело Чонгука разворачивается вслед за ним, а пальцы — теплые, крепкие — надежно смыкаются на его запястье и тянут назад, ближе к себе. — Погоди… — за секунду до того, как его рука тянется за Тэхеном и возвращает его в исходное положение — вынуждает остановиться от него в какой-то паре дюймов. — Я не это имел в виду. — Глаза на секунду перехватывают взгляд Тэхена, и тому хватает смелости изобразить досаду. — Не обижайся на меня. Взгляд Тэхена падает на хватку Чонгука, которую тот и не думает ослаблять; большой палец невесомо скользит по припухлости его ладони, а потом и сам Чонгук опускает взгляд туда, где они соприкасаются, и отпускает его. Тэхен снова вздыхает — вздыхает иначе, как-то устало, — поднимает глаза и снова пристально изучает чужое лицо. — Почему тебе нельзя домой? — спрашивает тихо. Он в смятении. Он не особо хочет, чтобы Чонгук уходил, но и не хочет, чтобы тот был здесь — в его, Тэхена, доме, в его зоне комфорта; чтобы вел себя так же и с той же запредельной самонадеянностью, даже если это из-за кокса у него как будто шило в заднице. Он болтает много, да — больше, чем обычно, — но ненамного больше, чем обычно, Тэхену показывает, и разочарование от потери нормального диалога — от чонгуковой сдержанности, характерно переросшей в прохладную невозмутимость, пусть теперь и чуть разбавленную оживленной болтовней, — остается. Он не понимает, почему Чонгук здесь, но безнадежно хочет понять. Чонгук отводит глаза — делает шаг, второй, нависает над диваном, на котором Тэхен сидел, когда его так бесцеремонно прервали. — Кло понадобился дом, — объясняет Чонгук без малейшего намека на хоть какую-то информативность. — Можно я присяду? — Эм-м, — Тэхен мнется, топчется по другую сторону журнального столика. Скрещивает руки на груди. Он никогда не ожидал, что Чонгук станет просить у него на что-то разрешение — тем более, дважды за один день, — и, кстати, в этот раз тот действительно ждет ответа. Тэхен сглатывает, и слово почему-то выходит из его рта с трудом: — Да. Чонгук тут же плюхается на диван, прыгает на нем — будто проверяя, — снова озирается по сторонам; голова дергается в сторону, где расположена мебель, и черты его лица искажаются от чего-то среднего между ужасом и недоумением. Он поднимает палец, указывая туда, и в его голосе заметен только ужас, когда он выдает: — Это еще что? Тэхен обводит взглядом комнату, пытаясь найти то, что могло вызвать такую реакцию — подсознательно придвигается к ней ближе, пытаясь сократить зону видимости Чонгука. Голос звучит бесцветно, когда он понимает, что Чонгук мог указать лишь на один предмет. Он моргает, смотрит на гостя. — Телек. Чонгук откидывается на спинку дивана, опускает на колено лодыжку, а Тэхен по какой-то причине пялится на его носки — и, Господь, даже они выглядят слишком роскошно для этого района. Чонгук закидывает одну руку на диван, расслабляется. Его поза Тэхена бесит. Если бы они поменялись местами, и Тэхен в какой-то немыслимый момент отважился бы зайти в его дом, он, вероятно, не пересек бы даже их небезызвестный мраморный коридор, при каждом шаге не прося попутно разрешения. — Рухлядь, — отмечает Чонгук, и Тэхен стонет. Делает один необходимый шаг, чтобы подойти к нему, и тоже плюхается на диван, запускает руку в волосы. Подчеркнуто садится на отдельную подушку, но разворачивает корпус к Чонгуку и косится на него: — Серьезно, почему ты просто не пойдешь домой? Чонгук цокает. — Нельзя, — только и выдает. — Почему? Он не смотрит на Тэхена: подставляет его взгляду профиль, так что все, что тому позволено заметить — как напрягается его челюсть и как двигаются желваки у уха. — Ей плохо от людей, — Чонгук говорит теперь тише, быстрее — выталкивает из себя эти слова так, словно его губам физически больно их произносить. Высовывает язык и облизывает губы. — Просто сейчас ей нужен Сокджин. — Что? — Тэхен хмурится, невольно подается телом чуть вперед — пытается хотя бы мельком разглядеть выражение лица Чонгука. Есть нечто ощутимо зловещее в том, как он передает отдельные обрывки информации — с какой-то не свойственной ему тяжестью. Это вызывает в Тэхене зарождающееся беспокойство, которое он всеми правдами и неправдами старается прогнать, но оно опасно смешивается с его извечным любопытством, и эта ядерная смесь его подстегивает: — Почему? Чонгук делает паузу. Он меняет позу, опускает обе ноги на пол, разводя колени в стороны — так, чтобы можно было о них опереться, чтобы сделать выражение лица еще менее читаемым. — В такие моменты он ей помогает, — быстро выговаривает; его челюсть отвисает, язык кружит вдоль кромки зубов, когда он растягивает молчание и формулирует в уме слова. — Когда она паникует. Раньше я спасал ее как никто другой, но теперь у него получается лучше — да и ей хоть чье-то общество на пользу. — У нее панические атаки? — Тэхен уточняет прежде, чем успевает понять, что это звучит навязчиво. Сам он явно не отвечал бы с такой готовностью на подобные вопросы, если бы они слетали с губ Чонгука в его адрес, так что много от ответа, понятное дело, не ждет. Он получает больше того, на что ставил, хоть ответ и выходит по-чонгуковски лаконичным: он получает пожатие плеч и негромкое: — Бывает. У Чон Кло Ын бывают панические атаки. У безупречной, собранной, вышколенной во всех отношениях, жестокой и прекрасной Кло Ын — той, которая Чон и которая всегда кажется такой совершенно неземной, которая может любого мужчину поставить на колени. У Кло Ын, которая гениальна в скрипке и о которой шепчутся все профессионалы музыкального мира, плюя на ее имя, но способные признать ее потенциал в классическом мастерстве. У Чон Кло Ын, которая сестра Чонгука. У холодной как камень, Ядовитой близняшки Кло Ын — у нее бывают панические атаки. — Это… — начинает Тэхен — и на этом заканчивает. Он не знает, что сказать — как выразить свои мысли, — потому что, откровенно говоря, не считает свой шок от того, что ее совершенство оказалось несовершенным, уместным. Он хочет сказать «мне жаль», но слишком хорошо осознает, что «жаль» в таких случаях — ответ дерьмовый. «Жаль» звучит неискренне и глупо, как из справочника; не это он хотел бы услышать по поводу Джиу, если бы поделился чем-то подобным о ней. То, на чем Тэхен в итоге останавливается — такая же тупая бессмыслица, потому что все, что ему удается исторгнуть из себя в пространство между ними — бестолковое и ошарашенное: — Ох. Тэхен мало что знает о панических атаках, но ему известно, что чаще всего они не из воздуха берутся. Они несут в себе историю и смысл. Тэхен иногда забывает, что Чонам тоже может быть больно. Чонгук поворачивает голову — поворачивает лишь на долю секунды, — и Тэхен немногое успевает уловить, но все же подмечает, что он вновь обратился к какой-то большей настороженности, чем прежде, но она ощущается не такой холодной, как обычно. Такое чувство, что она спровоцирована не желанием навязать Тэхену ощутимый дискомфорт — и не вспышкой скрытого превосходства, — но стремлением Чонгука защитить себя. — Тебе не надо нихрена говорить, — обращает взгляд на ладони, которые сцепляются в замок между его коленей. Тычет пальцем в свое кольцо, снимает его с фаланги и снова надевает, и глаза Тэхена тоже неотвратимо приклеиваются к этому движению. — Все в порядке. Ей становится лучше, — крутит кольцо поверх второй костяшки указательного пальца; его взгляд прикован к этому действию, словно оно требует особой концентрации. — От него лишь требуется сказать, что он любит ее. Тэхен, должно быть, совсем утратил чувство меры, потому как следующие слова соскальзывают с его губ чересчур легко: — А ты не можешь? — спрашивает. — Разве ты — не любишь? Единственное, что у Тэхена есть по жизни и на что он точно может рассчитывать — его братья и сестра. Он всегда считал, что может опереться на них на всех, что может положиться на Намджуна так же, как и сам позволил бы Намджуну положиться на себя: а Тэхен ради него в лепешку бы разбился. Он вверил ему свою безопасность, которую слишком осторожен, чтобы доверять другим, потому что люди непостоянны, они меняются. Может, Намджун просто не любил его так же сильно, как Тэхен любит его. Как Тэхен любит Джиу и Вуджина. Тэхен не знает, способен ли Чонгук на любовь. Глаза Чонгука вдруг сталкиваются с его, в этот раз в них нет свирепости, но зато в них отчасти отражается куда боле характерная для Чона напряженность, и Тэхен чуть нервно ерзает. — Люблю ли я ее? — его голос под конец вопроса становится жестким, взгляд снова примерзает к движению собственных пальцев, но затем его тон вдруг смягчается, становится заметно ниже: — Я люблю ее больше всего на свете, но это становится все труднее доказать. — Он чуть выпрямляется. — А вот он умудряется как-то, успокаивает ее, — жмет плечами, и потом еще раз. — Все нормально. Тэхен ощущает желание подтолкнуть его к дальнейшему ответу — посмотреть, сколько он расскажет, — но почти видит, как тот закрывается все больше и больше с каждым нетипичным движением плеч. Так что Тэхен направляет свое любопытство в другое русло. — А почему Юнги и Хосок не должны знать? — спрашивает, потому что ему куда спокойнее влезать в отношения Чонгука с его друзьями, которых он сам же и упомянул, чем вторгаться на территорию его семьи. Может, он проецирует на Чонгука свою собственную чувствительность — а, может, просто ощущает восприимчивость Чонгука в растущем напряжении его позы. Чонгук снова откидывается на диване, теперь уже полностью поворачивая голову к Тэхену, и смотрит на него с тем самым уверенным безразличием, которое стирает напрочь все без исключения эмоции с его лица и сглаживает до выражения чуть неприязненной скуки. — А ты задаешь хренову тучу вопросов, м-м? Тэхен коротко фыркает. Щурит глаза, черты его лица заметно заостряются. — Ты явился в мой дом. Голова Чонгука падает на спинку, обнажая его горло, взгляд Тэхена ползет по нему — бледному и гладкому, нетронутому, в то время как на его собственном еще осталась одна отметина, напоминающая о прикосновениях Чонгука; та уже начинает сходить. — Ну да, — вяло и бесцельно. — Чем ты тут занимаешься? Тэхен смотрит на него с секунду — вглядывается, не моргая, в утомленные глаза, которые по-хозяйски комфортно останавливаются на его лице и медленно по всему нему скользят. Тэхен ощущает какую-то защитную враждебность, которая запросто может быть следствием простого факта самого присутствия Чонгука в его доме (мысль о котором нервирует куда больше, чем ему кажется); однако он чувствует, как она растет одновременно с расстройством от того, что Чонгук позволил ему ощутить привкус искренности, а затем снова стал тем-собой-который-Чон — и вдруг отступает с каким-то особым приступом сочувствия. Тэхен отводит взгляд и позволяет вражде в своих глазах рассеяться, раствориться в темной радужке. — Ну, когда моей семьи нет дома… Брови Чонгука подлетают вверх. — А ее сейчас нет? Тэхен кивает. Честно говоря, не знает, как он или Чонгук объяснили бы присутствие последнего Джиу, будь она здесь, но тогда Чонгук, вероятно, и порога бы не пересек. — Мой брат на ночевке, — отзывается Тэхен. Замолкает, размышляет, быстро проводит языком вдоль губ. — Сестра — тоже, но на ночевке другого плана. Чонгук не двигает ни единым мускулом — сидит, все так же расслабленно откинувшись на спинку; тело почти полностью обмякло в позе, далеко не такой изящной, как он сам. — Значит, это правда — она действительно шлюха. Глаза Тэхена тут же устремляются на него, в них вспыхивают обида и предупреждение. Зубы клацают друг об друга: — Чонгук… — Что? — Чонгук прерывает его и роняет руки на подушки по обе стороны от себя. — В этом нет ничего плохого, — он опирается на них, чтобы приподняться и сесть немного ровнее, но его глаза не отрываются от лица Тэхена. — Я и сам в некотором смысле шлюха, если ты не заметил — трахаю красивых мальчиков, когда должен трахать свою девушку. Губы Тэхена размыкаются, он уже готов цокнуть языком, но в последний момент у него отвисает челюсть. На секунду он замолкает, буравит Чонгука пристальным взглядом. Не может сформулировать подобающий ответ, так как во рту пересыхает, а кровь разгоняется по венам от того факта, что Чонгук вообще упомянул об этом спустя полторы недели затишья. Чонгук смущает Тэхена — совершенно, блять, сбивает его с толку; раздражает, злит его, заводит, а еще вызывает гребаное любопытство по поводу них обоих, — и Тэхен просто не знает, что ему с этим делать. Так что он отворачивает голову, смотрит на телек и отвечает на предыдущий вопрос: — Я играл в видеоигры, — удобнее устраивается на диване, сует лодыжку одной ноги под бедро второй. — Ты меня прервал. Голова Чонгука склоняется вбок. — Видеоигры? — слегка нараспев. — Что, собираешься и по этому поводу унизить? — тянет Тэхен со скукой. — Вообще-то, нет… — теперь Чонгук полностью выпрямляется. Замолкает, явно колеблется. — Во что ты играл? Снова вводит в ступор. Тэхен хмурится. Чонгук — самый сложный и непостижимый человек, которого он когда-либо встречал. Тэхен почти опасливо выдерживает паузу, обдумывая возможные последствия ответа на такой простой, легкий вопрос. — …В Overwatch. Он не знает, какой реакции ожидать, но однозначно не того, что Чонгук оживится. Однако тот так и делает — глаза чуть округляются, брови ползут вверх, губы одобрительно поджимаются. — Блин, реально? — очередной странный выверт. — Черт, я уже несколько месяцев не играл. Тэхен моргает. — Ты играешь в Overwatch? И снова та же история. Идеальный Чон Чонгук — хладнокровный, неприкасаемый, недосягаемый, подпольный боец Чонгук. Чон Чонгук, который всегда так постоянно и демонстративно скучает, потому что окружающие его плебеи явно не способны его развлечь — который проводит время, нюхая кокс, трахая девушек (ну и, пожалуй, Тэхена) и доводя кого-то до отключки. Ядовитый близнец Чонгук — он играет в гребаные видеоигры. Это такая обычная вещь. Тэхен забывает не только о том, что Чонам может быть больно: порой он забывает, что они тоже люди и не могут заполнять все свое время исключительно богатством и мудачеством. И все же… как это возможно, что Чон Чонгук играет в гребаный Overwatch?! Чонгук устраивается на диване, хмыкает и отвечает с горечью, не предназначенной для этого разговора: — Нет — с тех пор, как мне однажды сломали ребро, и мой папаша обвинил во всем видеоигры, а не тот факт, что тот тип был вдвое больше меня. Взгляд Тэхена скользит по Чонгуку, когда тот окончательно отворачивает от него лицо и в последний раз поправляет диванную подушку. На это ему тоже нечего сказать — хоть он и не планирует проявлять в голосе легкую жалость, которая возникает в нем и мешает его попытке испытать отвращение к присутствию Чонгука в его доме. Но он просто не способен отыскать в себе это отвращение, как бы отчаянно ни искал. Вскидывает брови, пусть даже Чонгук теперь на него и не смотрит. — Хочешь сыграть? — Блять, да. Тэхен встает, хватает второй джойстик, садится обратно, невольно придвигаясь ближе к Чонгуку на диване, и подносит джойстик к его коленям, чтобы тот мог взять. Чонгук принимает его — так, словно взаимодействие между ними двумя на всех уровнях чисто случайно. Игра загружается. Тэхен облизывает губы, не решается. Заговаривает спустя время: — Так твой отец знает, что ты участвуешь в незаконных боях? Игра начинается. — Ой, да он фанат, — с кислой иронией в ответ. — Ему насрать на слово «незаконные». В основном он парится о том, как объяснять мои травмы на обедах и собраниях. Есть нечто такое в том, как внимание их обоих полностью сосредоточено на мигающем экране, что заставляет меньше думать, и разговор течет как-то по особому — почти обыденно. — Дерьмово, — выдает Тэхен искренне. — Да уж, — Чонгук ворчит себе под нос. Подушечки больших пальцев с легкостью порхают по джойстику. — Быть богатым — это тебе не прогулочка в парке, Ким. — Он бросает косой, беглый взгляд на Тэхена и ухмыляется, произнося его фамилию. Глаза Тэхена закатываются. — Да ну? — яро жмет на свой джойстик. — А я слышал, что твой отец — самый большой кусок дерьма во всем Мажорвилле, — зрачки мечутся в сторону и тут же возвращаются к экрану. — Без обид. Чонгук все так же сфокусирован на телеке. — Никаких обид. Твоя сестра имеет право считать его куском дерьма. — Моя сестра? — Брови Тэхена сходятся вместе, голова поворачивается в сторону на довольно долгую секунду — он видит, как Чонгук кивает. — Почему? Чонгук закусывает нижнюю губу — возможно, из-за концентрации. — Вы разве не говорите? Тэхен жмет плечами. Ощущает непреодолимое желание взглянуть на Чонгука, но происходящее на экране захватывает его целиком. — Говорили — раньше, — признается. — А теперь не больше, чем, наверное, вы со своей сестрой, — произносит, замолкает, думает. Чонгук не отвечает — не сразу, — и взгляд Тэхена находит его. — Прости, я… — Все в норме, — прерывает Чонгук. Какая-то его часть по непонятным причинам хочет, чтобы кто-то, кому Тэхен доверяет — кто-то вроде его сестры — донес ему, насколько отец Чонгука кусок дерьма; так, чтобы Тэхен знал наверняка, что Чонгук не преувеличивает, когда говорит, что его отец раскромсал бы его, если бы узнал, что последние несколько раз Чонгук, трахая свою девушку, признанную идеальной женщиной, думал о Тэхене. — Боже, — Чонгук чуть выдыхает, когда игра с секунду снова загружается, и Тэхен устремляет на него глаза — смотрит, как тот крепче перехватывает джойстик и как пялится в экран с какой-то наивной увлеченностью, которой как-то удается пробиться сквозь возводимые им стены. — Я так давно не держал в руках джойстик… — Поднимает глаза. — Но все равно надеру тебе зад. Игра прогрузилась. Тэхен хмыкает, чуть трясет головой, удобнее садясь и упираясь локтями в колени, чтобы полностью сосредоточиться на игре, как она того заслуживает. — У тебя ни шанса, богатенький мальчик, — он цокает языком. — Пока ты тратил время на вылизывание задниц на званых ужинах, я тратил его на практику. — Игра началась. — Я тебя поимею. Чонгук отвечает тем же смешком, дергает губами, дополняя этот смех улыбкой — какой-то нарочитой и неоправданной, просто, чтобы разговор поддержать. — Умоляю. Я тебя уже имею. — На этих словах Тэхен чересчур сильно давит на кнопку большим пальцем, отчего джойстик чуть не выскальзывает у него из рук, но он в последний момент крепче его стискивает. — Прояви немного самоуважения и попридержи свой ротик на замке, пока не сел в лужу. На экране очередная загрузка, и глаза Тэхена снова на Чонгуке — как и всегда; они оба сидят на его диване, на диване в резиденции Кимов, в идентичных игровых позах и клянутся, что уделают друг друга в игре. Голова Чонгука вдруг дергается в его сторону. — Что? Тэхен моргает, зависает ненадолго. — Что? Чонгук чуть тычет подбородком в его сторону. — Почему ты так на меня смотришь? «Смотрю как?» хочет спросить Тэхен — но не спрашивает, потому что и так уже знает, что его глаза чересчур широко распахнуты, а губы приоткрыты без особой на то нужды. Так что вместо того, чтобы перенять чужой тон, произносит мягко — озвучивает свои мысли: — Ты выглядишь так чертовски неуместно здесь. — Да ну? — Чонгук подчеркивает это всем своим лицом — бровями, языком, что упирается в щеку, — а затем его внимание возвращается к экрану: игра прогрузилась. Но Тэхен продолжает смотреть на него — на оттопыренные плоть и кожу лица, когда он тычет языком в полость рта. Губы Чонгука смыкаются, и он ненадолго замолкает. — Я не чувствую себя не к месту. Следующую игру Тэхен проигрывает. Он не знает, сколько времени проходит, но то кажется невероятно коротким, когда на его телефоне срабатывает будильник, а затем и другой звук раздается из комнаты под лестницей. Тэхен тянется за телефоном, чтобы выключить его — тот, к слову, лежит между подушками дивана по другую сторону от Чонгука. Он движется к нему так рефлекторно, что не учитывает, что приходится всем телом лечь на колени Чонгука и зависнуть в таком положении; пальцы уже нащупывают устройство. Чонгук отклоняется ближе к спинке, смотрит, не моргая, в экран, и Тэхен молча пялится в него тоже, прежде чем нажать на единственную нужную кнопку, чтобы телефон заткнулся, и снова откинуть его на мягкую поверхность. Тэхен выпрямляется, встает, и, если так небрежно перегнуться через колени Чонгука — нарушение каких-то границ, то ни один из них этого не озвучивает. — Стирка закончилась, — оправдывается. Чонгук морщит лоб. — Стирка? — Угу, — Тэхен кивает, нарочно распахивает глаза и вращает указательным пальцем в воздухе, имитируя движение стиральной машины — оживленно объясняет: — Ну знаешь, такая штука, чтобы одежда стала чистой. Чонгук мрачно супится, хотя в этом взгляде мало от его типичной напряженности. — Я в курсе, что такое стирка, Тэхен. Тэхен идет к ванной, где стоят стиральная машинка и сушилка для белья, и, к его удивлению, Чонгук встает и следует за ним. — Тогда хорошо, — бросает через плечо. — Значит, ты не совсем имбецил. Он неторопливо заходит, а Чонгук прислоняется к косяку не существующей двери — потому что в этой комнатенке едва хватает места для Тэхена и корзины с бельем, которую он ставит на стиральную машину, не говоря уже о том, чтобы они оба поместились внутри. Он скрещивает руки на груди, расслабляет бицепсы, прижимаясь к дереву. — Осторожно, — смотрит на Тэхена, пока тот опускается перед сушилкой на колени. — С чего бы? — Тэхен забавляется про себя, но произносит это ровно. — Мне казалось, я слишком красив, чтобы ты подпортил мне лицо, — с легким ехидством — бросая вызов. Его глаза смотрят в чонгуковы из-под челки, и в них присутствует неестественная игривость, замаскированная скукой. Чонгук пожимает плечами, пока Тэхен складывает одежду в корзину. — У тебя достаточно костей. — Окей, — Тэхен закрывает дверцу сушилки и ставит корзину сверху, освобождая место, чтобы выпрямиться. — Но они мне нужны, чтобы закончить со стиркой, так что ты уж, пожалуйста, воздержись. — А ты потом не можешь это сделать? — спрашивает — потому что в мире нет столько наркоты, чтобы он добавил: «а то я хочу поиграть с тобой в видеоигры». — Нет, — отзывается Тэхен — смотрит на него, пытаясь донести свою мысль еще и выражением лица, будто между ними совершенно нормальный, будничный разговор. — Одежда была в сушилке. Она начнет вонять, вода вернется в трубопровод и снова намочит ткань, да и вообще держать ее в закрытом пространстве не очень хорошо. — Я забуду эту информацию через секунду, — сообщает Чонгук, пока Тэхен смещает фокус внимания на одежду и осматривает ту на предмет пропавших носков. — Тебе все равно не к лицу это знать, — бормочет, ощупывая корзину — хмуро смотрит на какую-то влажную ткань, которая касается его кожи. — Блин, дерьмо, — выдыхает через нос с плохо скрываемым раздражением. — Половина еще мокрая. Чонгук постукивает пальцем по предплечью, изгибает брови. — Нужна новая стиральная машина? Тэхен резко поворачивает к нему голову, глаза моментально распахиваются, и раздражение теперь даже близко не скрыто: — Если снова предложишь отсосать тебе, клянусь, я… — И не собирался, — перебивает Чонгук — но он ухмыляется, и Тэхен не знает, что именно он предложил бы, но уверен: ему бы не понравились слова Чонгука. Ощущения от этих слов — возможно, но это совсем другая история за рамками какой-либо оплаты. Тэхен опускает плечи и кладет обе ладони на ручки корзины. — Мне нужно рассортировать, — говорит Чонгуку, — наверху. Он крепко стискивает в руках корзину и протискивается мимо Чонгука — тот с легкостью изгибает тело, позволяя ему проскользнуть, и следует за ним взглядом. — Окей, — он расскрещивает руки и вытягивает одну перед Тэхеном в жесте, который выглядит до смешного джентльменским, и Тэхену хочется закатить глаза. — Показывай дорогу. Тот поднимает на него глаза. — Ты идешь? Когда Тэхен разворачивается и уходит, Чонгук, пожав плечами, следует за ним. — Хочу увидеть больше резиденции Кимов. — Ладно, — Тэхен внимательно оглядывается, пока ведет его на кухню. — Все равно я не доверяю тебе, чтобы оставить тебя тут одного. Чонгук ненадолго перехватывает его взгляд и сопровождает зрительный контакт еще одной легкой усмешкой. — Когда это я давал тебе повод мне не доверять? Тэхен чуть не давится нервным смешком — фыркает, останавливается на нижней ступеньке (потому что подниматься и одновременно обдумывать последнюю шутку Чонгука небезопасно). Позволяет всему своему недоверию, которое он подразумевает, отразиться в выражении его лица, качает головой и возобновляет шаг наверх. — Из-за кокса ты чертовски странный. Чонгук пожимает плечами, плетясь позади. — Временами. Тэхен изо всех сил старается не рассмеяться, поднимаясь выше. — Осторожно на второй ступеньке, — предупреждает. — Отремонтируй уже. — Пошел в жопу. — Осознает, какой портал в ад приоткрыл, едва эти слова слетают с его губ — поворачивается наверху лестницы, тут же стреляет в Чонгука хмурым взглядом и читает явное намерение на его лице. — Ничего не говори… Чонгук дергает бровями — раз, второй, — расплывается в ухмылке, но по-прежнему молчит, и Тэхен, ступив два шага, достигает комнаты, которую они с Вуджином делят на двоих. — Это твоя комната? — интересуется Чонгук, отваживаясь войти; глаза моментально сканируют все пространство. Тэхен подходит к шкафу и приоткрывает дверцу, ставит корзину на нижнюю полку. — Угу, — он сосредотачивается на стирке, пытается сглотнуть какую-то странную нервозность — та поселяется в его желудке и грудной впадине. В этом помещении буквально годы не было никого с тех пор, как он был ребенком, и он осознает, что комната сама по себе говорит куда больше, чем ему бы хотелось. Она оставалась такой же с самого момента его рождения: мебель внутри, каждая наклейка на дверцах шкафа, стены, царапины на дереве — все это памятные вещи. На подоконнике — стикеры из разных фаз их с Намджуном любви к аниме, чересчур многовато — с Наруто. Тут игрушки, с которыми он когда-то раньше играл и с которыми теперь играет Вуджин. Линии, которые Вуджин царапает на поверхности верхней койки своим школьным циркулем, считая дни, на которые исчезает их отец. Чонгуку никак не узнать значение этих линий — никак не понять ту предательскую уязвимость, которую они означают, не догадаться, что Тэхен считает их тоже, когда желает Вуджину спокойной ночи; но Тэхен все равно болезненно остро ощущает все углы этой комнаты, обычно принадлежащие лишь ему и его семье, а теперь открытые для чонгуковых глаз — и тот не сторонится этого, а впитывает, пристально рассматривает. Тэхен сосредотачивается на стирке, потому что не может смотреть на то, как смотрит Чонгук. — Чтоб меня, это ж, блять, двухъярусная кровать, — Чонгук говорит так, будто одно ее существование оскорбляет его до глубины души — и бросается на двуспальную постель, стоящую напротив у окна, поправляя обе подушки, чтобы они выше держали его голову. — Место экономит, — Тэхен пожимает плечами, складывая ту часть одежды, которую не нужно гладить. Чонгук постукивает ладонью по покрывалу, на котором лежит, выуживает из кармана телефон. — А кому двухместная досталась? — Намджуну. Повисает пауза, глаза Чонгука отрываются от экрана, в который уперлись секунду назад, и смотрят на Тэхена — тот продолжает раскладывать вещи. — Оу. — Думаю, ты первый, кто лежит на ней с тех пор, как он ушел, — признается Тэхен — скорее подмечая для себя, чем для Чонгука. Переводит на него взгляд, пока пальцы теребят прилипший к футболке носок. Это выглядит почти неестественным — то, что на кровати Намджуна кто-то лежит: не говоря уже о том, что этот кто-то — Чон Чонгук. Брови Чонгука взлетают выше на лбу, и он чуть смещается, выпрямляясь. — Хочешь, чтобы я с нее встал? Тэхен качает головой, вновь фокусирует внимание на одежде. — Нет, все в порядке. — Он начинает с носков — складывает пару вместе и скатывает ту в тугой, держащий форму шарик. Брови Чонгука ползут еще выше к линии волос, он морщит нос. — Какого хера ты делаешь? Тэхен так же сбит с толку, как и Чонгук. — Сортирую одежду… Чонгук во второй раз поправляет под собой подушку. В третий. Чертов капризуля. — Ты так носки складываешь? — почти восклицает. Тэхен качает головой, вздыхает, прогоняет невесомую улыбку, норовящую растянуть его губы. — Ну ясное дело, ты даже не знаешь, как складывать сраные носки. — Эй, — Чонгук возвращает внимание к мерцающему устройству в руке. — Ты не умеешь завязывать галстуки, я — складывать носки. Я без понятия, как управляться со стиральной машинкой, а ты — как кого-то вырубить одним ударом. — Тэхен бросает на него взгляд, но тот упрямо печатает сообщение. — Каждому свое. Тэхену нечего на это ответить. Он не особо хочет в чем-то устно соглашаться с Чонгуком — да и это бесполезно. День и без того выдался достаточно травмирующим. Он позволяет чужим словам задержаться в воздухе и возвращается к сворачиванию носков, оставляя Чонгука поправлять подушку в энный раз. Подставляет ему спину, сосредотачивая все свое внимание на шкафе, так что не видит фатальной смены его позы. Все, что он осознает дальше — это что Чонгук ерзает на кровати, а потом вдруг оказывается на ногах. — Что это, Тэхен? — и это именно его голос — такой знакомый, куда больше похожий на того Чонгука, которого Тэхен знает; именно он заставляет Тэхена настороженно крутануться, а не внезапное воспоминание о том, что он — забывчивый идиот. Нет, второе наступает лишь тогда, когда взгляд падает на предмет в руке Чонгука — тот, который он сам сунул под подушку Намджуна ранее на этой неделе, потому что знает, что это — единственное место во всем доме, которое защищено от всюду лезущих рук Вуджина и осмотров Джиу. Этот предмет, который он отчаянно хотел сохранить в секрете, теперь очень удобно покоится в поднятой руке Чонгука. Чонгука, который способен на поразительную двойственность, потому что еще несколько секунд назад он казался таким нормальным (слегка привередливым, но по-странному расслабленным, играющим в игры и удивляющимся тэхеновым навыкам в складывании носков), а теперь, весь подобравшись, буравит тяжелым взглядом. Вся его поза другая — напряженнее, жестче. Теперь он куда больше подпольный боец Чон Чонгук, мажор и настоящая заноза в заднице, чем парень, который играет в видеоигры. — Черт, — Тэхен бросает носок обратно в корзину и тянется, но Чонгук поднимает руку вверх и отводит назад — будто не дает ребенку взять игрушку. — Положи это… Тэхен снова пытается достать, но это требует контакта с чонгуковым телом. Ему бы пришлось опереться ладонью о его грудь, чтобы удержать равновесие, если бы он попытался дотянуться, так что его усилия тщетны — и все равно расстояние между ними стирается из-за бессмысленных попыток Тэхена отобрать предмет. Его кожа пылает, сердце нещадно стучит, и, боже, как же он хочет спрятаться. Конечно, это вполне оправданно, присутствие Чонгука в его доме и должно вызывать некоторое смущение, но он ожидал, что это станет, скорее, следствием того, что Чонгук сосредоточится на том факте, что это дыра, а не данной ситуации, и, откровенно говоря, он бы лучше взял Чонгука за руку и показал ему каждый уголок, где его дом разваливается, чем это. Челюсть Чонгука еще сильнее напрягается. Слова выходят четко и натянуто, проникают Тэхену прямо в черепную коробку: — Это ебаная смазка. Тэхен сглатывает; его рука все еще высоко в воздухе, но она падает — падает, потому что это безнадежно. Он хочет отступить на шаг, но Чонгук шагает вместе с ним — движется вперед, — и они по-прежнему друг от друге в какой-то паре дюймов. — Да, я… — За каким, блять, хером тебе смазка? — Чонгук закипает, и Тэхен снова хочет отступить, но свободная рука Чонгука — та, которая не держит на виду его, Тэхена, тупость, — хватает его, пальцы этой руки впиваются в плоть его предплечья, удерживая на месте. Тэхен пытается отвести глаза, сформулировать связное предложение; его губы размыкаются, готовые выговорить невысказанные слова, но Чонгук не позволяет ему это — дергает за руку, которую сжимает, удерживает все его безраздельное внимание на себе. Тэхен запускает пальцы в волосы спереди, смахивает их назад, открывая лоб и глаза, смотрит на свои босые ступни и на модные туфли Чонгука, а потом поднимает взгляд, встречает чужой — темный, проникающий — с чем-то умоляющим в своем, со скрытой просьбой положи это, блять, на место. — Для себя, — признается Тэхен. — Ясно? Пальцы Чонгука на его руке сжимаются крепче и расслабляются. Их зрачки выискивают друг друга, словно играя в догонялки, и начинает казаться, что между ними какая-то невидимая нить, соединяющая их глаза. — Для себя? Тэхен делает глубокий вздох, пытается выдохнуть часть смущения, что сжимает грудь, но это не срабатывает. — Да, — выдавливает. — Только для себя, — уточняет Чонгук; его глаза нечитаемы, голос — противоречивый микс мягкости и твердости. Тэхен трогает губы кончиком языка — те пересохли, и в горле тоже невозможно сухо. — Только для себя, — обещает. Верхние веки чуть подрагивают, трепещут прямо над зрачками, он чуть запинается: — Я… хотел кое-что попробовать после… — сбивается, втягивает нижнюю губу в рот: — …твоего боя. — Кое-что попробовать? — Чонгук опускает глаза, наблюдая, как зубы Тэхена вонзаются в пухлую мякоть губ. — Да, — Тэхен сглатывает; пристальный взгляд Чонгука лижет изгиб его горла — почти незаметную отметину рядом с ним, опознать которую уже нельзя, только вот Чонгук знает. Пальцы на его руке кажутся тяжелыми, и Тэхен пытается вырваться. Чонгук позволяет ему ослабить хватку, но заставляет тут же пожалеть об этом, потому что смещает руку на талию Тэхена; пальцы нахально проскальзывают в промежуток между его локтем и телом, примерзают к изгибу над тазом, ладонь устраивается так, будто ей это тело принадлежит. Чонгук слишком привык обнимать его как женщину, когда хочет заполучить его внимание. — Попробовать что? Из-за этого движения он оказывается ближе, и теперь Тэхен инстинктивно тянет руку — кладет ладонь на твердую грудь, пытаясь сохранить дистанцию, в которой так отчаянно нуждается сейчас, потому что глаза Чонгука обвиняют, напряжение поднимается в разреженном, будто ставшем плотным воздухе. Он отворачивает лицо, смотрит в пол, пытается скрыть уязвимый румянец от пристальных, вторгающихся внутрь глаз. Бесстыжие глаза — всегда берут так много и дают так мало. — Чонгук, — это единственное, что Тэхен говорит, но звучит как мольба. бросьэтобросьэтобрось. Его пальцы вцепляются в ткань чужой рубашки чуть сильнее, чем он намеревается. — Просто ответь, — уговаривает Чонгук голосом, который понижает так умело — наполняя его чем-то возбуждающим, чем так до боли мастерски владеет. Этот голос дразнит чувствительную, покрасневшую кожу тэхеновой щеки. Тэхен тяжело вздыхает. Хватка Чонгука на его талии становится крепче, и Тэхен сильнее упирается ему в грудь, но каким-то образом они становятся лишь ближе. Тэхен выжидает, мнется, произносит дрожащим голосом слова, которые подкрадываются к нёбу: — Своими пальцами. Он весь горит из-за этого признания, но все равно выдает его вслух. Он не видит в Чонгуке того, кто отступил бы, поэтому хочет сорвать это как пластырь — но также ощущает дерзкий внутренний порыв рассказать ему, дать ему знать. Это чистый абсурд, но он колет его изнутри, отравляет кровь и затуманивает разум. Чонгук и бровью не ведет — глаза пляшут по всему Тэхену, по тому, как тот пытается избежать любого взаимодействия с ним, будь то физическое прикосновение или зрительное столкновение их глаз, которые притягиваются друг к другу. — Тебе нравится? — слова сочатся ровной той непристойностью, какой он и хотел. Тэхену нужно перевести дух, нужно закрыть глаза на секунду, но он умудряется ответить; пальцы обеих рук нервно подергиваются. — По ощущениям лучше, чем я ожидал, когда ты… — осекается и замолкает, проглатывает слова, которые чуть не озвучил. Моргает и устремляет глаза на лицо Чонгука — на его красивые, будь они прокляты, черты, которые сейчас скрыты под чем-то, что Тэхену было непонятно какое-то время назад, но что теперь говорит ему о нарастающем возбуждении. — …когда что-то внутри меня. Пальцы Чонгука сжимаются на его талии; ладонь соскальзывает, движется, невыносимо мягко ведет вдоль линии поясницы — вызывает дрожь, когда оглаживает позвонки — а потом прикосновение углубляется, становится более смелым, и рука подбирается к изгибу его ягодиц. Он обращается с ним уверенно — будто имеет право так его трогать. Ладонь накрывает плоть, и, блять, вот, что Чонгук имел в виду, когда требовал кого-то с классной задницей. Чувствует желание стиснуть, ощущение тела так соблазнительно под теплом его руки, но это было бы слишком грубо. Очевидное смущение Тэхена перерастает в нерешительность, и Чонгуку приходится осторожничать. Осторожничать с прикосновениями, но не с языком. — Когда я тебя трахал, — Чонгук нахально выделяет, пользуется тем, что Тэхен смотрит ему в глаза, и перехватывает его взгляд — удерживает, запечатывает на секунду столкновение их блуждающих глаз. — Ты это хотел сказать? Тэхен испускает вздох. — Да. Испытывает некоторое облегчение от того, что можно таким поделиться. Он осознает, что люди узнают себя всю жизнь, но его, несомненно, расстраивает, что он лишь теперь исследует ту часть себя, которую не может открыть ни перед кем — ни перед Джиу, ни перед Чимином. Есть нечто отрадное в раскрытии этого — в том факте, что, когда он выдыхает это «да», ладонь Чонгука сжимает его зад, а веки опускаются, скрывая неоспоримое помутнение под ними. Чонгук склоняет голову, выставляя линию челюсти на растерзание блуждающему взгляду Тэхена. Его голос, откровенно говоря, должен быть объявлен вне закона из-за того, как тянет слова с таким явным подтекстом, с такой сквозящей в нем похотью: — Так ты думаешь об этом? Тэхен снова смотрит в пол, пальцы сминают драгоценную ткань брендовой рубашки. — Чонгук, — он почти скулит. — О чем… — надавливает, нажимая пальцами на плоть — так, что Тэхен извивается, снова поднимает на него глаза в попытке возмущенно покоситься: — …ты думаешь? О парнях? Обо мне? — Пока он перечисляет, его рука скользит ниже, массирует плоть, ни один из них не знает, почему это так сомнительно приятно. Язык Чонгука ведет вдоль нижней губы, упирается в щеку, движением выделяя костную структуру лица, и глаза Тэхена впитывают это так же эгоистично, как обычно — глаза Чонгука. — Ты думаешь обо мне? Зубы Тэхена плотно смыкаются. Его веки словно наливаются тяжестью и опускаются ниже, глаза вбирают Чонгука в какой-то паре сантиметров от него. — Да, — цедит — и притягивается ближе, когда рука Чонгука собственнически его стискивает. Последний рывок выходит резким, пальцы скользят от одной ягодицы к другой и остаются на самом чувствительном месте, и Тэхен рефлекторно устремляет руку туда, пальцами проходится по чонгукову запястью. — Что «да»? — слова вибрируют в его груди как рык, прямо под тэхеновой ладонью. — О парнях? — дергает бровями вверх-вниз, в глазах — влажный блеск. — О Богоме? — Нет! — Тэхен отрицает гораздо быстрее, чем ему хотелось бы, это слетает с его губ почти непроизвольным восклицанием — а потом его голос смягчается, больше вписываясь в атмосферу разговора: — Не о парнях. — И из-за близости Чонгука и его прикосновений — его глаз, вызывающих в Тэхене какую-то больную неспособность лгать, — признает: — О тебе… — Сглатывает, оглядывает каждую деталь его лица, шрамик на щеке. — Я думал о тебе. Чонгук делает шаг к нему, и теперь Тэхен почти чувствует его всего — с легкостью узнает жар, исходящий от его тела. Между ними больше нет места для руки Тэхена, и поэтому она сползает вниз, оглаживает твердую длину его груди, живот и чуть обвивает бедро: чтобы иметь какой-то рычаг и оттолкнуть Чонгука, так он это для себя оправдывает. — И каково это? — интересуется Чонгук, и вес его ладони на Тэхене заставляет того опасно осознать свое тело — как именно оно ощущалось и как может ощущаться теперь. — Приятно, — выдыхает искренне. Дыхание Чонгука ласкает его лицо, его губы, вытягивает из него последние признания, заставляет отзеркаливать его манеру говорить, заряженную несомненным, голодным напряжением; оно выпытывает из него ответы, которые Чонгук даже не ищет, потому что дальше изо рта Тэхена вылетает вздох: — Это так приятно… Ладонь и пальцы Чонгука кажутся немыслимо горячими даже сквозь безопасность ткани его штанов, и Тэхен молится богам, чтобы ненамеренно не выгнуться назад, к его сжимающим рукам, как хочет маленькая его часть. — Лучше, чем со мной? — Чонгук бросает вызов, требует одновременно с движением руки, что втирает в него круговые движения, и вздох Тэхена срывается с губ и проскальзывает прямо в чужой рот. — Нет, — качает головой. — Нет… — потому что Тэхену приходило в голову, что спасение от Чонгука может прийти, если ему удастся доставить себе удовольствие, которое он прежде не испытывал — но даже притом, что его мысли то и дело смещались к тому, как Чонгук втрахивал его в стену, это было и близко не так хорошо. — Несравнимо, — выдыхает, потому что Чонгук был именно таким — не сравнимым ни с каким другим опытом, который Тэхен переживал прежде, — и из-за этого Тэхен так беспомощно жаждет облегчения, которое, он знает, наступает с грузом, который этого не стоит. Но Сын Джулия в начале всего этого сказала кое-что очень простое. Я хочу этого, сказала она — и пожала плечами, будто проще и быть не может. Это то, чего я хочу, повторила она с такой легкостью. А Тэхен… Тэхен хочет Чонгука. — Почему? — язык Чонгука скользит вдоль губ. Он почти агрессивно стискивает ладонью зад Тэхена и тянет его ближе к себе — и второй легко поддается, делает этот шаг, который от него требуют, прижимается теперь к Чонгуку сам, их тела сливаются. — Почему, ответь мне, — слова звучат быстрее, в них есть что-то нетипично ненасытное: чисто потому, что голод — неконтролируемая потребность. Есть что-то совершенно обнадеживающее в том, как трескается это самообладание. Тэхен цепляется за малейшую взаимность этого помутненного состояния: сам он, разумеется, далек от того, чтобы быть собранным. Его сжигает то, что Чонгук тоже медленно выскальзывает из этой собранности, как из какого-то костюма — хотя, наверное, он начал из нее выскальзывать еще задолго до всего: когда коснулся Тэхена впервые, когда решил прийти к нему домой. — Мои пальцы… — Тэхен заикается от возбуждения — от того, как твердое тело Чонгука жмется к его, как его горячая рука ласкает его плоть, — но этого недостаточно, чтобы стереть смущение от словесного озвучивания чего-то столь личного, о чем он даже самому себе не до конца признался: — Они… Их не… — пауза, вздох. — Не хватает. Чонгук громко втягивает воздух, взгляд такой властный, кружит по всему его лицу. Напряженная пытливость его взгляда не имеет себе равных в том, как ей удается сводить Тэхена с ума. Пауза. — Покажешь мне? Сердце Тэхена бьется, разбегаясь, терпит крушение об айсберг его ребер. Грудь сжимается, он почти шутит, почти смеется на этом «Что?», которое вырывается из его рта вместе с царапающим горло придыханием. Тело инстинктивно переходит в состояние боевой готовности — он пытается отстраниться, пальцы сжимаются на запястье Чонгука и толкают его в бедро, но Чонгук сильнее, не дает ему двинуться, сбежать. Удерживает его там, где ему нравится, и произносит мрачно, требовательно — тем же тщательно поставленным голосом, каким режиссировал и направлял их ночи с Джулией: с властным доминированием, которое так естественно, капля за каплей, от него ускользает. — Я хочу увидеть. Все внутри Тэхена кипит от подобной перспективы, его разум закипает тоже — превращается в блядскую кашу, — и он просто не способен мыслить здраво. Не способен даже вопреки тому, что произносит твердо: — Нет. Нет. Нетнетнет. Смешно, как мужчина, который трахнул его, может так легко заставить его краснеть как ебаную школьницу. — Тэхен… — Нет! — Разве ты не хочешь узнать, каково ей было? — Чонгук бормочет, и слова врезаются Тэхену прямо в губы. — Почему она так сильно этого хотела? Чтобы на нее смотрели. Тэхену нужно отвести глаза, потому что глаза Чонгука равнозначны смерти. — Зачем? — он говорит — пытается, запинается. — Зачем тебе это? По мнению Тэхена, в этом есть что-то явно гейское. Одно дело — ощущать, думает он; когда Чонгук его трахал, он чувствовал Тэхена — получал удовольствие и сам, — и это было другое, ведь Тэхен не был в фокусе его внимания, обнаженный и уязвимый. Нет, теперь Чонгук не будет чувствовать, а будет только смотреть, и что, если это будет выглядеть отвратительно? — Я хочу увидеть, что ты с собой делаешь, — теперь голос Чонгука еще хуже, потому что Тэхен отводит глаза, и тот говорит ему на ухо — шепчет мягко, со слов капает соблазняющий эротизм, и с тем же успехом это мог бы оказаться яд. — Все по-честному. Ты видел, что делаю я, когда думаю о тебе. Тэхен хмурит брови, качает головой. — Нет, я не… — пытается, но попытка проваливается в небытие из-за того, как чужая рука гладит его задницу. Тогда губы Чонгука прижимаются к его уху, лижут мочку, и его слова — практически вздох, вздох, который чуть не вышибает дух из его, Тэхена, тела: — Я трахаю свою девушку, Тэхен. — Черт, — Тэхен бормочет. Чертчертчерт. Все это — ебаная чушь. Он лжет. — Позволь увидеть. — Сердце Тэхена грохочет. Чонгук говорит ему на ухо, а потом вдруг молчит, потому что его рот оказывается занят — зубы чуть прихватывают мочку, надавливают достаточно, чтобы вызвать у Тэхена удивленный вздох. — Пожалуйста, — голос Чонгука звенит в ушах, он наклоняет голову, языком скользит вдоль раковины уха. — Я знаю, что у тебя встает, Тэхен. Я тебя чувствую, — он шепчет, бросает смазку на кровать — так, чтобы теперь и вторая рука могла подключиться, обхватить Тэхена. Дыхание Тэхена прерывается, бедра упираются в чужую ладонь. — Разве ты не хочешь, чтобы тебе было хорошо? Он хочет — хочет, пока ладонь Чонгука с такой легкостью накрывает его тело, ложится на его твердеющую длину, пока он ощущает собственную задницу так отчетливо, когда та пульсирует от затяжного прикосновения к ней. Тэхен отталкивает его и добивается реального результата лишь потому, что Чонгук этого явно не ожидает. — Ладно, — Тэхен выдыхает. Грудь тяжело вздымается, наполняясь воздухом, снова опадает. — Хорошо, но ты сядешь. Губы Чонгука размыкаются, готовые к протесту, но потом смыкаются. Его глаза почему-то кажутся темнее. — Где? — слова слетают с поразительной решимостью. Тэхен сглатывает. — Здесь, — указывает на нижний ярус кровати. — Ты будешь сидеть здесь. Повисает пауза. Между ними вызов — вызов, который маячит в том факте, что Тэхен задает направление. Он видит, как зубы Чонгука сходятся вместе, подчеркивая линию челюсти. — Окей, — он делает шаг, и Тэхен отступает, ударяется спиной о балку, что удерживает верхний ярус; его дыхание перехватывает, когда Чонгук снова стоит так близко перед ним. — Окей, — повторяет — и подчиняется, резко разворачиваясь и садясь на нижнюю койку его младшего брата. Взгляд Тэхена беспомощно падает на него, тот неумолимо смотрит в ответ. Он почти понимает, почему в голосе Чонгука прозвучала чуть ли не обида, когда его попросили сесть на кровать. Его вид на ней ошеломляет. Он сидит в этой естественной для него властной позе, широко разведя колени в стороны и выставив мускулистые бедра, завладевая пространством. Тэхен поворачивается к нему спиной, движется вперед, и глаза Чонгука бесстыдно блуждают по его заднице — такой идеальной. Он стоит, глядя на наступающую темноту за окном, расстегивает манжеты своей рубашки. Выправляет ткань из-за пояса штанов, пальцы чуть трясутся по мере того, как он с ней расправляется. Сердце упрямо отказывается уняться в груди, но он, тем не менее, заходит дальше — расстегивает пуговицу штанов, медленно стягивает их со стройных, длинных ног. Он, бесспорно, из-за этого нервничает, но в каком-то удивительно волнующем ключе. С грохочущим в крови адреналином ощущает, как глаза Чонгука впиваются в него, прожигают кожу насквозь, когда он спускает ткань все ниже и ниже, наклоняясь всем телом. Чонгук находит Тэхена просто завораживающим. Он впервые видит так много его — впервые видит его ноги, и, блять, даже они красивы. Кожа на них такая же безупречная, бедра куда мясистее, чем у Джулии — такие, что хочется протянуть руку и сжать. Он не снимает рубашку, когда вылезает из штанов, и та выглядит чересчур большой на нем, падает ему на острые плечи. Пусть теперь она скрывает изгиб его спины, пока он наклоняется и выпрямляется, Чонгуку приходится наказывать себя терпением. Он не хочет выглядеть жаждущим; этого и так уже достаточно. Его зубы вцепляются в рот, и он смотрит — наблюдает за тем, как Тэхен мешкает, когда пальцы проникают под резинку белья, наблюдает, как грудная клетка поднимается и опадает, как спина при этом расширяется даже под свободной рубашкой, когда он делает сдавленный вдох. Он так мучительно медленно стягивает трусы, что Чонгуку приходится сдерживать себя — прикусить язык и держать при себе руки; он не хочет давать Тэхену повод остановиться. Тэхен снимает нижнее белье и выпрямляется, и, блять, Чонгук ненавидит эту рубашку. Он хочет видеть — видеть, так ли хороша его голая задница, какой кажется, какой ощущается, такая ли она круглая и сочная. Тэхен худой, но изгиб внизу его мягкой спины так красноречив, что Чонгук не может не восхищаться. Ему любая женщина бы позавидовала. Чонгук наклоняется вперед, упирается локтями в бедра. Эта поза невероятно неудобна для него, ткань штанов давит на его твердеющую плоть, но его это ни единую секунду не волнует. — Ты становишься на четвереньки? Тэхен поворачивает голову, смотрит на него через плечо, взгляд невероятно пылкий из-под прядей волос — он, наверное, даже этого не знает, не осознает, что кажется Чонгуку откровенно соблазнительным из-за того, что показывает так много и при этом так мало, стоит перед ним с этими своими длинными, красивыми ногами напоказ и в рубашке, скрывающей все остальное, и бросает на него этот невинный, своевольный взгляд через плечо, краснеет вот так. Его чертовы веки трепещут. Это злит Чонгука почти так же сильно, как его заводит. — Я… один раз — да. Во второй — нет. Брови Чонгука приподнимаются. — Во второй? Ты делал это дважды? Тэхен кивает. Чонгук дышит. — Понравилось стоять на четвереньках? Тэхен отворачивает голову. — Да, — цедит, и в том, как он ведет плечами, ясно написано разочарование. — Встань на четвереньки, Тэхен. Тэхен сглатывает, адамово яблоко судорожно дергается. Чонгук делает все значительно проще для него, точно говоря, чего он хочет, потому что Тэхен ощущает ненормальное желание угодить — может, хоть это избавит его от чувства собственной неадекватности. Он взбирается на кровать ладонями вперед, оказывается сверху. Надеется, что локти его не подведут. Рубашка чуть задирается вверх с тем, как естественно изгибается его спина из-за этой позы, поясница обнажается. Чонгук выдыхает. — Покажи мне, — настаивает, голод все так же сушит его губы. Тэхен тянется за отброшенным тюбиком, опираясь о другую руку, на секунду переносит вес на щиколотки, пока выдавливает малое количество на пальцы. Снова кидает предмет, который втянул его в это, на кровать, растирает между пальцев, чтобы подогреть — наученный после первого и второго раза. Пытается притвориться, что Чонгука здесь нет — что тот не смотрит на него своими тяжелыми, ненавистными глазами; что он просто возбужден, один и хочет кое-что попробовать. Впрочем, это невозможно, потому что он чувствует, как сильнее выгибает спину, не торопится. Он хочет ублажить, отчаянно жаждет, чтобы Чонгуку понравилось то, что он видит. Опирается ладонью о кровать, опускается на четвереньки и прикрывает глаза, стараясь не думать о том, что выставляет себя напоказ, и тянется рукой. Обводит одним пальцем кромку отверстия, позволяет ему скользнуть внутрь, чувствует, как его губы размыкаются из-за напряжения, и выдыхает, когда палец полностью входит. Он медлителен, но справляется, проникает сперва до одной костяшки, потом до следующей. Прислушивается к ощущениям, вытаскивает почти полностью, прежде чем вставить обратно, а затем еще раз. Он нащупывает пробный ритм, его кожа пылает, сердце колотится. В голове пульсирует имя Чонгука — он так осознает его, его присутствие, его глаза, его мнение. Он чувствует, что разыгрывает шоу, к которому не готовился — устраивает что-то, чего не знает, как делать. Со временем естественным образом привыкает к этому: опускает голову и стонет, даже когда в этом нет нужды, подается бедрами назад и насаживается на пальцы, даже когда еще не готов. Подавляет острое желание взглянуть на Чонгука — знает, что это лишь снова заставит его дрожать, а он едва приноровился стоять прямо. В глубине души осознает, что все это делается для него — для Чонгука, — но хочет, чтобы выглядело так, будто он делает этого ради самого себя. Он прекращает свои манипуляции и надавливает кончиком второго пальца. Осторожно проникает им в себя. Просовывает оба внутрь. Пальцы Чонгука казались крепче, когда он впервые погрузил их в Тэхена, и ему не хватает этого ощущения — он жаждет его, пока разрабатывает себя сам. Двигает внутри себя фалангами, пытается нащупать точку, которая сделает его стоны настоящими; раздвигает пальцы, чтобы обрести недостающую толщину. Его член пульсирует, ощущается тяжелым, и в этот момент он, вероятно, прикоснулся бы к себе, будь он один — но он сдерживается, трахает себя двумя пальцами, и медленно это перерастает в причину, по которой он все это начал: наслаждение становится ощутимым, нарастает во всех уголках его тела — достигает его костей, кожи, крови. Он правдив, когда говорит, что ему нравится иметь что-то внутри себя; ощущение от растягивания по-прежнему отдается чуть обжигающей болью, но она слабая, приятная — а потом наступает что-то еще. Он толкается вперед пальцами, подается бедрами назад. Голова склоняется к плечу, едва звук вырывается из него — и в этот раз он неподдельный. Дыхание задерживается в груди, потом в горле, застревает там. Ему сложнее контролировать себя, пока он трахает себя пальцами, а Чонгук наблюдает. Возможно, Тэхен и понимает, почему Джулии так это нравилось. Есть что-то невероятно приятное в том, чтобы чувствовать себя таким желанным — нечто совершенно обезоруживающее, горько-сладкое в том, чтобы открывать себя вот так, делать нечто столь интимное и личное на чужих глазах. Тэхен, однако, знает: это все из-за Чонгука. Он осознает это, как бы сильно ни пытался притвориться, что все это — какой-то долгий путь по раскрытию собственной сексуальности; подмечает и цепляется за какие-то свои заскоки. Он прекрасно понимает, что, целуясь с Богомом, не испытывал ничего, подобное тому, что когда-то вызывал в нем Чонгук: даже от того, как тот просто поправляет его галстук, у него больше перехватывает дух. Он знает, что не стал бы так прогибаться перед кем-то другим, потому что никто другой не обладает такой непоколебимой властью, как Чонгук — этой беспощадной доминантностью, которая волнами исходит от него и доводит Тэхена до странного послушания. Он сильнее двигает пальцами. — Не добавишь третий? — звучит голос Чонгука, и, блять, да, добавит. Так и делает — останавливается на секунду, достаточную, чтобы проникнуть в себя и третьим пальцем, не вполне осторожно вводит его, но ему все равно: он хочет продолжать. Стонет от этого ощущения — от того, как растягивает самого себя. Двигается. И тогда Чонгук оказывается на ногах. Чонгук, блять, на ногах, и Тэхен хочет повернуться — хочет сказать ему сесть, — но он этого не делает. Позволяет ему подойти ближе, чувствует, как кровать прогинается под чужим весом, когда Чонгук поднимает колено и вжимает его в матрас рядом с икрами Тэхена. Рука на его заднице — на одной ягодице, — пока Чонгук задирает его рубашку, и глаза Тэхена жмурятся сильнее. Пальцы мнут, массируют его плоть, и он стонет, сдавленный звук выходит прямо из глотки, хоть он и пытается его сдержать. — Блять, какой же ты горячий, — Чонгук рычит — таким обнаженным, развратным голосом, что у Тэхена подрагивают бедра. Если бы он обернулся, то увидел бы его стеклянные, ошалевшие глаза, заволоченные темной, чистой похотью, когда он наблюдает, как красивый мальчик трахает себя пальцами — ради него: делая шоу, демонстрируя себя ему; спина так изящно изогнута, линия позвоночника такая нежная, что может быть разве что подобна женской. Но она не женская, и он — не женщина; он — мужчина, прекрасный, красивый мальчик, который выставляет свою задницу ему на обозрение. — Трахни себя хорошенько для меня. Дыхание Тэхена вырывается то стонами, то рыком. Он позволяет Чонгуку наблюдать так близко. Так опьяняюще знать, что Чонгук стоит позади него — чувствовать, как он его касается. Пальцы Чонгука подбираются ближе к тому месту, где тэхеновы, касаются кожи его запястья, и, о господи, Тэхен сейчас умрет. И тогда Чонгук стискивает его зад, поднимает другую ладонь и останавливает его бедра. — Тэхен, — говорит, и все, что тот делает — неразборчиво скулит в ответ. — Тэхен… — на выдохе. — Можно я тебя трахну? Пауза тянется долго — слишком долго. Висит над ними неподъемным, напряженным грузом, каждый дюйм кожи Тэхена словно в огне. Он вытягивает шею, разжимает пальцы, прикусывает нижнюю губу. Сдается. — Да, пожалуйста. Чонгук расстегивает ремень еще до того, как слова полностью слетают с губ Тэхена — пальцы движутся почти неуклюже, он не чувствовал себя так с шестнадцати лет. Теперь Тэхен опирается на обе ладони, спина опускается в новой позе, зад выгибается сильнее, лучше — и будь он проклят, если это не то зрелище, которым Чонгук готов и хочет любоваться. Чонгук думает о том, не снюхать ли еще одну дорожку перед тем, как его трахнуть — сделать все более острым, но, возможно, менее реальным, — но приходит к выводу, что не хочет этого, не сейчас; он и так достаточно под кайфом — по крайней мере, так ему кажется из-за того, как стучит его сердце и носится кровь. Впрочем, он был бы не прочь снюхать дорожку с задницы Тэхена, чей изгиб по-настоящему красив. Такой невозможно упругой, что это сводит Чонгука с ума, потому что парни не должны быть так сложены — но вот Тэхен здесь, собственной персоной. Взгляд Тэхена, которым он смотрит на него, хранит в себе ту неизбежную знойность, о которой он как будто не подозревает, когда хлопает ресницами и ждет, согнувшись. Но потом его голос тянет слова, становясь таким же соблазнительным, как его глаза — опасные глаза, которые, пожалуй, пудрят мозг Чонгуку так же сильно, как его задница: — Можешь снять рубашку? — спрашивает этот голос, и Чонгук хочет выебать из него эту невинность, потому что ей не место на его губах, когда он так стоит, согнувшись и готовый, чтобы его отымели как девочку. — Мне нравится твое тело, — добавляет Тэхен. Чонгук не говорит ни слова — просто тянется к пуговицам, медленно, но не слишком, их расстегивает, позволяет ткани соскользнуть с плеча, наслаждаясь тем, как глаза Тэхена скользят по нему, подтверждая его заявление — ползут по всему его телу, задерживаясь на каждом углублении мышц, каждой линии сухожилий и вен, которые ведут ниже и исчезают в штанах. И Чонгук удостоверяется, что он все еще наблюдает, когда расстегивает их и с глубоким, облегченным выдохом достает свой член. Тэхен проводит языком вдоль губ. Он вдруг вспоминает тяжесть его длины на своем языке, оказывается застигнут врасплох резким желанием взять его в рот — желанием, которое никоим образом не поможет ему, но помешает; он чувствует себя таким блядски пустым, и каждая его косточка побуждает сделать хоть что-то, чтобы снова почувствовать это восхитительное растяжение внутри, снова стать наполненным. К счастью, Чонгук выглядит отчаявшимся. Он выуживает из кармана брюк бумажник, вынимает из него презерватив и швыряет на кровать — вероятно, самую дорогую вещь, которой когда-либо раскидывались в этом доме, — но ему плевать, потому что Чонгук разрывает упаковку, сует ее в задний карман и раскатывает резинку по стволу. Одна его рука вновь накрывает зад Тэхена, стискивает ягодицу и надавливает, раздвигая в сторону, пока он держит себя, небрежно ведя по всей длине кулаком и выпрямляясь на кровати. Тэхен хорошо растянут, смазан — не так, как раньше, не просто слюной, — но Чонгук все равно кажется невероятно большим, когда надавливает головкой на его отверстие, отчего локти Тэхена, наконец, сдаются, и он опускается на предплечья (ему приходится опуститься), черты лица искривляются от давящего напряжения. Губы распахиваются, между ними повисает немой стон, и он смотрит на простыни, сминает их побелевшими пальцами, чувствуя, как Чонгук в него входит. Он так хорошо наполняет его — куда лучше, чем когда-нибудь смогли бы его собственные пальцы. Он менее осторожен в этот раз, но по-прежнему медлителен, по-прежнему дает Тэхену приспособиться к его длине и толщине, но уже вскоре начинает ускоряться, пальцы неумолимо хватают его: одна рука терзает его задницу, вторая остается на его тазе, когда он направляет свой член внутрь уже полностью. Он толкается раз, другой, набирает обороты и в этот раз куда увереннее задает темп. Тэхен скулит от ощущений, закусывает губы, пытаясь хоть как-то приглушить звуки, но те вырываются вопреки всем его решительным усилиям. Быть растянутым — вот, чего он так постыдно жаждал, когда впервые получил шанс попробовать сам и когда достиг разочарования и одновременно облегчения, потому что это было так почти. То, что сейчас — никакое не почти. Это — все. Руки надежно стискивают его бедра, и Чонгук так быстро начинает трахать его по-настоящему, что Тэхен не знает, как с собой быть. Чонгук разгоняется, набирает мучительный темп, практически вколачивает собственное раздражение из-за своего отвратительного желания. Чонгук думает о том, может ли трахнуть Тэхена настолько сильно, чтобы больше никогда его не захотеть — чтобы вышибить его из своей системы. Он пытается сделать именно это — не признается себе, что стремится наклонить бедра и надавить именно на то место, от которого Тэхен забудет о своей решимости молчать. Чувствует, что слишком скоро начинает чуть ли не долбиться в него тазом; бедра врезаются в Тэхена сзади, прямо в мякоть ягодиц — ягодиц, которые, как Чонгуку кажется, выглядели бы еще неимоверно лучше, если бы он касался их кончиками пальцев. Но Тэхен лишь падает на локти и берет свое. Черты лица Чонгука заостряются от напряжения. — Как ты, блять, уже сейчас так хорошо меня принимаешь? — Тэхен не может — не с тем, как чертовски тесно и горячо, как влажно он ощущается; ему должно быть больно — больно хоть немного, — и Чонгук хочет видеть, знать, но Тэхен ему не позволяет. Он демонстрирует сейчас так мало, рубашка свободно свисает на теле. Чонгук больше всего ненавидит тот факт, что не чувствует себя вполне удовлетворенным, наблюдая за ним сзади — видя его таким безликим. Он хочет видеть его лицо, видеть, как то, что он делает с ним, предательски отразится в его выразительных, красивых чертах — которые Тэхен не сможет подавить, как бы сильно ни пытался глотать звуки. Тэхен прижимается к матрасу лбом, матерится, но потом чужие пальцы — безжалостные, сильные пальцы, — зарываются в его волосы и тянут, дергают за пряди вверх. Он от этого стонет, выпрямляется под их давлением, эта боль восхитительна. — Иди ко мне, — говорит Чонгук — стонет, — но не дает ни шанса сделать что-нибудь еще. Обхватывает Тэхена поперек талии, вжимается вздутыми мышцами предплечья в его живот, позволяет Тэхену прислониться спиной к его груди. Зубы на секунду вонзаются в тэхеново ухо, ритм неумолим. — Тебе же нравится… — он почти рычит. — Нравится, когда я говорю, как ты хорош для меня? Тэхен не отвечает — грызет губу. Теперь угол настолько другой: он не ожидает, что Чонгук так проникнет в него, что это создаст внутри еще большее давление. Ощущение груди Чонгука, елозящей о его спину, разрушает его до основания. Тэхен не лжет — он любит тело Чонгука, то, как оно разработано и отточено, как мышцы хороши на вид, но на ощупь еще лучше. Тонкая ткань его рубашки слабо скрывает пьянящее, жаркое ощущение от того, как голая кожа Чонгука вжимается и трется о него. Он не знает, что ему делать со своей головой — хочет откинуть ее на плечо Чонгука, но это кажется каким-то интимным; он понимает, что это сблизит их лица, снова вызовет глупое желание ощутить его губы на своих губах — желание, которое он так отчаянно старается подавить. Пальцы крепче сжимают его волосы, и все, что он делает в ответ — рычит сквозь зубы, стиснутые чуть ли не до скрипа. — Ну конечно, тебе нравится… — Чонгук говорит ему в самое ухо, дыхание проходится по его щеке, шее, вибрации от этих слов перекатываются из его груди прямо Тэхену в спину, жар полностью поглощает его; рубашка липнет к телу, вся пропитанная потом из-за откровенного, жесткого траха, и если бы Чонгук не поддерживал его столькими способами, Тэхен мог бы рухнуть. — Никто и никогда не говорил тебе такого, верно? — Чонгук полустонет, полурычит ему в ухо, но Тэхен вцепляется зубами в губы, это сводит его с ума. Чужая рука отпускает его волосы, курсирует по всему его телу, начиная с груди — скользит вверх, пока пальцы не смыкаются у основания его горла, как однажды в подсобке Ружа, и душит его, заставляет задыхаться, рот беспомощно распахивается. — Никто из Чонов не говорил тебе такого. — Чонгук… — Тэхен умоляет — сам не знает, о чем именно просит: чтобы его отпустили или чтобы не отпускали никогда. Бросает попытки держать голову прямо, откидывает ее назад и вытягивает шею, приникает затылком к основанию плеча Чонгука, взмокшие волосы липнут к коже. А Чонгук продолжает двигаться, продолжает говорить, пальцы лишь слегка надавливают там, где обхватывают его шею. — Ебаный пиздец, как же ты хорош для меня… — рычит, двигает внутри него бедрами, голос такой же развратный, хриплый, потерянный — он и сам потерян, и есть что-то настолько неосознаваемое в том, как его губы касаются уха Тэхена, когда складывают слова: — Самое красивое создание, в котором я когда-либо был. Тэхен совершенно потерян — так же, как Чонгук, если не больше. Голод, исходящий от Чонгука, проникает в него, смешивается с его собственным и усиливает до стократных масштабов, и уже только это опасно, учитывая то, как сводит на нет все попытки мыслить здраво. Хотя речь и не о том, чтобы мыслить здраво — она о том, чтобы чувствовать, и это то, что Тэхен разрешает себе. Это секс — секс и только. Чонгук — единственный, кто может обращаться с ним вот так, единственный, кто знает, что Тэхен хочет этого и почему он этого хочет. А Тэхен — единственный, кому позволено знать, что Чонгук и сам хочет быть внутри какого-то парня, так что они в самом деле в этом одни, но одни вдвоем. — Ты так хорош для меня… — повторяет, шепчет ему Чонгук, и в ушах Тэхена это звучит зловеще. Как обещание или угроза — потому что, если Чонгуку что-то нравится, Чонгук это, блять, берет. И Тэхен изо всех сил старается дышать, старается выговорить — признаться самому себе и Чонгуку, им обоим: — А ты для меня так плох. Он в самом деле плох, ужасен для Тэхена. И все равно внутри него, все равно его трахает, умирает от тех же ощущений. — Тогда почему ты позволяешь мне делать это с тобой, Тэ? — спрашивает мягко, намеренно грозя Тэхену летальным исходом, с такой силой подаваясь бедрами ему навстречу, что Тэхен не может быть последовательным — не тогда, когда он зовет его Тэ, когда так прижимается к нему; когда Тэхен ощущает его грудь, бедра, руки, дыхание и то, как оно формируется в чужом теле и колышется над его собственной щекой. — Почему? Он не должен. Он не должен позволять ему так себя касаться, но он позволяет, а Чонгук — эгоист, поэтому берет. И искренне удивляется, почему кто-то вроде Тэхена позволяет ему входить в себя вот так — почему Чонгуку: Чонгуку, который не может даже позаботиться о своей собственной сестре, теперь уже нет. Тэхен не знает — он не знает ничего, лишь то, что это происходит. — Я не знаю, — выдыхает, чужие пальцы выжигают его шею. — Боже, я хочу тебя, — потому что знает только это. — Я хочу тебя, — признается — и потом, просто потому, что ужасно остро осознает, кто заставляет его чувствовать себя вот так, хнычет: — Чонгук… Дыхание Чонгука словно прерывается и замирает, прежде чем у уха раздается следующий шепот: — Я тебя тоже хочу. Тэхен на секунду перестает дышать, сердце неистово бьется о грудь. Я — твой, хочет сказать. Ты и так меня имеешь — но не говорит, потому что, да, Чонгук имеет его сейчас, в эту самую секунду, но Тэхен Чонгука не заслуживает — не заслуживает сейчас и вообще, и он просто не может дать ему об этом знать. Поэтому он ничего не говорит — только его имя, снова и снова, и Чонгуку это будто нравится. Его рука опускается ниже вдоль живота, обхватывает плоть, кулак смыкается и двигает по всей длине, у основания, затем — поверх головки, и он дрочит ему, уверенно и быстро: так же быстро, как трахает его и как, блять, разрушает его. И Тэхен со стоном кончает. Он кончает тяжело, вжимается зубами в губы в наказание, когда те снова норовят открыться и произнести чужое имя. Его глаза жмурятся, тело сотрясает дрожь. Он кончает хорошо, ему так приятно — это облегчение так отличается от того, которое он может доставить самому себе, пусть он и понял теперь, что предпочитает иметь что-то внутри себя, чем дрочить. Чонгук ненавидит эти зубы, которые лишают его настоящего удовольствия слышать то, как этот глубокий голос так самозабвенно выстанывает его имя — но он ощущает слишком много всего, чтобы что-то предпринять. Тэхен сокращается вокруг него, когда кончает, и Чонгук имеет его жестко, жестче, теряет всякое подобие ритма теперь, когда видит, как Тэхен приходит к финишу; пусть его тело делает то, что хочет, пусть берет то, что хочет, и ему удается снова заставить рот Тэхена открыться. Он вскрикивает, и Чонгуку приходится снова обхватить его, чтобы удержать на месте, пока он последними толчками в него вбивается. Он кончает тоже, подмахивает бедрами — раз, другой, не сдерживаясь, вращается внутри него, кряхтя, может, говорит ему что-то о том, как он хорош и узок для него, а может просто думает об этом очень громко: так, что эта мысль пульсирует в его мозгу, настолько восхитительно этот мальчик ощущается. Чонгук все еще внутри него. Тэхен все еще не может отдышаться, как и парень за его спиной; грудь тяжело вздымается и опускается. Чонгук прижимается лбом к тэхеновым волосам, его выдохи ерошат пряди у основания шеи, и это снова заставляет Тэхена подавить дрожь. Его все еще держат: рука поперек его живота, член внутри него. Тэхен не знает, как долго его смогут удерживать колени. Он разлепляет глаза, глядя на хаос, в который они превратили постель Намджуна — на хаос, в который он превратился сам. Он сжимается вокруг Чонгука, не чувствует, что его тело готово к тому, чтобы его оставили на произвол судьбы. В голове полный раздрай, но постепенно он приходит в себя и осознает, что скоро его настигнет реальность. Он знает и то, что, вероятно, как только Чонгук выйдет из него, он тут же покинет его дом, поэтому цепляется за ощущение того, что он вот так его обволакивает, давит на него изнутри, потому что Тэхен знает, что это, потому что это — просто секс, у них фактически нет причин оставаться рядом друг с другом, но это не умаляет странную прихоть Чонгука остаться. Он даже не может понять, как так вышло, что сперва он складывал носки, а потом Чонгук вколачивал его в кровать. Чонгуку требуется больше минуты, чтобы выйти из Тэхена, и тот этим наслаждается. Он выскальзывает медленно, Тэхен это чувствует — каждый дюйм движения, — вздрагивает от ощущений. Затем его оставляют и руки, и Тэхен хочет быть тем, кто двинется первым, поэтому — неважно, как сильно трясутся его бедра и как сильно он хочет просто рухнуть, — поднимается с кровати. Чонгук делает шаг вперед, находясь на грани, а Тэхен срывает простыни с матраса; ему нужно избавиться от того факта, что он допустил это на сраной кровати Намджуна. Он стягивает постельное белье, грубо сворачивает его и спускается по ступенькам, не заботясь о том, что под рубашкой полностью раздет. Засовывает простыни в стиральную машину, включает ее. Он не может быть полностью уверен, что Джиу действительно останется на ночь, где бы она ни была, и, конечно, не может придумать, как объяснить появление пятен на простынях, к которым с момента ухода их владельца прикасались так редко, что их уже можно считать священными. Он явно не ожидает, что, когда поднимется по лестнице, Чонгук будет лежать поверх одеял, оставшихся целыми и невредимыми, и выглядеть таким непринужденным, как и до того, как нашел смазку — скрестив ноги, подперев голову одной рукой, а во второй держа телефон и прокручивая ленту. Когда он чувствует присутствие Тэхена, от удивления зависшего у двери, и глаза смещаются на него, он лишь потягивается; его обнаженная грудь вздымается, руки вытягиваются в стороны, одна почти демонстративно задевает матрас и, может, это вышло у Чонгука невольно, но взгляд Тэхена привлекает этот естественный жест. — Давай здесь поваляемся, — он почти стонет от потягивания, а затем принимает прежнюю позу, кладет телефон на живот и возвращает взгляд к экрану. — Мне слишком лень двигаться. Его отпускает наркота, думает Тэхен. Он уже давно должен был отойти, но, опять же, Тэхен не знает, сколько кокса он снюхал и какого качества. Сам Тэхен не употребляет, но знает о Мажорвилле достаточно, чтобы заметить: когда делаешь дорожки, нужно идти в ванную с интервалом в полчаса или час, чтобы догоняться и поддерживать кайф. Он все еще стоит у двери, наблюдая, как Чонгук расслабляется в этой своей позе, и пытается игнорировать слегка учащенное сердцебиение. Что бы это ни было, оно почти физически подступает к горлу, как желчь, и он ее проглатывает. — Ладно, — наконец-то окончательно заходит. Движется к шкафу, очень осторожно приседает перед ним, позволяя рубашке прикрыть свое тело, и достает оттуда блокнот с распечатками, над которыми трудится. — Тогда я поработаю. — Поработаешь? — Чонгук выгибает брови, когда Тэхен бросает листы на кровать рядом с его скрещенными ногами. Затем он тянется за своим нижним бельем, открывая рот, чтобы ответить, но Чонгук наклоняет голову и цокает. — Они ведь тебе не особо нужны. Тэхен косится на него, почти плаксиво тянет: — Чонгук… Тот пожимает плечами, вновь смотрит в телефон. — Твоя рубашка и так прикрывает достаточно. Работай себе спокойно. Тэхен вздыхает, роняет белье на пол — просто потому, что не хочет носить ту же пару и слишком измучен, чтобы искать другую. Ложится на кровать, куда бросил листы, опирается о локти и прижимается животом к матрасу, переворачиваясь в противоположную от Чонгука сторону и сохраняя дистанцию. Раскладывает бумаги, задерживает на них взгляд и пытается сделать вид, что не так хорошо осознает тело Чонгука рядом с ним, как на самом деле. — Так и что за работа? — осведомляется Чонгук, хотя его внимание приковано к телефону. Тэхен колеблется с какую-то долю секунды. — Я пытаюсь поступить на вечерние курсы по архитектуре, для этого мне нужно сдать экзамен по математике, вот решаю всякие задачки. — А, ну да, — Чонгук мычит, качает головой. — У тебя хорошо с цифрами. — У меня хорошо с цифрами, — повторяет Тэхен, соглашаясь. Пытается на этих самых цифрах сконцентрироваться. Чонгук позволяет ему сделать это в тишине, и Тэхен снова не знает, сколько времени проходит, прежде чем тому надоедает печатать какие-то сообщения и скроллить ленту каких-то соцсетей, потому что ему в самом деле удается погрузиться в работу. Может, его и не особо увлекает математика, но он понимает, почему это столь неотъемлемая часть того, чем он хочет заниматься, и это помогает ему быть в ней по-настоящему эффективным. Он успевает решить несколько задач, рука непрерывно строчит на листах бумаги, глаза бегают по распечатанным материалам из учебника, который он не может позволить себе купить, и возвращаются к схемам, которые рисуют его собственные пальцы ручкой. Почти не чувствует, когда теплая рука касается нижней части его спины, смело ползет вверх и оголяет кожу, прихватывая пальцами ткань его рубашки. — Чонгук, — в голосе Тэхена сквозит предупреждение, но глаза остаются прикованы к страницам. — Что? — тот играет в невинность, взгляд падает на линию позвоночника, когда он обнажает его. Тот так изящно, мягко изгибается, углубляясь у основания ягодиц. Кожа гладкая, смуглая, упругая, ему нравится скользить мозолистой ладонью по чему-то столь бархатистому. Тэхен не отвечает — игнорирует его, рука злобно чиркает по бумаге, и, может, он и сконцентрирован, но Чонгуку скучно. Тот склоняется к нему, вдруг ощущая желание почувствовать кожу и ртом — приникает губами в районе лопатки, чуть прихватывает ртом, зубами вонзается в кожу. Тэхен шипит, но держит язык за зубами, и Чонгука слегка бесит, что он может так легко его игнорировать. Мажет зубами вдоль кожи пониже спины, влажно ведет языком по линии позвоночника. Приподнимается, скользит глазами по шее Тэхена. — Метки проходят… — говорит ему, потому что Тэхен сам дал Чонгуку право наставить ему синяки, но доказательство этого начинает исчезать, и это раздражает его достаточно, чтобы об этом упомянуть. Наконец, Тэхен жертвует каплей своего внимания — наклоняет голову над выступающей костью плеча, на которой ткань рубашки так вызывающе топорщится. С горечью моргает, глядя на него, взгляд становится мрачным. — Я тебя больше полутора недель не видел, Чонгук, — отзывается Тэхен — старается сказать это мягко и непринужденно, в тему разговора — как простое утверждение, некий факт, столь же нейтральный, как и задачки, которые он решает, — отчаянно стараясь оставить за рамками обвинение. Терпит неудачу. И, поскольку терпит неудачу, не позволяет больше видеть свое лицо — отворачивается вновь к работе, приклеивает взгляд к листам, но теперь цифры кажутся размытыми. Они кажутся еще размытее, когда рука Чонгука скользит ниже, пальцы ложатся на ягодицу и проникают между, и тот самый палец, на котором это гадкое кольцо, почти невесомо проводит кончиком по краю: это место еще чувствительно настолько, что посылает в бедра Тэхена рефлекторную дрожь, заставляет неловко дернуться о матрас. — Больно? — интересуется Чонгук, и теперь Тэхену приходится закусить губу — потому что Чонгук просовывает в него тот самый палец, и, хотя ему это удается без труда, так как Тэхен все еще растянут из-за его члена, он, тем не менее, отчетливо чувствует внутри это движение. Он хватает себя за локти — сильно, крепко стискивает, костяшки пальцев белеют от хватки, голова опускается между поникшими плечами. Не издает ни звука, потом пытается выругаться, но Чонгук снова заговаривает: — В тебе было бы так хорошо, если бы ты лежал вот так, — бормочет. — Так узко. Тэхен пытается игнорировать движение собственных бедер, трение о поверхность под ним, к которой он так плотно прижимается. — Я работаю, — цедит сквозь зубы, стремясь к почти угрожающей прямоте. Тогда голос Чонгука звучит иначе. — Ты с ним порвал? Чонгук двигает пальцем внутри него — медленно, лениво, снова пытаясь добраться до того места, которое заставило бы его оживиться. Его задница выглядит такой потрясающей, кожа так же прекрасна, как и на всем остальном теле, и Чонгук все еще смакует идею того, что отпечатки его пальцев выглядели бы на ней великолепно — может, даже чернила его имени. Он давит пальцем сильнее, в наказание за то, что Тэхен пробудил в нем такую нелепую мысль. Когда-то Чонгук был здравомыслящим. Тэхен сдерживает ворчание, сдерживает любое подтверждение того, что его тело снова начинает жаждать, чтобы Чонгук забрался в постель; он же не чертов подросток. — С ним? — упирая голову в грудь. — С Богомом, Тэхен, — Чонгук уточняет с прохладцей, нажимает пальцем прямо на ту самую точку. Тэхен рычит. Это несправедливо. Он не может пытаться вести этот разговор, пока Чонгук двигает в нем пальцем, пока холодное кольцо дразнит его отверстие всякий раз, как он вяло, но уверенно в него толкается, и пока Тэхен так сосредоточен на том, чтобы удерживать бедра неподвижными. — Почему тебя вообще это заботит? Челюсть Чонгука сжимается, темные глаза опасно поблескивают, оглядывая спину Тэхена — всю эту красивую, нетронутую кожу. — Мне нравится, когда вещи принадлежат только мне, — признается, вытаскивает палец и грубо толкается им снова. — А еще мне нравится, когда ты узкий. Плечи Тэхена вздрагивают. Он пытается выровнять дыхание. — Я не вещь, — он озлоблен; выплевывает слова сквозь зубы и знает об этом — на то и рассчитывает. — Я знаю, — Чонгук продолжает разрабатывать его пальцами. — Но это не значит, что я хочу делиться. Тэхен вскрикивает от следующего толчка; это происходит против его воли, но он чувствителен — слишком, блин, чувствителен, — а еще матрас приятно давит ему на член, но он решает сдерживаться до последнего. Втягивает голову в плечи. — Ты такой избалованный, Чонгук. — Да? — брови Чонгука дергаются, пока он трахает его пальцем. — Кого сейчас балуют? Тэхена чем угодно избалуешь: он не знает роскоши, хотя и чересчур красив, чтобы жить в неведении о том, что такое роскошь. Он и сам мог бы стать ее частью — учитывая, что выглядит таким необратимо неземным. Чонгука давно понял: любой способен хорошо выглядеть, имея достаточно денег, но Тэхен и без них выглядит лучше многих других. Интересно, насколько красивым его сделали бы дорогая одежда и сверкающие украшения. Ему бы это очень подошло. Он — самое красивое, что Чонгук когда-либо видел, и Чонгук может трахнуть его. Эта мысль вдруг поражает Чонгука, потому что подчеркивает реальность того факта, что он уже трахнул его — трахнул раз, а теперь другой, и при этом остается рядом, а ведь он никогда не трахал никого дважды — разве что Джулию, его девушку. Единственную, с кем он после всего лежит почти полностью голый, приходя в себя и отдыхая, а потом трахается снова. По тому, как Тэхен вжимается в кровать и трется о матрас, он понимает, что тот позволил бы ему еще один раунд — и Чонгук хочет еще один, и поэтому ему нужно убираться отсюда нахуй. Он вытаскивает из Тэхена палец, встает на ноги. Тэхен поворачивает голову через плечо, глаза широко распахнуты — вопрошают, — брови нахмурены. — Чонгук? — спрашивает, зовет его по имени с ощутимой уязвимостью и удивлением, которые чуть не заставляют Чонгука вернуться обратно в постель. Но он не может — ради них обоих. Потому что, как бы сильно он сам ни хотел в эту постель вернуться, Тэхен тоже не должен этого хотеть. Тэхен садится, отчего рубашка сползает, прикрывая его. — Чонгук, что… — Я от кокса отошел, ясно? — Чонгук его перебивает. Наклоняется, подбирает рубашку, накидывает на плечи. Запускает руку в волосы, пряди все еще взмокшие от того, как самозабвенно он Тэхена трахал. — Я ухожу. А Тэхен просто пялится — пялится своими широко раскрытыми, уязвимыми глазами, а потом вдруг эта уязвимость исчезает, и они темнеют, щурятся. Он наклоняется, подбирает белье. Натягивает на длинные ноги. — Да, — отрывисто, ожесточенно. — Давай, вали. — Надевает штаны, затем встает, чтобы застегнуть как следует — на молнию и пуговицу, — и, поскольку он мужчина и такой же высокий, как Чонгук, злость в его глазах вкручивается тому прямо в лицо. Голос спокойный, но сочится ядом, он проводит языком вдоль губ. — Тебе и правда стоит, нахрен, уйти. Ты напомнил, что я хотел воспользоваться тем, что дом пустой, и предложить Богому приехать. — Тэхен… — пытается Чонгук — сам не знает, что пытается. Может, собирается предупредить, а, может, что-то другое. — Пока. — В этот раз его голос как-то ломается, становится громче, и Чонгук не успевает понять, что хотел сказать, когда позвал его по имени. Тэхен начинает идти, проносится мимо, но останавливается перед ним — так невыносимо близко. — Но прежде, чем уйдешь — спасибо, что разработал меня для него, я бы не хотел тратить время. Чонгук цокает языком. Отражает ту же горечь, те же начинающие проявляться нотки ярости. — А ты, я посмотрю, неплохо научился ротик открывать. Брови Тэхена исчезают под челкой, ноздри раздуваются. — Он и должен быть достаточно широко открыт, иначе как ты сможешь трахать его, когда тебе вздумается? — возобновляет шаг, но в этот раз останавливается — в этот раз из-за Чонгука и того, как его вечно обжигающая ладонь хватает его за предплечье, и пальцы так сильно впиваются в плоть, будто хотят продавить насквозь. Он тянет его назад, выискивает его взгляд, ловит его глаза, и есть что-то нехарактерно искреннее, почти умоляющее в том, как он произносит следующий вопрос — с досадой и каким-то почти отчаянием: — Чего ты хочешь от меня, Тэхен? Он спрашивает, потому что уже говорил Тэхену, что тот не должен ничего хотеть, ничего ожидать. Он не должен — они оба не должны, — и Чонгук не понимает, что накатывает на него — ледяное, яркое, — когда Тэхен смотрит ему прямо в глаза и клянется: — Ты уже дал мне то, чего я от тебя хотел — довольно хорошо достал до моей простаты, — он высвобождает руку, и Чонгук отпускает его — сжимает пальцы в кулак, когда они больше не касаются Тэхена. — Так что выход найдешь сам. Тэхен уходит в другую комнату этого дома, который так ему знаком — в то пространство, которое принадлежит ему. Дверь захлопывается, и этот звук звенит в ушах Чонгука так же, как и его, Тэхена, слова. Чонгук освобождает помещение. Выход он находит сам.