Сегодня будет солнечно

Какая-то часть Тэхена ожидает, что отсутствие Чонгука повторится, но эта часть, как выяснилось, ошибается. Чонгук — здесь. Сидит напротив Мина Юнги за шестнадцатым столиком, и они ведут вялотекущий, но продолжительный разговор, прерываемый разве что их намеренными паузами. Юнги сидит на стуле необычайно прямо для своей обычной манеры — будто в этот момент по-настоящему контролирует свой позвоночник. Тэхен знает, что меню им не нужны, но все равно обязан принести их, и поэтому он так и делает. Подходит с недовольным видом на лице, который — он надеется — усмиряется профессиональным безразличием. Юнги первым замечает его приближение; он замечает его наклоном головы и ленивым кивком. — Ким, — протяжно. Глаза скользят по Тэхену, и это заставляет его чуть занервничать. Взгляд Юнги — тяжелый, пристальный; раньше он не удостаивал Тэхена и его присутствие таким вниманием, не приветствовал его по имени. — Слышал, ты теперь немного гей, — и, хотя он кажется совершенно невозмутимым, добавляет с вялой, замаскированной под скуку иронией: — Поздравляю. — Смотрит на то, как Тэхен открывает рот и снова закрывает, замечает, как его глаза щурятся. Юнги склоняет голову вбок. — Интересно, а твоя сестра знает? Тэхен сглатывает, губы сжимаются в тонкую линию. Боковым зрением замечает, как голова Чонгука поворачивается к нему, но Тэхену никак не узнать, с каким выражением чужой взгляд скользит по его горлу, потому что он отказывается взглянуть в ответ. Сердце в груди яростно грохочет, на последнем предложении в крови закипает адреналин, и он изо всех сил старается это игнорировать. — Хотите взглянуть на меню или просто чего-нибудь выпьете? — натянуто. Брови Юнги поднимаются к волосам. Он устраивается поудобнее на стуле, приближает к Тэхену лицо. — Знаешь, — начинает совершенно буднично, как бы между прочим, — в последнее время она реально хорошо мне прислуживает. — Он замолкает на секунду и с той же небрежностью заявляет: — Выглядит очень мило, нагнувшись. Тэхену приходится прикусить губу, чтобы не сорваться. Палец стучит по меню, глаза мечутся к Чонгуку — к Чонгуку, который на долю секунду мажет по нему взглядом, а потом отводит его в сторону. Палец стучит по меню, рот приоткрывается, и он уже собирается что-то ответить, но Юнги снова прерывает; Тэхен не уверен, что когда-то прежде слышал от него столько слов за раз. — Хотя, пожалуй, она выглядела бы еще лучше, распластавшись. Палец Тэхена на меню останавливается; его рот захлопывается, зубы стукаются друг о друга, челюсть напрягается до вздувающихся желваков. В глазах мелькает что-то — он чувствует, как это что-то гудит в ушах, — но потом звук шипит, прекращаясь, и сменяется знакомо скучающим голосом Чонгука: — Он будет Пина Коладу, — его слова звучат твердо. — А мне — диетическую колу. Глаза Тэхена впиваются в глаза Чонгука на короткую секунду, которую он разрешает себе; он расслабляет челюсть, быстро скользит языком по нижней губе и склоняет голову к Юнги, давая ему возможность оспорить заказ. Тот лишь опирается локтями о стол, поднимает руку и одним пальцем делает вращательное движение в воздухе. — Не забудь в мой вставить ту забавную соломинку. Тэхен кивает, едва двигая головой, отбрасывает всю свою профессиональную вежливость и порывисто уходит. Он уходит — несется обратно в Руж, быстро перебирая длинными ногами. Дверь позади него закрывается раздражающе медленно из-за механизма; он достигает бара, швыряет на стойку меню. — Пина Коладу и диетическую колу для шестнадцатого столика, — кивает Минхо. — Я беру перерыв на обед пораньше. Он не ждет ответа — и едва награждает им Богома, протискиваясь мимо него и пыхтя, пока тот возится с кофеваркой и спрашивает, все ли в порядке. Он в порядке, да. Говорит себе это, когда выбегает в задний коридор и сразу двумя пятернями зарывается в волосы, собирает пряди на лбу и затылке и тянет, с силой их стискивает. Дышит — старается дышать. Ненавидит это — то, насколько он бессилен, насколько не способен защитить свою собственную сестру из-за риска потерять работу. Он знает, что сказала бы Джиу — «не обращай внимания», и она бы так и поступила. Но Джиу — зрелая, а Тэхен просто хочет плюнуть прямо в блядскую забавную соломинку Юнги. У него истерика. У него истерика, а Чонгук заходит, и это — последнее, чего он сейчас хочет. — Тэхен, — Чонгук подкрадывается к нему со спины, пугает так, что тот резко крутится и оказывается к нему лицом. Тэхен щурится, смотрит, как Чонгук закрывает дверь чертовски не с той, блять, стороны. Тэхен отступает назад. — Мне нечего тебе сказать, — отвечает с характерной истеричной ноткой, отнимает руки от волос — те теперь торчат, — стискивает пальцы в кулаки. — Тэ, — Чонгук снова пытается, движется к нему, и Тэхен уже знает его — его тело знает, что Чонгук потянется к его руке, раньше, чем тот сознательно это делает, и Тэхен убирает руку, резко вскидывает. Он кипит, в глазах — такой же вызов, как в его словах: — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя застукали с кем-то, кто немного гей, да? Взгляд Чонгука следует за чужой рукой, к которой он инстинктивно тянется, когда его пальцы смыкаются вокруг пустоты. Повторно не пытается — плечи опадают, обещая: он не прикоснется. Испускает вздох и тихо — с каким-то укромным подтекстом — проговаривает следующие слова: — Послушай, — начинает, и Тэхен закатывает глаза от одной только требовательности в этом слове. — Прежде, чем выкинешь какую-нибудь глупость и разозлишь его, Юнги бы никогда не рассказал твоей сестре. — Колеблется. — Ну, о… — и на секунду отводит глаза, смотрит в пол, проводит по губам языком. — О вас с Богомом. — Глаза снова на Тэхене, и тут и не о чем рассказывать, думает тот, но не позволит Чонгуку об этом узнать. — И он бы никогда ее не тронул. Это было сказано не из-за тебя, а из-за меня. Тэхен понятия не имеет, что это значит — не знает, можно ли считать слова Чонгука правдой, — но предпочитает притвориться, что ему плевать. Предпочитает думать, что, возможно, все это слишком утомило его, чтобы он переживал. А оно и правда утомляет — изматывает. Он скрещивает руки на груди, не позволяя выражению лица смягчиться, хоть и чувствует, как в его голос просачивается усталость: — Как так выходит, что, даже когда что-то делается из-за тебя, прилетает в результате мне? Лицо Чонгука к этому моменту застывает, черты напрягаются, взгляд проникает в Тэхена с чем-то до боли знакомым. — Ты целовался с парнем на публике, — его тон источает обвинение, сам он делает шаг вперед. — Сам виноват, нечего, блять, быть таким беспечным. Тэхен в одну секунду фыркает, а в другую — яро защищается: — Он не знает, как Мажорвилль устроен! — зубы клацают друг об друга. — Больше на публике он этого и не сделает… Чонгук делает еще шаг, но Тэхен уже упустил тот момент, когда можно было бы отступить назад в ответ. И поэтому Чонгук подходит близко — ближе, брови исчезают под челкой, а глаза на лице заметно расширяются в манере, подразумевающей чуть ли не обиду: — На публике? Тэхен отводит глаза, поднимает их к потолку и резко выдыхает через нос, пытаясь прогнать досаду. Он ненавидит эту чонгукову ревность; она — нож с двойным лезвием, сладкоголосый лжец, который обманчиво втягивает Тэхена в иллюзию, что Чонгуку может быть не наплевать, и тут же развеивает ее напоминанием о том, что Чонгук — собственник по натуре и воспитанию и любит, когда все принадлежит только ему. — Я даже отвечать тебе на это не обязан, — Тэхен опускает голову, смахивает челку с глаз. Язык Чонгука тычется в щеку, кожа и плоть над ним натягиваются. Он выдерживает паузу; старается изобразить невозмутимость, но выходит натянуто: — Ты что, правда с ним трахаешься? Тэхен моргает. — Он лучше для меня, чем ты. — Он знает, что это звучит двусмысленно — знает, что оставляет возможность для разных предположений и домыслов, — но с той же горечью, с какой это говорит, ощущает, как какая-то его часть делает это нарочно. Чонгук всего раз двигает челюстью. — Лучше? В одном этом слове — в изгибе его бровей под линией волос — есть что-то типично снисходительное, и это лишь подстегивает тэхенову злобу. — Да, — его губы кривятся, но выходит не улыбка и не оскал — просто выражение. — Он лучше меня трахает. — И Джиу, может быть, и зрелая, но он — определенно нет. Глаза Чонгука вспыхивают, челюсти снова сходятся, но это — какая-то секунда. Он все так же неподвижен, с виду как будто спокоен, хотя что-то совершенно точно исходит от него, вибрирует между их напряженными телами. Его голос остается собранным и низким: — Этот твой блядский рот, Тэхен… — взгляд лениво скользит по тэхенову лицу, губы самого Чонгука слегка размыкаются. Тэхен склоняет голову, глаза сползают вниз — наблюдают за языком, скользящим вдоль кромки зубов. — И что с ним? — чуть с вызовом и чуть рассеянно. Чонгук делает один-единственный шаг и наклоняется, приближает губы к его уху, хотя его тело остается на некотором расстоянии. — Честно? Хочу трахать его, пока ты не подавишься. Тэхен ощущает, как по позвоночнику струится что-то ледяное, липкое, и это почти полностью — раздражение. Он хочет послать его к черту, но также он не хочет больше тратить на него слова — не сегодня. Чонгук не заслуживает его рта. И поэтому то, что Тэхен пытается предпринять вместе с затрудненным вздохом — шаг в сторону, но Чонгук его отзеркаливает. Держит неозвученное обещание не прикасаться, держит руки при себе, но все равно встает у него на пути — стойкий и упрямый даже несмотря на холодный взгляд, который падает на него почти автоматически. — Куда ты идешь? — Чонгук упорствует, голос сплошь пропитан чем-то, чему не вполне можно дать название. Ему не нравится, что Тэхен работает с Богомом — совсем, — и ему интересно, как долго Тэхен будет злиться на него, если этого придурка вышвырнут. — В отличие от тебя, Чонгук, — Тэхен скалится, — мне приходится работать, чтобы иметь деньги. — Пытается Чонгука обойти, но тот снова возникает перед ним, близость между ними лишь усиливается. При их почти одинаковом росте они стоят лицом к лицу — глаза к глазам, взгляд ко взгляду. Чонгук цокает языком и цедит — с ядовитой иронией, сквозь стиснутые зубы, имитируя сочувствие, граничащее со стервозностью. Каким-то образом это идет ему, и в то же время — нет. — Ну да, — склоняет голову вбок. — Наверное, отстойно знать, что я могу нанять твою задницу на полную ставку, чтобы трахать тебя и чтобы тебе больше никогда в жизни не пришлось мыть посуду. — Его голос — леденяще низкий, почти шепчущий, успокаивающий, но смысл его слов — злой и резкий, резкий достаточно, чтобы пробить тэхеново самообладание. Тэхен беспомощно пытается скопировать спокойствие, с которым с ним разговаривают, но почти огрызается: — Моя задница не продается, — сквозь зубы — так, что слова вибрируют в груди. Их взгляды сплетаются друг с другой почти осязаемой нитью, поток враждебности моментально передается от зрачка к зрачку. Слова Чонгука — не более, чем шепот, но они напоминают рык: — Теперь-то ты по-другому запел. Тэхен никогда не продавал свой зад, свой рот, никогда ничего не впускал в себя за деньги и не сделает этого. И все-таки напоминание о том, что он в действительности делал за деньги, причиняет боль. Первую его попытку заговорить гасит стыд, но воспоминание об улыбке Вуджина придает ему сил на вторую. — Старая песня забыта. Вот и ты можешь забыть о моей заднице. Чонгук издает смешок — отрывистый и звонкий, и тот раздражает каждый дюйм тэхеновой кожи. Его лицо близко, глаза смотрят с прищуром, а слова переходят изо рта в рот тоном, который почти угрожает в своем умении обещать. — У тебя стояк из-за меня, Тэхен, — произносит по буквам, так, чтобы Тэхен прочувствовал каждый слог. — У тебя каждый раз на меня встает. Тэхен кивает; верхняя губа задирается над нижней, обнажая зубы, когда он фыркает: — И? — дергая губой. — Это все? — бросая вызов. — Я и сам могу себе подрочить. Он может — он и дрочит, и неважно, что думает при этом о Чонгуке, когда этим занимается. Его лицо исчезнет; рано или поздно это случится. Каждый, кто не член его семьи — а иногда и его семья — исчезает. Глаза Чонгука скользят по всему его лицу. — Можешь сколько угодно притворяться, что это одно и то же, но ты сам это сказал. — В его взгляде есть что-то пугающе пронзительное. — Я — несравнимый, — одними губами, так медленно и выразительно, что Тэхен почти вздрагивает. Ни один из них не знает, когда их схожие дыхательные ритмы сбились и ускорились, но грудь обоих вздымается и опадает чересчур тяжело для просто разговора. Следующее предложение практически соскакивает с языка Чонгука, повисает — обвиняюще, самодовольно — в воздухе: — Ты меня хочешь. Они не соприкасаются ни на дюйм, но Тэхен чувствует, как присутствие Чонгука сжигает его тело. — Да? — наклоняет голову. — Хочу, — признает, делает шаг ближе — тот самый шаг, который почти уничтожает дистанцию: почти. Он признает это громко и четко, наслаждается тем, как глаза Чонгука сползают на его губы в эту самую секунду. Признает, потому что это признание — единственное, что он может себе позволить и чего не может позволить себе Чонгук. — Наверное, так же сильно, как ты хочешь меня, — чуть не ухмыляется из-за того, как чужие глаза возвращаются к его. И прежде, чем Чонгук успеет ответить, снова отступает, в этот раз — делает два шага от него. — Мне нужно работать, Чонгук, — откидывает челку с глаз. — Пусть Джулия поможет тебе с этим покончить — слышал, она вернулась из Парижа. — В этот раз, когда Тэхен обходит его, Чонгук это позволяет. — Посмотрим, будет ли это одно и то же. Чонгук дает ему отойти, но и сам разворачивается в такт его движению — как раз в тот момент, когда Тэхен достигает двери. — Я уже давно не сплю с Джулией, Тэхен. И на этом Тэхен останавливается. — Почему? — спрашивает, потому что на мгновение это слово — единственное, которое ему известно. Он не понимает, почему Чонгук сказал ему это, почему давно не спит с Джулией и почему что-то теплое и глупое лижет его кости, едва он это слышит. Левое плечо Тэхена находится на одной линии с правым чонгуковым, но он смотрит на оба, когда Чонгук ими пожимает. — Это как-то нечестно по отношению к ней. Тэхен ощетинивается, тон становится язвительным. — Что? — с неподдельным неверием качает головой. — Надо же, каким ты вдруг святошей стал. Ты же все время ей изменяешь. Чонгук полностью поворачивается к нему, и это возникает снова; он подходит к Тэхену, и приглушенный тон их разговора оказывается забыт, едва он повышает голос: — Да что ты вообще знаешь о моих отношениях? — вскидывает руки в воздух и замолкает — дает Тэхену небольшую лазейку для ответа, но тот ею не пользуется. — Джулия с другими тоже спит. Она знает о других девушках, Тэхен. — Его руки опускаются, как и его голос. — Она не знает о тебе. О тебе, говорит он тоном, пропитанным чистым укором, какой-то глубоко запрятанной яростью. Тэхен моргает — раз, другой, — откидывает голову назад. — Так обо мне и нечего знать, разве нет? — с этими словами снова направляется к двери, но Чонгук быстр; пальцы окольцовывают его запястье и тянут к себе, в энный раз пытаясь приручить его, удержать на месте. — Тэхен, — начинает Чонгук; рот остается разомкнут, но из него не вылетает больше ни слова, потому что Тэхен тут же вырывает руку и отшатывается. Теперь он повышает голос сам: — Хватит… — он выплескивает все свое разочарование, копившееся в нем с субботы — выпускает одним-единственным словом, от которого его низкий голос искажается, ломаясь, прежде чем он снова берет его под контроль: — …хватать меня вот так и думать, что я не смогу ответить тем же! Тэхен делает паузу не ради Чонгука — ради самого себя. Грудная клетка расширяется и сокращается от ярости, подпитывается столь знакомым ему разочарованием. Он буравит Чонгука тяжелым, царапающим взглядом, пока второй проглатывает свою предыдущую мысль и облизывает губы, на секунду побледнев. Он не заговаривает, так что заговаривает сам Тэхен, заряженный злостью и отчаянием. — Я — мужчина, Чонгук, — говорит ему, тычет себя в грудь — один раз, второй, третий, четвертый. — То, что я не проламываю никому черепа, не значит, что я не мужчина, твою мать! Чонгук все так же молча смотрит — такими же полными чем-то, и при этом пустыми глазами, глазами, которые нахально и спокойно вкручиваются в Тэхена, пока он едва переводит дыхание, захваченный ничем иным, как одной сплошной эмоцией. Тэхен не может смотреть в эти глаза — они и так достаточно пустили корни в его мозг: настолько, что иногда он видит их, когда закрывает свои. — Я — мужчина, и тебе нравится трахать меня, — объявляет окончательно, с решимостью. — Вот и вся, блять, новость. После этого Тэхен уходит, а Чонгук просто пялится вслед. Он идет в туалет, моет руки и вытирает их о штаны, и только тогда возвращается к Юнги. Садится и наблюдает, и Богому требуется всего пара минут, чтобы заставить Тэхена улыбнуться — и, возможно, Чонгуку мало знать, что он всего за пару минут способен заставить Тэхена кончить, потому что, какой бы простодушной ни была эта улыбка, он не может на нее смотреть.

***

Тэхен постукивает пальцами по кухонному столу, пока Джиу бормочет себе под нос — проговаривает цифры. Ее глаза широко распахнуты и ошалело просматривают бумаги, разбросанные по всей поверхности. Он закончил со своей частью кипы; приподнимается на локте, подпирает подбородок ладонью и наблюдает за ней — смотрит, как она усердно перебирает счета и цифры, настаивая, что поможет ему, хотя на деле он куда быстрее сделал бы все сам. Он смотрит на всю ту страсть, которую она готова вылить без остатка на свою семью. И потом: — Джиу. — Я все сделаю, Тэ. Помолчи. — Ладно, — Тэхен кивает. — Но я не об этом. Ее внимание остается приковано к бумажкам. — А о чем тогда? Он мнется. — Почему ты отказалась убираться у Чонов? Она резко вскидывает голову, устремляет на него глаза — такие же широко распахнутые, какими она только что смотрела на счета. Открывает рот, тут же закрывает, снова смотрит вниз. — Я тебе уже говорила, Тэ, — отвечает — лжет. — Из-за графика. — Нуна, — зовет Тэхен, и она позволяет их взглядам снова столкнуться — просто-напросто вынуждена, потому что он накрывает ее ладонь своей и легонько стискивает. — Это же ты. Тебе не нужно лгать мне. Глаза Джиу пытливо всматриваются в его и видят в них только нежность. Она тяжело вздыхает, убирает руку и откидывается на спинку стула, расслабляясь. — Ладно. Тогда захвати соджу, проверь, спит ли Ву, и поговорим. Она обещает — а Джиу всегда исполняет свои обещания.

***

Футболка Чонгука пропитана потом — липнет к коже, — когда лифт прибывает на его этаж. К этому моменту ему удается выровнять дыхание, хотя он давно не бегал и почти забыл, как сильно любит легкое головокружение и режущую боль в легких после хорошей пробежки, так как отказался от большинства кардионагрузок в пользу силовых. Он вытирает лоб, пересекает коридор; ботинки пачкают мрамор и паркет гостиной. Заходит на кухню и шагает прямиком к холодильнику. Он не замечает ее за кухонным островом, пока не выпивает залпом полгаллона воды и не захлопывает дверцу. Однако стоит ему закрыть холодильник, как сердце на миг замирает, а лицо становится белым как простыня. Когда он снова ощущает, как жизненно важный орган качает кровь, та бежит по венам кипятком с характерным отзвуком чистой паники. Он не помнит, как падает на пол, как садится на корточки — только чувствует, как голые колени касаются холодной плитки. Пальцы тянутся к ее щеке; он старается быть мягким, бережным, откидывает ее волосы, чтобы заглянуть в ее лицо, но рука чуть дрожит, и он не знает, можно ли к ней прикоснуться. — Кло, — голос дрожит сильнее. — Кло… Кло, ты в порядке?! — он в панике и знает это — пытается заглушить ее спокойствием; ей не нужно, чтобы он был в панике, не нужно, чтобы он боялся. Ему нельзя бояться. — Можешь посмотреть на меня? Ты что-то принимала?! Нижняя часть ее поясницы вдавлена в дерево кухонной столешницы, остальное тело скрючено; руки обхватывают тонкие коленки, в которые она упирается лбом, волосы спадают на лицо и не дают ему увидеть. Она слегка приподнимает голову и откидывает ее назад, прислоняет к столешнице, и он снова может дышать. Теперь пряди не падают ей на лицо, и ему удается разглядеть ее глаза — но, возможно, он бы предпочел снова их не видеть. Ее глаза пусты. Нижняя губа треснута посередине, в уголке рта скопилась слюна. Где-то в комнате начинает звонить ее телефон — вибрирует в том же ритме, в каком рингтон прорывается сквозь тишину. Чонгук не реагирует. — Нет, не принимала, — она чуть качает головой. Голос такой же пустой, как и ее лицо, когда она отводит взгляд от брата, поворачивает голову и роняет набок; глаза устремляются в пол. — Они сейчас собираются в отпуск. Он не хочет меня видеть. Ее телефон перестает трезвонить, а потом начинает снова. Этот гул кажется злым, но и близко не таким бешеным, как кровь, от которой у Чонгука звенит в ушах; паника снова всплывает и захлестывает его — как волна, влажная и мощная. — Что он сделал с тобой, Кло? — спрашивает — умоляет, просит, не знает, что именно делает, но знает, что она не ответит — не на это. Она никогда не рассказала бы Чонгуку подробности — ни за что, — потому что Чонгук не умеет знать, и при этом бездействовать. Но Чонгук тоже давно заметил некую закономерность: их папаша срывается в поездки лишь тогда, когда его одолевает редкое чувство вины. Вызвать чувство вины в его отце способны лишь его собственные величайшие прегрешения, и Чонгук не хочет представлять, что он натворил, раз не может смотреть на собственную дочь. Поэтому он закрывает глаза, жмурит их до тех пор, пока не видит под ними лишь черноту — а не этот чертов красный, который норовит затуманить зрачки, — и снова их открывает; с губ слетает новый вопрос. — Почему? Он ищет на ее лице ответ, пальцы все так же на ее щеке, путаются в ее волосах. Подушечка большого пальца инстинктивно оглаживает ее скулу — область под глазами, — и она из-за этого вздрагивает. Он отнимает ладонь, прижимает ее к коленке. Она смотрит в никуда — на узор их итальянской плитки, — когда отвечает: — Ходят слухи обо мне и Джине. Чонгук облизывает губы языком, втягивает носом воздух, на секунду отрывает взгляд, чтобы себя сдержать. Он предупреждал ее об этом — об этой их связи с Сокджином, — но не в этом суть. Снова переводит на нее глаза и задается вопросом, способен ли его взгляд передать хоть половину его уверенности: — Уже завтра их не будет, слышишь? — обещает, всматривается в ее лицо, когда она снова поворачивает голову и позволяет их взглядам встретиться. — Ты слышишь меня? Любой, кто произнесет твое и его имена в одном предложении, свое собственное дерьмо будет жрать — рот будет слишком набит, чтобы болтать. У нее глаза на мокром месте, но она не плачет. Ее телефон снова начинает названивать, а он даже не заметил тишины до этого. Кло Ын кивает подбородком на кухонный остров. — Сделай так, чтобы перестал звонить, — просит нетипично слабым голосом — та самая вариация ее тона, которую очень мало кто от нее слышал, но которую Чонгук узнает даже во сне. — Ладно, — соглашается, кивает. — Ладно, — снова повторяет — и осознает, что не сдвинулся с места. Поднимается на ноги, выпрямляется, тянется за телефоном. Собирается взглянуть на него, только чтобы отключить звонок на экране — потому что не доверяет собственному большому пальцу и кнопке сбоку. Он не собирается смотреть, но его глаза находят имя, приклеиваются к нему, и он ощущает, как пальцы вдруг перестают дрожать. Он застывает — узнает код японского региона, узнает имя. — Это Намджун, — сообщает ей Чонгук пустым, бесцветным голосом, позволяя звонку оборваться самому по себе. — Ты вроде говорила… — и теперь он смотрит на нее, — …что больше с ним не общаешься. Он изо всех сил старается, чтобы в голос не проникло осуждение, не проникла злость. Он знает: ничего из сказанного им — в какой бы манере он это ни произнес, — не сможет обмануть Кло Ын и помешать ей заметить смену его настроения и то, что за ней скрывается. Она способна просветить его насквозь. — Я и не общаюсь. Я позвонила ему только сейчас. — Зачем? — в ту же секунду. Он резок, как бы ни пытался это задушить. Теперь в глазах Кло возникает что-то. Они выглядят уставшими, когда она поднимает их на него. Качает головой, отвечая на не заданный вопрос. — Наркота тут не причем, Кук, — уверяет. — Если бы я хотела наркоту, я бы позвонила Каю. — Ее веки смыкаются, и она глубоко, усиленно дышит. Кажется, ей нужна темнота перед глазами, чтобы заговорить дальше: — Мне нужен друг, Чонгук. Он — единственный друг, который у меня когда-либо был. В желудке Чонгука становится по-странному пусто. Он знает это — знает, что ни одна девушка из их окружения не захотела бы дружить с кем-то столь идеальным, как Кло Ын. Сглатывает. — А как же… — смачивает губы, не решается. — Как же Сокджин? — Он меня любит, Кук, — она распахивает глаза, пытаясь с их помощью передать ему что-то, что не может донести одними только словами — потому что знает: он не понимает, что она имеет в виду, когда это говорит, не может понять, пока — нет. В его голове и груди тоже становится пусто. — Это делает его эгоистом. А как же я, хочет он спросить — но не спрашивает. Подходит к ней, опускается на корточки — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Ладно, — кладет телефон ей на колени, и от этого прикосновения она вздрагивает тоже. Он ненадолго замолкает, прежде чем кивнуть: — Ладно, если хочешь с ним поговорить, я уйду — чтобы ты могла позвонить ему наедине. Он оставляет устройство на итальянской плитке у ее ног и уже собирается встать, как вдруг на нем — две руки и десять пальцев, цепляются за его предплечье и вжимаются в его плоть. — Нет, не уходи… Останься. — Она повторяет: — Останься. — А потом, когда их взгляды сталкиваются, бормочет: — Пожалуйста… Чонгук сглатывает, стряхивает с себя ее пальцы. Поворачивается спиной к стойке и сползает вниз, пока тоже не оказывается на плитке — так же, как она, опираясь о нее поясницей. От него разит потом, поэтому теперь и от нее, и они остаются сидеть вот так на какое-то время.

***

Чимин этой ночью работает в баре, но Тэхен здесь не ради него — пусть и стоит, оперевшись о барную стойку, и отвлекает его болтовней в перерывах между клиентами, пока ждет прихода Богома. Тот написал ему где-то десять минут назад, извинился, что опаздывает, и пообещал быть через полчаса или около того, но Тэхен не против подождать. Не тогда, когда он в Озоне, а за барной стойкой работает Чимин. Он потягивает Пина Коладу в клубе, что почти нелепо, но ему вдруг очень ее захотелось, когда Чимин предложил ему выпить за счет заведения; Тэхен просто не смог устоять. Забавных соломинок сегодня в наличии нет, так что приходится довольствоваться обычной. Четверг, многие типичные обитатели Мажорвилля сегодня взяли перерыв от озоновских тус, потому что в Октагоне вечеринка диджеев, и толпа стекается туда, хоть и в тамошней уборной тяжелее снюхивать дорожки. Он время от времени — когда Чимин становится занят — поглядывает краем глаза на одну конкретную, обозначенную ранее VIP-комнату, и она пустует. Его Пина Коладе ничто не грозит. — Прости, что не могу уделить тебе слишком много внимания, детка, — говорит Чимин, делая вид, будто протирает барную стойку рядом с ним. Тэхен досасывает последние глотки своего коктейля, пока на дне стакана не начинает булькать. — Все в порядке, — выпускает изо рта соломинку, перед этим чуть ее пожевав. — Богом-хён скоро придет. Он составит мне компанию. Чимин выбирает конкретное место, притворяясь, что там какое-то пятно, которое особенно неприятно чистить, и продолжает тереть. — Все еще забываю, что у тебя теперь больше одного друга. Тэхен с прищуром смотрит на него, снова кусает соломинку и ртом направляет другой ее конец к удачно повернутому к нему уху Чимина. — Вообще-то, он мой единственный друг, — Тэхен ставит одну ногу на подножку. Улыбается. — Если только не сделаешь мне еще один коктейль. Чимин вскидывает брови, яростно возит по стойке тряпкой. — Ты бы продался за Пина Коладу, а? — ухмыляется. Тэхен пытается выстрелить в него из трубочки всей оставшейся жидкостью, которую только может собрать из своего осушенного стакана. Зубы выпускают соломинку. — Ты бы и за меньшее продался. Чимин самым красноречивым образом отмахивается от него и оставляет одного, возвращаясь к бару, но потом все же прокрадывается мимо и молча опускает перед Тэхеном еще одну Пина Коладу. Тэхен кладет локти на барную стойку — теперь непривычно чистую, — обхватывает губами соломинку и с удовольствием потягивает. Юнги — та еще сука, но в коктейлях у него отличный вкус. Он не ожидает чьих-то рук на своих бедрах, и уж точно — чьего-то тела, прижимающегося к его спине; он почти давится, почти плюется напитком, когда ощущает его, ритм сердца ускоряется, раскручиваясь по спирали вверх, и он точно знает, кто стоит за его спиной, просто по тому, как его кожу тут же нещадно покалывает, а разум бьет тревогу и просыпается ото сна. Это давящее ощущение знакомо, Тэхен знает его — его тело знает; этот предательский, вызывающий зависимость жар, который он ненавидит так же сильно, как иногда его жаждет, осязаем, и все пробелы Тэхена заполняются им и забываются тут же от того, как этот жар проникает в него, сливается с ним. Тэхен выпрямляется, позвоночник становится жестким. Тела здесь слишком близко друг к другу, свет приглушен, музыка громкая — слишком громкая, — чтобы кому-то и впрямь было дело до чьей-то спины, вжимающейся в чью-то грудь. Пространства, естественно, мало — в этом вся суть Озона, — но сердце Тэхена сотрясается от ударов, кожа пылает огнем. Глаза от удивления, от неожиданности распахиваются; сегодня — вечер перерыва от озоновских тус, Джулии здесь нет, а еще нет ни Юнги, ни Хосока. И Чонгука здесь тоже быть не должно. Но он здесь — его тело так незаконно прижимается к Тэхену, а потом и рот оказывается у тэхенова уха. Тэхен чувствует его дыхание, и оно чуть не заставляет сбиться его собственное. — Вот ты где, — выдыхает Чонгук, задевает губами чувствительную раковину. Взгляд Тэхена устремляется к Чимину, сердце разрывается от панических ударов, молится, чтобы тот оказался занят — и он действительно занят. Тэхен как-то иначе склоняет голову, и следующий выдох касается его щеки. — Я? — губы размыкаются, веки моргают. Он хочет крутануться — взглянуть на Чонгука; ему не нравится эта обезоруживающая близость. Ощущение Чонгука за его спиной — слабость, которую он научился распознавать, но не смиряться с ней. Боковое зрение почти выхватывает чужое лицо, но он пугается, что их губы окажутся слишком близко друг к другу, когда чувствует чужое дыхание на языке сквозь приоткрытый рот, и отворачивает голову. — Ты, — подтверждает Чонгук все так же близко к его уху. — Я тебя искал, — каким-то хриплым, торопливым голосом. В нем слышны нотки какого-то зарождающегося отчаяния — чего-то, что заставляет Тэхена растерянно нахмуриться из-за смысла его слов. Его искали. Он сглатывает, ждет хоть какого-то объяснения, и то приходит вместе с несдержанным вздохом и облизыванием губ, которое влажно задевает мочку уха Тэхена и почти что заставляет вздрогнуть. — Пошли со мной в подсобку. — Что?! — Тэхен выдыхает прежде, чем успевает подумать, и на автомате беспокойно движется — о чем тут же жалеет, потому что в результате лишь чувствует Чонгука сильнее. Снова смещается чуть вперед, пытаясь отстранить свое тело от ощущения контакта. Шипит: — Я не могу, — и потом: — И не пойду. — Снова пытается на него взглянуть — злобно покоситься, — но это бесполезно, так что он вкладывает всю неприязнь, на которую только способен, в свой тон: — Я тебе, блять, не мальчик по вызову! Рука стискивает его бедро. — Да что ты? — Чонгук склоняет голову, мажет дыханием вниз по шее, а потом и руки спускаются ниже, пальцы ласкают ляжки, и Тэхену некуда сбежать. — У меня даже номера твоего нет, — Чонгук как будто чем-то раздосадован — чем-то личным, — и, возможно, он действительно его искал. Ладонь ложится на карман его джинсов, который выпирает из-за телефона. Пальцы скользят вверх, этот контакт — намеренный и излишний, а затем ладонь проникает в тесную ткань. Тэхен ловит воздух ртом — от удивления, и от ощущений тоже, — но едва горячие пальцы касаются его, как тут же исчезают, прихватывая с собой устройство. Чонгук поднимает руку с телефоном к барной стойке, пока Тэхен смотрит на это сквозь стиснутые зубы, снимает с экрана блокировку без пароля и вбивает свой номер — будто у него есть на это полное право, — набирает самому себе и отключает звонок, едва он проходит. — Чонгук, — Тэхен пытается процедить его имя с предупреждением и некоторым отвращением — и ему удается, — но Чонгуку просто-напросто плевать. Он ничего не говорит, никак не признает слабую попытку протеста со стороны Тэхена — не признает локоть, пытающийся ткнуть его в ребра; лишь устраивается поудобнее позади него, блокирует телефон и сует обратно в чужой карман. Делает это медленно и демонстративно — в совершенно необязательной манере, — чем срывает тихий, недовольный звук с удивленных губ Тэхена; звук, который усиливается, когда рука Чонгука не исчезает — во всяком случае, не сразу, — но, едва телефон оказывается внутри, оглаживает ткань поверх и нажимает большим пальцем, задвигая полностью в карман. Остальные его пальцы ловко меняют маршрут, кружат вокруг и задевают его молнию; кончики фаланг вызывают трепет, и бедра Тэхена инстинктивно дергаются от неожиданного прикосновения — подальше от его пальцев, — и упираются прямо в чонгуковы бедра. — Пойдем со мной, — снова напирает Чонгук ему на ухо, убирая руку и вместо этого кладя ее на стойку, загоняя Тэхена в клетку — так, что ему уже некуда деться. Глаза — все такие же распахнутые — снова мечутся к Чимину: он занят. — Если не отодвинешься, — Тэхен цедит сквозь зубы, стискивает их, усиленно соображает — пытается, что дается тяжело, когда прикосновение Чонгука с такой легкостью пробуждают его тело и желание, но он это игнорирует — игнорирует особый заряд чужого голоса и почти остервенело требует: — Кто-то увидит. Одна рука, которая продолжает жечь бедро Тэхена, ложится поверх тазовой косточки и сжимает, подталкивая: — Тогда… — делает паузу, придвигается ближе, едва Тэхен смещается к бару — не позволяя ему так легко уйти: — …пойдем со мной. — Вот дерьмо, — Тэхен ругается, чувствует, как бедро Чонгука пытается проскользнуть между его ног; выпуклый рельеф его промежности трется о мягкое место ягодиц. — Какого хера с тобой не так? — он огрызается, дышит чуть громче, чем намеревается — чем ему бы хотелось; опасливый взгляд снова выискивает Чимина, хотя веки начинают опускаться, тяжелея. Чонгук выдыхает ему в ухо — нарочно, так, что дыхание ерошит волосы Тэхена, пускает табун мурашек по чувствительной коже шеи. — Мне сейчас нужно не думать, окей? — чуть ли не с разочарованием. — Просто пойдем со мной… — это почти мольба, почти требование, но, какова бы ни была природа этих слов, в них есть какое-то лихорадочное отчаяние, которое лишь слабо ощущалось во всем их предыдущем разговоре. Тэхен абсолютно ненавидит ту часть себя, которая позволяет ему слегка забеспокоиться. — Чонгук, я… — Просто пойдем, Тэхен, — Чонгук бормочет, и еще одна вещь, которую Тэхен ненавидит до мозга костей — то, что он ощущает этот звук в коленках, когда он произносит его имя вот так: настолько близко, на полувздохе-полуслове. — Мне это нужно. Ты нужен. — Черт, — Тэхен снова ругается, звучание двух этих слов в совокупности обезоруживает больше, чем ощущение мускулистого бедра между его ног и чужого тела поверх его. Он разворачивается, упирается локтем в чонгукову грудь и толкает с достаточной силой, чтобы дать себе повернуться в его хватке. Рука скользит вдоль, ладонь и пальцы раскрываются поверх груди, заменяя локоть, и он чувствует его дыхание, чувствует, как бьется его сердце. — Ладно. Ладно, говорит он, потому как его беспокойство усиливается: Чонгук бы ни за что такое не сказал, будь он в порядке — а за барной стойкой в Озоне, пока Чимин на смене, с таким разбираться явно не лучшее место. Ладно, говорит он, встречаясь с Чонгуком глазами, а потом чужие пальцы крепко стискивают его запястье, зависшее поверх груди. Чонгук тянет его за собой, и Тэхен покорно следует, не замечая, как Чимин ровно в этот момент оборачивается, провожая их взглядом, пока он плетется за Чонгуком. Протиснуться сквозь толпу оказывается легче, когда тебя тянет за собой Чон Чонгук, и сердце Тэхена заходится с двойной нервозностью из-за возможных любопытных глаз и тревоги от чего-то, что вот-вот грядет. Пальцы Чонгука впиваются в его запястье сильнее, чем нужно, пока он так послушно за ним следует. Тэхен пытается пообещать себе, что заставит его говорить, а не трахаться — что наивно, учитывая то, каким Чонгук выглядит отчаявшимся. Комната, в которую он приводит его — та самая, в которой Джулия поведала ему свою просьбу в самый первый раз; кажется, что это было так давно — и так сюрреалистично, что было время, когда Чонгук лишь дважды к нему прикоснулся и не был внутри него. Дверь едва закрывается, а Тэхен уже оказывается прижат к ней спиной, напряженный и краснеющий до кончиков волос. Глаза Чонгука буравят его, не моргая, мощная рука опускается рядом с его головой; их грудные клетки разделяют какие-то жалкие сантиметры, но вот между бедрами Чонгука и его ногами не остается ни капли пространства, когда тот прижимается к нему, по-хозяйски устраивая натренированные ляжки между его собственных. Тэхен почти забывает о своей решимости попытаться с ним поговорить из-за того, как чужое тело трется о него. Какую-то долю секунды они переводят дух и сверлят друг друга глазами — взгляд Чонгука становится почти пронзительным, ослепляющим, темным и неотвратимым, а потом он отводит глаза, опускает веки, наклоняется и тянется к Тэхену, припадает сразу к его шее. Прежде, чем губы успевают коснуться его кожи, ладонь Тэхена снова ложится ему на грудь. Он с силой давит на нее, отталкивая, пока Чонгук не выпрямляется: глаза размыкаются, теперь уже определенно сверкающие злым блеском — тяжелые, пробирающие до костей, — но он не прижимается обратно, а позволяет Тэхену отодвинуть себя и лишь молча вопрошает свирепым, приколачивающим к стенке взглядом. — Ты под кайфом? — Тэхен спрашивает, глаза кружат по всему его лицу в поисках признаков. Свет здесь тусклый, сверкает лиловым неоном — чисто озоновский цвет, — и он не может понять, расширены ли зрачки Чонгука, взмок ли он. — Угу, — Чонгук выдыхает, подается бедрами к нему, колено полностью проскальзывает между ног Тэхена и давит на дверь, придвигаясь до невозможности близко. Тепло и ощутимый вес чужого тела давят на Тэхена, и ему больших усилий стоит сохранять спокойствие. — А какая разница? — быстро, хрипло. Чонгук не под кайфом. В его мозгах — ни клетки, затуманенной веществами. Может, он и не чувствует себя трезвым, но дело не в наркотиках. Только вот Тэхену это знать необязательно. Снова пытается наклониться, но рука Тэхена на его груди на удивление стойкая. — Не уверен, что хочу заниматься этим с тобой, если ты обдолбан. Чонгук вздыхает, закатывает глаза, и его нетерпеливый вздох врезается прямо в онемевшие губы Тэхена, когда он прижимается теснее, трется о него бедром. — Да неважно, Тэ, — Чонгук трясет головой, почти бормочет сквозь приглушенные звуки музыки; свободная рука проходится вдоль бедра и прихватывает плоть повыше, пальцы стискивают — показательно и соблазнительно, — пока он подводит Тэхена к краю в том же ритме, в каком вжимается в него плотнее. — Я хочу тебя, — требовательно и уверенно, и, Господь, на секунду Чонгуку кажется, что он и правда под кайфом, а Тэхен в этот момент задается вопросом, может ли он словить наркотический кайф от этих слов. — Это ничего не меняет. Завтра я все вспомню. Это уже третий раз, когда он наклоняется к нему, но ладонь Тэхена на его груди сжимается в кулак и вскоре тоже оказывается в ловушке между их телами, потому что в этот раз Чонгук подается ближе — настолько, что губы нависают прямо над его челюстью, и Тэхен впервые жмурится. Все его лицо кривится от этого контакта — от усилий снова оттолкнуть, — и когда он произносит чужое имя, выходит как мольба — такая же, как у Чонгука несколько минут назад: — Чонгук. Глаза Чонгука скользят по этому лицу сбоку — смотрят, как тэхеновы черты искажаются, будто что-то причиняет ему боль. — Прошу… — Чонгук шепчет — знает, что это выдает уязвимость, которую он позже возненавидит, но сейчас ему нужно отключить все, что происходит в его башке, и единственный известный ему способ сделать это — быть внутри Тэхена, потому что тогда он не сможет думать абсолютно ни о чем кроме этого пьянящего, восхитительного ощущения. — Я так сильно хочу тебя, — признается, принимает подозрение, что он под кайфом — так себя и чувствует, — и просто выливает все, что накопилось; прижимается к Тэхену, давит грудью на его сжатый кулак — на эти красивые, стиснутые пальцы, — давит бедрами между его ног. — У меня встает от одной мысли о тебе, Тэ, — Тэхен впивается зубами в рот, а Чонгук наблюдает, смотрит, как полная мякоть губ исчезает, побелев; ведет взглядом ниже, жадно вбирает взглядом ключицы и горло Тэхена. Продолжает: — Твои губы, твоя кожа, твоя задница, твое лицо, когда ты кончаешь, боже, ты становишься в десять раз привлекательнее, — он приникает губами к кости его челюсти. — Такой красивый… Пальцы Тэхена сминают, стискивают ткань его рубашки. — Чонгук… — он пытается, выдавливает начало связной речи, но Чонгук снова елозит о него бедром, прижимаясь, и трение столь восхитительно, что он с трудом может с ним бороться — замолкает ненадолго, матерится вслух: — Я… блять… — Ты чувствуешь меня? — Чонгук шепчет ему на ухо, и это кажется почти похабным, грязным — учитывая то, как Тэхен на самом деле его чувствует, чувствует его стояк поверх тазовой косточки, — и как чувствует самого себя, когда собственная плоть упирается прямо в чонгуково, мать его, бедро. — Я тебя чувствую, — говорит ему Чонгук — и Тэхен знает, он, блин, знает, потому что, как это ни прискорбно, безнадежно твердеет от того, как мышцы трутся о него; это просто вне его контроля. — Чонгук, пожалуйста, — Тэхен просит, потому что сочетание двух этих слов — все красноречие, на которое он сейчас способен; пальцы дергаются, не выпуская рубашку. Он нажимает костяшками пальцев, предпринимает слабую попытку оттолкнуть, и Чонгук из-за этого в самом деле отстраняется, а Тэхен шипит. Он может дышать. Примерно с секунду. Потому что в следующую Чонгук выдыхает слова, от которых Тэхен чуть ли не бьется в конвульсиях. — Я хочу тебе отсосать. Глаза распахиваются — широко, неверяще, — лихорадочно вглядываются в чужое лицо, ища любое доказательство того, что это — какая-то тщательно продуманная, жестокая шутка, — но не видят ничего: лишь оттенок решимости. Он молится о том, чтобы Чонгук не почувствовал, как он дергается. — Что, блять? — Я хочу, красивый мальчик, — Чонгук облизывает губы — непристойно, явно провоцируя, — и взгляд Тэхена беспомощно падает, притягивается к этому движению. — Ты позволишь мне? Глаза Тэхена сужаются со всем тем, что осталось от его иссякающей стойкости. И тогда он делает все возможное, чтобы оставаться твердым — чтобы оставаться мелочным. — Это немного по-гейски, не думаешь? — отвечает колкостью; хватка на чонгуковой рубашке ослабляется, но потом пальцы сильнее сдавливают ткань. Глаза Чонгука кажутся влажными, источают отравляющую похоть — она просачивается в глаза Тэхена из-за того, с какой уверенностью он смотрит на него, как бесстыже и сбивчиво шепчет: — С тобой я и так немного гей, если не заметил, — эти глаза вспыхивают, он наклоняется ближе. Дыхание парит над чужим распахнутым ртом, взгляд изучает каждую черточку лица Тэхена, пока тот просто пялится в эти глаза, которые сулят ему смерть. — И сейчас, — губы Чонгука размыкаются, язык вальсирует поверх, прежде чем он смыкает зубы и почти капризно убеждает: — Я хочу тебе отсосать. Тэхен моргает. Рот открывается и тут же снова закрывается, и все, что могут его пальцы — стиснуть крепче. Его разум мутнеет от этой перспективы — от одной только мысли об этом, — это все еще кажется ему какой-то шуткой: шуткой, от которой кровь разносится внутри как кипяток. Впрочем, это и должна быть шутка — он позволил себе возбудиться из-за Чонгука, признал это и принял. Он запрещает себе задуматься о том, что могло изменить поведение Чонгука до такой степени, что он в самом деле произнес бы последнюю фразу — ту, которая проникает через уши Тэхена в его мозг и нутро, всегда готовые к этой бесконечной одержимости, — едва он снова будет способен свободно думать. Тишина затягивается, и поэтому Чонгук движется вперед — наклоняет голову, говоря в чужую щеку и касаясь губами кожи; его бедро вжимается в Тэхена, заставляет извиваться. Тэхен ощущает глупую нужду податься ему навстречу — трение доставляет нестерпимые мучения, — но голос Чонгука вытворяет с ним вещи и похуже, когда шепчет: — Разве ты не хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени? — голова Тэхена падает назад, ударяется о дверь, глаза плотно смыкаются. Должно быть, это какая-то больная, хитровыебанная форма пытки, и он не может ее выносить. — Я никогда и ни перед кем еще не стоял на коленях. Он ненавидит то, что показал достаточно себя и тем самым дал Чонгуку возможность точно знать, что сказать, потому что последние слова стирают его в порошок, когда он произносит их так. Чон Чонгук. На коленях. Перед Кимом Тэхеном. — Да… — Тэхен испускает вздох, губы размыкаются на тяжелом, задушенном выдохе. Он еще не вполне позволил себе согласиться — выдыхает это слово в ответ лишь наполовину, и наполовину его вытягивают из него манипуляции ноги Чонгука между его ног — она так искусно, почти незаметно давит на его тело, и при этом вызывает до абсурда сильное напряжение, уверенно задевая тело Тэхена. Он знает, что в эту секунду его бедра не совсем неподвижны. — Черт, — выплевывает — больше самому себе, чем Чонгуку, но затем глаза приоткрываются; он кивает, сглатывает. — Да, — встречается с его глазами — последний шанс для него покончить с этой сраной шуткой. — Да, — шипит. Бедро Чонгука вдавливается в него, пальцы на последнем слове стискивают его талию, и Тэхен шмыгает носом, просто не в силах сдержаться. Этот смертоносный взгляд не сходит с него ни на секунду, когда Чонгук наклоняется — в этот раз вперед, так близко, что он чувствует, как чужие волосы касаются лба, и сердце Тэхена пропускает один глупый удар. Чонгук смотрит в его лицо, выдыхает ему в губы — хотя он больше задыхается, чем дышит. Он так близко, что Тэхен снова ощущает его дыхание на языке: его выдохи более ровные, чем у самого Тэхена, но все равно затрудненные. Глаза Чонгука падают на его приоткрытый рот, язык быстро мажет вдоль губ, и Тэхен начинает надеяться. Меньше, чем через секунду, язык Чонгука припадает к ямке между его ключицами, и глаза закрываются, выпуская Тэхена из плена. Дыхание Тэхена — судорожный вздох, когда он снова откидывает голову на дверь и плотно смыкает свои собственные веки. Тэхен — кретин; просто непроходимый, блять, тупица. Пальцы Чонгука в последний раз стискивают его бока, придвигая его ближе, а потом обе ладони движутся вверх, к воротнику тэхеновой рубашки, расстегивают первую пуговицу. Рука Тэхена возникает на пути, мешается, и он убирает ее — колеблется, не зная, что с ней делать, но зубы Чонгука слегка прикусывают кожу, которую он оголяет, и Тэхен инстинктивно цепляется за его талию, зарывается в чужое тело пальцами. Чонгук ловок, но не тороплив в том, как нажимает на пуговицы, накрывая губами каждый новый, обнажившийся под тканью участок смуглой кожи и спускаясь вниз по всему туловищу Тэхена; вскоре ему приходится наклониться и отвести бедро, из-за чего с губ Тэхена слетает растерянный стон. Он впивается зубами в нижнюю губу, рука отпускает чонгуковы бока и падает; его рубашка почти полностью расстегнута, чужие пальцы выправляют ткань из джинс, смыкаются на его собственной талии и теперь скользят по голой, чувствительной коже, разнося по ней разряды тока, заставляя ерзать, почти вздрагивать от прикосновений — но Чонгук не позволяет, крепко держит на месте. Тэхен сложен не так, как Чонгук, и знает об этом; у него плоский, но мягкий, гладкий живот, и все же ни грамма той неуверенности, шквала которой он про себя ожидает, не обрушивается на него, когда язык Чонгука влажно скользит, очень нежно касается пупка. Тэхену хочется вцепиться ему в волосы; он становится все чувствительнее по мере того, как Чонгук опускается ниже, живот втягивается из-за внезапных, судорожных вздохов, и тогда Чонгук, не отрывая губ, осторожно и медленно опускается на колени. Ткань его джинсов не предназначена для грязного пола в клубной подсобке — даже если это Озон. Джинсы Тэхена — заношенные, дешевая подделка плотной ткани, выцветшие и доставшиеся ему от Намджуна, местами затертые чуть ли не до дыр. Тэхен может стоять на коленях. Джинсы Чонгука — дорогие, брендовые, из настоящего денима; они новые. Ему на коленях не место. Тэхен отрывает голову от двери, наклоняет вниз; веки тяжело опущены, глаза заволочены восхищением. Он думает, что, наверно, спит, потому что реальность всего этого чересчур сомнительна: чтобы Чонгук стоял на коленях — перед ним. Тот вскидывает на него глаза, ощущая на себе тэхенов взгляд, и они все такие же пронзительные и бездушные, все еще очень напоминающие ту самую, чисто чоновскую властность, но вот его рот зависает над выпуклостью в джинсах Тэхена, опаляет тяжелым, дразнящим дыханием, и Чонгук и правда на коленях. Чонгук ведет руками вниз, ни на секунду не отрывая их от кожи, а потом шустрые пальцы останавливаются спереди — расстегивают пуговицу и тянут молнию вниз. Тэхен не в силах это выдержать; снова запрокидывает голову, закрывает глаза. В самой идее того, что Чонгук стоит на коленях, если нечто такое, что подавляет физически, разносит в щепки всю его разумность. — Хочешь, я сниму рубашку? — Чонгук предлагает, глядя на него снизу-вверх, и Тэхен кивает чересчур охотно. Слышит шуршание ткани, когда ее сбрасывают с плеч, но его глаза все так же закрыты. — Не посмотришь на меня? — сами слова и тон Чонгука звучат невинно, и при этом смехотворно сдержанно — голос сбивается лишь в самом конце. Тэхен смыкает челюсти, разлепляет веки, снова смотрит на него — сердце бешено, опасно бьется, качает кровь. Чонгук издевается дальше: — Я знаю, тебе нравится смотреть. Разумеется, Тэхену нравится, с этого все и началось. Если бы не его любопытные, блуждающие глаза, Чонгук не стоял бы сейчас перед ним на коленях. А Чонгук перед ним на коленях сейчас. Тэхен дышит, облизывает губы — и тут же на секунду снова забывает, как дышать, потому что ладонь Чонгука сползает, пальцы обхватывают его плоть и достают из джинсов. — Хочешь, чтобы я смотрел? — Тэхен едва слышно бормочет. Вместо ответа — мычание, чуть ли не имитация стона, и Тэхен хочет снова услышать его. Во рту почти пересыхает, когда он наблюдает, как Чонгук облизывает ладонь, оставляя мокрую полоску вдоль и не разрывая зрительный контакт ни на секунду, а потом обхватывает член и неторопливо ведет по нему кулаком, будто каждое прикосновение и так не лишает Тэхена рассудка. Держать голову прямо для Тэхена целое испытание, его взгляд опущен вниз, но в вопросе Чонгука скрытый вызов, и он принимает его — как и всегда. Чонгукова рука почти ленива в том, как сжимает ствол — издеваясь, блять, ну еще бы, он всегда издевается; дыхание плотным слоем накрывает чувствительную кожу, пока сам Тэхен задыхается, губы так близко к головке, что ему приходится сдержать шипение; в глазах почти яростный, смертоносный блеск, когда он опускает их. — Даже не знаю, как сделать это для тебя, Тэ, — шепчет Чонгук поверх его плоти, и Тэхен вот-вот умрет; придыхание от этих слов бьет под дых — такое жаркое и мощное, — и, может, Тэхен и не готов к тому, чтобы почувствовать на себе его губы, но к этой секунде почти трясется от того, как ему это нужно. — Придется тебе подсказывать мне, как нравится. Тэхен щурится, губы стукаются друг о друга, пока Чонгук продолжает эту медленную, изощренную пытку. — Я думал, ты можешь все, — шипит; голос сдавленный от напряженного ожидания, переполнен возбуждением и некоторой враждебностью из-за очередной уловки. Веки Чонгука медленно, томно моргают. — Я столько всего не могу, — выдыхает слова, которые не относятся к их разговору — от которых у Тэхена обрывается дыхание, — и, едва произнеся что-то настолько необычное искреннее, не упускает больше ни секунды, обхватывает ртом головку. Тэхен глотает воздух, давится, вонзается зубами в губы. Запрокидывает голову, отчего глаза на секунду жмурятся, но потом огромным усилием воли распахивает их и смотрит вниз, глазеет, не моргая. Пальцы держат его у основания, в то время как губы растягиваются вокруг плоти. Чонгук осторожен: насаживается ртом вниз, затем снова вверх, сохраняя зрительный контакт — столь же соблазнительный, как горячее ощущение от его губ, его языка, влажного жара внутри его рта. Тэхен изо всех сил старается дышать ровно — смотреть, как губы Чонгука движутся к пальцам, а затем назад. Он делает это медленно, методично — один раз, два, три, — прежде чем ускориться и двигать ртом быстрее, увереннее. Он вбирает его в глотку не полностью — даже не пытается; Тэхен чувствует его нёбо при определенных наклонах головы и знает, что, если толкнется еще, это вызовет рвотный рефлекс. Его пальцы сдаются, подлетают к чужому затылку и путаются в волосах — стискивают, лишь слегка. Ему нужно за что-то держаться, чтобы, блять, все это пережить. За всю жизнь Тэхену делал минет лишь один человек, и это было ничто в сравнении с этим — и близко не так до ахуения волнующе, настолько, что, кажется, вот-вот взорвется мозг. Поначалу в движениях Чонгука есть какая-то едва заметная нерешительность — нетипичная и почему-то обнадеживающая, — но она испаряется, едва пальцы Тэхена сжимаются в его волосах. Свободная рука Чонгука движется к краю тэхеновых джинсов, дергает и стягивает вниз, пока те не повисают на бедрах; он проделывает то же и с бельем — пальцы хватаются за ткань и тянут вниз, — а затем ладонь смещается, накрывает обнаженный зад, кончики фаланг скользят к линии между ягодиц. Чонгук крепче стискивает член Тэхена, отнимает свои губы; ниточка слюны тянется от его рта, и Тэхен неразборчиво шипит. Это зрелище почти невыносимо; есть нечто столь похабное в том, что на коленях перед ним стоит мужчина — в нити слюны, которая связывает рот Чонгука и его, Тэхена, плоть, — и все, о чем Тэхен может думать — как хочет погрузить свой член обратно, вротвротврот. Ладонь Чонгука смыкается вокруг него в кулак, движется вверх-вниз, набирая темп, пальцы другой углубляют прикосновение, трогают его у входа, заставляя вздрогнуть. Пальцы Тэхена вцепляются в волосы Чонгука, спрашивая и одновременно умоляя, потому что ему нужен его рот обратно, прямо сейчас. — Можно? — Чонгук красноречиво проникает пальцем между его ягодиц, и дыхание Тэхена сбивается окончательно. — Да, — сквозь зубы, дергая за пряди, которые сжимает и тут же отпускает. Он знает, что это значит — это значит, что после всего его отымеют, — и именно этого Тэхен и хочет, но сперва ему нужно, чтобы его член вновь оказался в чонгуковом рту. Рука Чонгука отпускает его задницу, другая остается на его длине, и он с максимальной концентрацией подносит ко рту пальцы, заставляя Тэхена — Тэхена, чьи собственные пальцы сейчас с такой силой стискивают его волосы, — наблюдать, как вместо его члена он принимается сосать свои фаланги, удерживая его взгляд своим — твердым, непоколебимым, — облизывает их и увлажняет. Тэхен почти до крови прикусывает губы; челюсть клацает, сжимаясь. Он дразнит коротко, но этого достаточно, чтобы у Тэхена поехала крыша. Чонгук вынимает пальцы изо рта и, едва широко его открыв и выпустив фаланги, даже не смыкая губы, тут же снова накрывает ими член; Тэхен испускает вздох, веки трепещут и на секунду опускаются, потакая моменту слабости, когда это ощущение возвращается. Пальцы Чонгука снова смыкаются вокруг него кольцом, рот вбирает его, язык плашмя прижимается к длине, щеки втягиваются. Кончик одного-единственного пальца зависает на теле Тэхена, чуть надавливает, ладонь снова ложится на его ягодицу — кожа такая горячая, что прожигает насквозь. Тэхен хнычет от этого ощущения, верхняя губа подрагивает, открывая зубы. Снова зажмуривается — просто не может с собой совладать; его сносит, смывает волной ощущений из-за горячего рта в сочетании с сильными, уверенными пальцами. Он сглатывает, изо всех сил старается расслабиться на этом ощущении — на том, как его растягивают. Это по-прежнему чуть обжигает — неважно, насколько Чонгук медлителен, насколько осторожен. Однако Тэхен не способен толком уловить дискомфорт, поскольку ему едва удается сдержать внутренний порыв толкнуться бедрами вперед. Он уже даже не старается смотреть, забывает об этом намерении; как бы он ни наслаждался этим зрелищем, он не может с ним справляться — не может и видеть, и чувствовать разом, не тогда, когда палец входит в него до костяшки. Рот Чонгука дарит наслаждение, пальцы дразнят, и Тэхен потерян. Фаланга медленно, но уверенно погружается внутрь и снова выходит наружу. — Твою мать, — Тэхен шипит. — Чнгук…— он задыхается. Ненавидит то, что всякий раз, как Чонгук каким-то образом воздействует на него, он так ощутимо осознает, что именно он прикасается к Тэхену — ононон, Чон Чонгук. Это все, что проносится в его голове — этот единственный факт, — и поскольку он с трудом может переварить ощущения, которые сейчас испытывает, то просто погружается в них, стонет из-за них, отдается им, никак не в силах насытиться. Чонгук в ответ снова мычит, и это вызывает в бедрах Тэхена дрожь — заставляет толкнуться вперед, и Чонгук чуть напрягается, почти давится. Палец в ответ сильнее нажимает на Тэхена изнутри, и тот стискивает зубы, стараясь оставаться неподвижным. Второй палец проникает внутрь, он скулит. Ему больно, а потом приятно, затем вдруг снова больно, а потом это столь приятная боль. Ему знаком дискомфорт от растягивания, но касание пальцев Чонгука, нарушаемое лишь холодящим ощущением кольца, внутри него восхитительно настолько, что стоит того. — Если не остановишься, — Тэхен давит — пытается, распахивает глаза; выходит задушенно, слабо и сплошь похотливо, потому что ему отсасывают и теребят задницу в подсобке клуба. — Я кончу… Блеск в глазах Чонгука не сулит ничего хорошего, он сглатывает — раз, другой, — двигает головой, а потом с влажным звуком выпускает изо рта член. Тэхена трясет от потери этого контакта, и кулак Чонгука — вялый, но уверенный — накрывает его плоть, два пальца с силой надавливают сзади и замирают. — Думаю, здесь может быть смазка, — хрипит; голос фантастически затраханный, и Тэхену не верится, что чье-то воспаленное горло кажется ему горячим — но это правда горячо, его член в чужом кулаке дергается. Он игнорирует сказанное, хотя очень хочет позже ткнуть в лицо Чимину, что эти комнаты предназначены именно для траха. Он не думает, когда отвечает — просто упивается тем, как чонгуковы пальцы нажимают на него внутри. — Нет, — вздыхает, почти судорожно, почти в отчаянии — и, возможно, он на грани этого; все внутри пульсирует от нужды получить хоть какое-то облегчение теперь, когда и рука Чонгука на его члене останавливается тоже. — Она мне не нужна, мне нравится, когда ты делаешь мне больно… Он говорит это бездумно — быстро, честно выпаливает, — но кожа от этого признания горит почти так же сильно, как глаза Чонгука: темные, выжигающие внутри него пустыню. Они сужаются почти с вызовом, и потом этот взгляд оказывается ближе — Чонгук встает. Тэхен беспомощно следует за этим взглядом, который так неотвратимо захватывает его внимание, высасывает весь воздух из его легких. Чонгук вынимает фаланги, останавливает их у кромки входа, прикасаясь кончиками пальцев, и Тэхен яростно жует губы, не в силах думать — не в силах заставить себя попросить Чонгука вернуть их обратно, о чем сейчас умоляет его тело. — Что еще тебе нравится? — хрипло, первобытно, задевая дыханием тэхенов рот. Он снова так близко. Тэхен силится заговорить, но пальцы проникают снова, кончики обоих скользят одновременно, и вместо ответа он хнычет; рука, которая отпускает волосы Чонгука, когда тот меняет позу, теперь беспомощно цепляется за бицепс чуть повыше локтя. — Нравится, когда я говорю тебе, что делать? — Чонгук шепчет, требует, и Тэхен… Тэхен качает головой, мол, нет, но комок в его горле ощущается как да. Свободная рука Чонгука хватает Тэхена за локоть, точно так же — твердо и быстро — его разворачивает, заставляет упереться в дверь. Тэхен вжимается в нее щекой, чертыхается себе под нос. Чонгук отпускает его, и Тэхен искоса наблюдает, как чужой взгляд скользит вниз, захватывая его всего — глаза такие же нахальные, безжалостные, как всегда. Он снова накрывает ладонью его ягодицу, чуть отводит в сторону, вставляет пальцы другой руки внутрь. Тэхен закрывает глаза, не в силах выносить этот цепкий, пристальный взгляд. Чонгук такой, блять, вульгарный. Чужой голос раздается прямо у его уха. — Нравится, когда я тебя лапаю? Тэхен снова качает головой, закусывает губы. Брови Чонгука хмурятся, глаза мечутся назад к его лицу. — Нет? — пальцы с силой толкаются внутрь, заставляя вздрагивать, стонать. — Тебе нравится вот так? — рука Чонгука отстраняется, опускается на ягодицу — несильно, но звонко, неожиданно, вырывая из Тэхена отрывистый вздох. Глаза Тэхена распахиваются, и пошел он. — Пошел ты, — отвечает — рычит. Толкает его, хоть и скучает по чонгуковым пальцам, едва те исчезают. Разворачивается, снова его толкает. — Пошел ты! — повторяет. — Ты даже прикасаться ко мне не должен. — Да брось, — Чонгук фыркает, скалится, показывая зубы. — Ты жаждешь этого. — Да? — последний толчок, и Чонгук оказывается на кожаном диване. Он устраивается поудобнее, глядя на Тэхена исподлобья, широко разводит ноги в стороны и опирается о них локтями — так, будто это было его решение сесть. — А ты, значит, нет? Язык Чонгука тычется в щеку, челюсть размыкается, и Тэхен пытается не следить глазами за движением его руки, когда та смещается к выпуклости, поправляет в джинсах. — Я способен себя контролировать. Тэхен опускает глаза, и они мерцают; есть что-то очень распаляющее, что-то очень мятежное в том, как они блестят — как он то и дело кивает, слегка вскидывая голову, как его ноздри почти трепещут. — Окей, — кивает, дышит. Потом скидывает обувь, стягивает штаны и нижнее белье (благо, Намджун был на размер больше, поэтому джинсы падают без всякого сопротивления), отбрасывает их в сторону ногой. Если Чонгук удивлен, что на нем нет носков, то находит свой комментарий неуместным, потому что Тэхен стоит лишь в одной расстегнутой рубашке. — Окей, тогда тебе нельзя прикасаться. Чонгук сужает глаза — в них рождается злость, — но изображает равнодушие: пожимает плечами, принимая очередной вызов. — Окей, — соглашается, проводит языком по губами. Тэхен склоняет голову. — Окей, — это последнее «окей», прежде чем он, воодушевленный нездоровой смесью досады и раздражения, делает один-единственный необходимый шаг, упирается обоими коленями в диван по бокам от чонгуковых бедер и опускается на них. Глаза Чонгука распахиваются, становятся как блюдца, и Тэхен чуть не ухмыляется от шока на чужом лице — тот заметен всего несколько секунд, но Тэхену этого достаточно, чтобы все понять. Взгляд Чонгука становится свирепым, он жмется бедрами к дивану, закусывает губы. Глаза мечутся повсюду — ошалелые, почти безумные, — но каким-то образом ему удается с ними совладать. Он сглатывает. — Что ты делаешь, Тэхен? Легкая паника, сквозящая в его тоне, доставляет Тэхену удовлетворение — подпитывает его, пока он смотрит, не моргая; придает его глазам невинность, которую он не ощущает в своем следующем намерении. Он ничего не отвечает — открывает рот, заглатывает собственные пальцы, проталкивает в глотку — дважды, трижды, точно так же, как Чонгук минуту назад насаживался ртом на его член, — а потом тянет руку назад, приподнимается на коленях и медленно вставляет пальцы в себя. Он бы предпочел пальцы Чонгука. Они крепче, и, пусть фаланги Тэхена длиннее, ему нравится, как они его растягивают. Но выражение лица Чонгука стоит того, когда Тэхен заполняет себя — когда размыкает губы и издает совсем необязательный, показной стон. Удерживает пальцы на весу, опускается вниз тазом, задевает ляжками чонгуковы. Черты Чонгука искажаются, и Тэхен распознает гнев. Поднимает свободную руку, опускает на чужое плечо и впивается пальцами в кожу, используя как рычаг, чтобы было удобнее двигаться, и Чонгук чуть не теряет самообладание. Он не может просто смотреть на него с такого близкого расстояния — чувствуя каждый дюйм его тела, исходящий от него жар; он никогда не видел Тэхена настолько раздетым — так близко, лицом к лицу, с перекошенными от наслаждения чертами. Это бесит его — Тэхен его бесит: он устраивает шоу, преувеличивает каждое движение своих бедер, каждый вздох, что слетает с его губ. Он такой красивый вблизи. Чонгук продолжает надеяться, что если будет смотреть достаточно долго — достаточно близко, — то увидит хоть какое-то несовершенство, но этого не происходит. Он видит родинку на тэхеновом носу, но она кажется ему какой-то даже, блин, милой — видит легкую ассиметричность его век, но это лишь делает Тэхена еще более уникальным, и Чонгуку хочется трахать его, пока он, блять, не закричит. — Позволь… — просит — двигает рукой прежде, чем успевает подумать, сжимает бедро Тэхена. Тэхен отпихивает его руку локтем. — Нет, — он, мать вашу, дуется. Глаза Чонгука превращаются в щелочки. — Ладно, — отвечает. Ладно, блять. Убирает руку обратно, кладет поверх джинс, расстегивает верхнюю пуговицу и тянет вниз молнию. Пристальный взгляд Тэхена прикипает к этому движению — к тому, как Чонгук достает свой член, обхватывает пальцами и дрочит. Завороженно смотрит, пока не заставляет себя оторваться, возвращает глаза к чонгукову лицу ровно в тот момент, когда Чон бормочет: — Разве тебе не было бы приятнее, если бы он был внутри? Тэхен неохотно, но честно шипит: — Да, — и все-таки насаживается бедрами на собственные пальцы, не подразумевая больше ничего. Глаза сталкиваются в молчаливом поединке. Тэхен хочет заставить его умолять так же сильно, как Чонгук хочет заставить умолять его. Они трогают себя в похожем ритме — оба так отчаянно медленно, потому что оба рассеянны. Тэхен рассеян, потому что лицо Чонгука слишком близко. Выражение в его глазах смягчается, он знает это — чувствует, пока рассматривает чужое лицо; настороженность постепенно ускользает от него — сползает, словно маска — по мере этого исследования. Жесткие глаза напротив выдают так же много, как и тэхеновы, теряющие злобу, губы размыкаются. Он ощущает, как Чонгук дышит — как дыхание вырывается из его груди, изо рта, из его приоткрытых губ, на которых пристальный взгляд Тэхена задерживается и не сходит слишком долго. Он моргает, зрачки снова фокусируются на чонгуковых, и он не находит в себе прежней вызывающий решимости, потому что бедра почти окончательно замирают, и он вынимает пальцы, вместо этого кладет их на бедро Чонгука. Нет, во всем этом есть нечто совершенно иное, нечто новое, и это что-то — лжец куда больший, чем чонгукова ревность, потому что каким-то обманным путем заставляет Тэхена наклониться. И Тэхен наклоняется — опускает голову, тянется к нему; сердце бьет тревогу, долбится о грудь, словно пытаясь сбежать, долбит все сильнее и сильнее — бешено, неистово, — о клетку его ребер, но потом вдруг замирает, на секунду останавливается из-за привкуса разочарования, отдающего на языке такой паршивой, гадкой горечью, что она почти достигает глаз. Чонгук отстраняется, косится в сторону, и губы Тэхена оказываются у его щеки, прежде чем он останавливает себя и отодвигается назад. Моргает — он моргает. Хочет выругаться. Хочет слезть с него, но не может заставить себя признать, что какой-то поцелуй значит для него так много. — Тэ, не надо, — Чонгук отворачивает голову, и Тэхен видит жестокость, замаскированную под удушливой мягкостью этого движения. Рука Тэхена стискивает его бедро. — Почему? — спрашивает, ищет его взгляд, но тот не позволяет их глазам столкнуться. — Почему нет? — настаивает, гнет свое. — Прикасался ртом к моему члену, а ко рту прикоснуться боишься? Чонгук тяжело вздыхает, качает головой. Рука ложится Тэхена на талию, но глаза по-прежнему смотрят куда-то в диван. — Просто брось это, окей? — отмахивается, выразительно подталкивает за бока к подушкам. — Встань на колени. — Нет, — Тэхен остается твердым, делает паузу — паузу перед тем, что собирается сказать дальше; намеревается сказать одно, но замолкает, передумывает и надеется, что в голосе не сквозит разочарование: — Я хочу быть сверху, — шепчет, стискивает плечо, а потом рука сползает вниз, пальцы скользят по груди, прежде чем слегка обхватить его член. — Позволь мне. Глаза Чонгука возвращаются к нему, к движению его руки, хотя Тэхен смотрит, не мигая, на его лицо — такое же отстраненное, закрытое, как в тот самый день, когда Джулия впервые озвучила Тэхену свою просьбу. Чонгук чуть смещается, достает бумажник из кармана той рукой, которой не держит Тэхена за талию. — Я предпочитаю активную позицию, — сквозь зубы, разрывая ими упаковку от презерватива. Тэхен забирает его у Чонгука из рук, едва тот наклоняется. — Джулии ты позволяешь быть сверху, — Тэхен бормочет, раскатывая по его длине презерватив. Сжимает его член рукой и устраивается сверху бедрами. Господи, Тэхен не решается. Он недооценил, насколько близко придется к Чонгуку склониться, чтобы все получилось — вынужден остановиться, выдохнуть. Он хлопает веками, смотрит Чонгуку в глаза. — Это потому, что я парень? — выпрямляется, ворчит себе под нос, медленно опускаясь. — Я все равно буду парнем, в какой позе меня ни трахай. Растягивание причиняет боль, Тэхен не в силах стерпеть это с открытыми глазами. Они плотно смыкаются, губы распахиваются, выдавая немой, протяжный стон — смесь жгучего наслаждения и горько-сладкой боли. Перед глазами — черное пятно, сплошная темнота, это все, что он видит; он не видит лица Чонгука, слышит лишь, как тот говорит: — Я знаю. Ты все равно будешь Тэхеном. — Да, — глаза Тэхена разлепляются, и он чувствует чужие бедра своими. — Да, я все равно буду Тэхеном… И потом он двигается. Начинает медленно — ужасно медленно, — внутри него были только два пальца, слюна и презерватив со смазкой, так что ему больно, но он слишком, блять, напряжен, чтобы ждать, просто хочет отдаться этому — сексу, всего-навсегда классной ебле. Стискивает пальцами плечо Чонгука и насаживается сверху, поначалу лишь рыча. Чонгук не смотрит на него. Нет, он пялится на сраную подушку сраного дивана, и Тэхен это ненавидит. Его глаза прикованы к лицу Чонгука, к мышцам и углам его челюсти, к хмурой складке на лбу, к его губам, шипящим, пока Тэхен двигается сверху. Тэхен подносит рот к его уху, жарко выдыхает: — Ты разве не хотел видеть мое лицо? — Чонгук сам всего каких-то пару минут назад сказал, что Тэхен становится в десять раз привлекательнее, что он такой красивый. — Дерьмо, — Чонгук ругается, мотает головой, и потом обе руки на тэхеновым бедрах — стискивают, почти наказывают, глаза примерзают к Тэхену. — Да, но не так вблизи… нет, — и, пока его взгляд скользит по чужому лицу, повторяет: — Нет. Тэхен движется на нем, дышит. Трясет головой — и сам не знает, что имеет в виду, когда с губ слетает: — Я не умею этого делать, — шепчет. Пальцы Чонгука сжимают его крепче. — Ты все делаешь охренительно. Это секс, окей, Тэхен осознает это; речь идет именно о сексе. Он просто делает то, что кажется ему естественным — кажется приятным. Пытается наклониться под таким углом, чтобы дотянуться до него, как обычно делает сам Чонгук, ускоряется, набирает темп. Приподнимается сильнее, выше, а не просто трется, снова насаживается, рычит от этого и стонет: — Я никогда этого не делал, — задыхается, и Чонгук сильнее впивается пальцами в его плоть, подается бедрами навстречу. — Нет? — Брови выгибаются дугой, напряжение рассеивается, уступая место чему-то сплошь эротичному; они оба не сбавляют темпа. Чонгук толкается вверх, а Тэхен опускается вниз. — Разве ты не был с Богомом? Рука Тэхена сжимает его плечо, вторая тянется к другому, выпрямляясь в локте. Он кусает губы, когда бедра врезаются в него, но со стоном размыкает их. Ритм так чудесно нарастает, и Чонгук так хорошо заполняет его, так безжалостно и быстро проникает внутрь. — Нет, Чонгук, — Тэхен качает головой, затраханный настолько, что становится честным, и какая-то его часть хочет открыться Чонгуку — та же часть, которая заставила его сердце пропустить удар, когда Чонгук сказал ему, что давно не спал с Джулией. — Только с тобой, ты — единственный, кто во мне был. Бедра Чонгука сбиваются с заданного ритма из-за одного жесткого толчка, но тут же снова его находят. — М-м? — смахивает взмокшую челку с глаз, пристально смотрит в тэхеновы. — Единственный? — повторяет, смакует эту истину на языке. Тэхен стискивает зубы, сдерживает стон. Кивает. — Да. После этого Чонгук жестко его берет, Тэхен насаживается в ответ. Они двигаются в унисон и справляются с этим это прекрасно — оба в поту, одинаково имея друг друга. Есть какая-то безупречная близость в том, чтобы заниматься этим вот так — лицом к лицу, видя черты, глядя друг другу в глаза на протяжении всего процесса. Тэхен ощущает его дыхание на своих губах, видит каждую исказившуюся черточку, каждый отзвук удовольствия, написанный на его лице. Он не может скрыть — не это, не сейчас, не тогда, когда ему можно смотреть, когда он забывает, где его испарина, а где — Чонгука. Они трахаются так, а потом Чонгук обхватывает его член, несколько раз размашисто двигает по нему кулаком и просит Тэхена кончить — и он изливается, капли падают на грудь Чонгука и на его собственную. Он стонет, запрокидывает голову, беззвучно шепчет губами имя Чонгука; перед глазами все покрывается пятнами от этого давления, от наплыва ощущений — а Чонгук, блять, даже еще не закончил: он хватает Тэхена под бедра — так, словно тот ничего не весит, — и затем его спина ударяется о диван. Чонгук отпускает его бедра, хватает за запястья, когда те падают на диванные подушки, и сцепив их вместе и удерживая, самозабвенно его трахает. Он вколачивается в него грубо, бесчувственно, задница Тэхена выгибается на подушке, грудь вжимается в Чонгука. Ему кажется, что он вот-вот снова кончит — знает, что не сможет, но глотает воздух ртом, задыхается, распадается на атомы. Ощущает дикое желание обхватить ногами его талию, но раз Чонгук даже не позволяет ему коснуться своих плеч, то вряд ли разрешит такое. Чонгук не знает, что на него находит, когда он вдруг переворачивает Тэхена и берет его — парня — в миссионерской позе. Раньше ему нравилось трахать так Джулию — наблюдать, как удовольствие, которое доставляет он, отражается в ее чертах; он кайфовал от того факта, что заставлял ее кайфовать — но сейчас все не так. Нет, сейчас он утыкается лбом Тэхену в шею, пока трахает его, потому что не может на него смотреть — не в его лицо и определенно не в его глаза, не так. Он трахает его, а потом обильно кончает. Вонзает зубы в плечи Тэхена, заглушая его имя. Остается в этой позе до тех пор, пока не может снова дышать. А потом полностью с него слезает. Тэхен вздрагивает от внезапного отсутствия, чувствует остаточную боль, к которой приспособился — чувствует, когда теперь ее не смягчает ощущение заполненности. Чонгук не смотрит на Тэхена, избавляясь от презерватива, а Тэхен не смотрит на него, пока натягивает джинсы и белье. Хватает свои ботинки, неуклюже развязывает на одном шнурки. Тэхен не смотрит, пока в поле зрения не возникает рука, дорогие часы и чертово дурацкое кольцо, а еще пачка салфеток, которую ему протягивают. Тэхен переводит взгляд на Чонгука, выхватывает салфетку и вытирает с груди капли спермы, в то время как Чонгук просовывает руки в рукава рубашки. Он мог бы сказать спасибо, но не говорит, потому что в этот самый момент дверь распахивается. Чонгук и Тэхен одновременно и со схожей паникой поворачивают к ней головы: глаза обоих выпучены, но не так, как глаза Богома — тот лишь пялится, разинув рот и застыв у двери. Очевидно до боли, чем они занимались — совершенно неоспоримо. Комната пропахла сексом, волосы обоих всклокочены: чонгуковы — от того, как Тэхен хватался за них, пока тот сосал его член, а тэхеновы — из-за тех последних секунд на диване; оба взмокшие насквозь. Рубашки расстегнуты, дыхание сдавленное, а в руках Тэхена — салфетка с гребаной спермой на ней. Он вспоминает о том, что надо бы от нее избавиться, лишь когда Богом прерывает тишину первым: — Чимин сказал… — Закрой ебаную дверь, — Чонгук шипит, но не дает Богому шанса сделать это, потому как сам захлопывает дверь; прижимает к ней Богома, давит предплечьем ему поперек груди. — Чонгук… — Тэхен пытается вмешаться, вскакивает с дивана, швыряет салфетку — салфетку, в которой так много доказательства того, что здесь случилось — в ближайшее мусорное ведро. — Одевайся, мать твою, — практически рявкает на него Чонгук, одной рукой единожды толкая Богома к двери и сразу ее опуская. Но не отходит, и Богом не двигается тоже — молча смотрит, не моргая; глаза — вытаращенные, уязвимые, кадык нервно дергается в глотке, словно он пытается сглотнуть пустоту. Пальцы Чонгука ложатся на его собственные пуговицы, но глаза остаются прикованы к Богому — свирепые и беспощадные, такие, какими он смотрит на противника во время боя. — Если ты хоть кому-то об этом расскажешь, я вырву твой язык и обвиню во всем Кая. И тогда ты у меня вообще, блядь, больше звука не издашь. Богом не отвечает — просто смотрит; взгляд мечется к Тэхену, который борется с пуговицами своей рубашки. Ладонь Чонгука звонко ударяется о дверь рядом с его головой, возвращая его внимание. — Он тебе не поможет. Он для меня не значит ничего. Чонгук видит, как Богом снова смотрит ему за спину — снова на Тэхена, — и Чонгук завидует, он, блять, так завидует, потому что не может себе этого сейчас позволить — не может обернуться, не может увидеть тэхеново лицо. Делает глубокий вдох, трясет головой, смотрит себе под ноги. Обводит губы языком, выпрямляется, хватает Богома за предплечье и отпихивает в сторону — толкает к Тэхену, — а потом открывает дверь и уходит. Тэхен какую-то минуту явно колеблется, но в конце концов шагает за ним. — Тэхен, — пальцы Богома ловят его за запястье. Он больше ничего не говорит, но взгляд и так предельно ясен: ты серьезно? Тот же самый вопрос снова и снова звучит в голове Тэхена, когда он высвобождает руку. — Позже мы поговорим, обещаю. Ему удается догнать Чонгука лишь за пределами клуба. Для очередей уже слишком поздно; вокруг пустынно, на улицах ни души, и поэтому у Чонгука есть все возможности на него наорать. — Какого хера ты творишь, Тэхен?! — Чонгук… — снова пытается, когда Чонгук резко разворачивается к нему, глядя широко распахнутыми, разводит руки в стороны и вскидывает в воздух, удивленный его появлением. Ноздри раздуваются, грудь расширяется и опадает. Он выглядит таким же злым, каким Тэхен себя чувствует. — Я только что сказал… — Чонгук выделяет — медленно, сквозь зубы, делая к нему бессознательные, внушающие ужас шаги и глядя прямо в глаза так же близко, как когда они трахались, — проговаривает по слогам: — …что ты ничего для меня не значишь. — Я знаю, — Тэхен дышит. — Я знаю, что ты сказал. Я слышал. Чонгук делает паузу. Кусает губу, мотает головой, отводит на секунду взгляд — смотрит на фонарный столб, а потом — в небо, на котором ни одной звезды. Выдыхает через нос, снова поворачивает голову: — Тэхен… — Богом никому не расскажет, — выпаливает Тэхен, не давая ему договорить. — Окей? Это все, что я пришел сказать, Чонгук. Богом не расскажет, так что не делай глупостей. Глаза Чонгука повсюду на нем — на его лице, на теле, на глазах, к которым, наконец, приковываются, останавливаясь. — Ты только это пришел сказать? — Да, — Тэхен кивает, сглатывает. Чонгук кивает в ответ. — Ладно, — и когда Тэхен уже разворачивает тело в сторону клуба, вдруг добавляет: — Хочешь отсюда свалить? Тэхен оборачивается — так порывисто и резко, что от этого движения у него чуть не хрустит шея. Теперь его очередь удивленно изучать Чонгука — глаза скользят по всему нему, исследуют каждый дюйм его тела на предмет чего-то, чего он сам не знает. Но Чонгук стоит, не дрогнув, ничего больше не говорит. Просто ждет. И Тэхен кивает. Когда Чонгук ведет его к отелю The Executive Tower в паре кварталов отсюда, Тэхен готов повернуть назад — но когда его, вопреки протестам, приводят на крышу, он готов умереть от восторга. Он отказывается сесть на край, как это делает Чонгук: даже просто вид того, как другой болтает ногами, вызывает в нем тревогу, которую он, однако, не озвучивает. Высота напрягает его, но это — еще одна вещь, о которой он не может позволить знать Чону Чонгуку. Впрочем, судя по тому, как Чон Чонгук ухмыляется, он, возможно, догадался. — Ладно, ну и не садись, — закатывает глаза, когда Тэхен останавливается у двери люка, ведущего вниз. — Просто подойди поближе на минутку, посмотри, какой здесь вид. Шаги Тэхена неуверенные, но он подчиняется — нехотя подходит к тому месту, где сидит Чонгук. Чужие глаза лениво скользят по нему, пока он дрожащей рукой тянется к краю, но ему позволяют не торопиться. Когда Тэхен, наконец, набирается храбрости встать рядом и взглянуть, он об этом точно не желает. Так красиво — закачаешься. И, в сравнении со всем остальным в его жизни, так приятно тихо. Голос Чонгука теперь звучит успокаивающе, он говорит так специально, чтобы не нарушить обстановку. — Отсюда видно почти весь Сеул. — Да и весь Каннамгу, — отмечает Тэхен, и впервые округлившиеся глаза Чонгука предназначены не всецело для него, но завороженно оглядывают раскинувшийся вид вокруг. — Весь Мажорвилль. — Ага, этот сраный гадюшник, — Чонгук кивает. — Красиво, правда? Теперь глаза Тэхена — на Чонгуке. — Увы. — Чонгук хмыкает и, если чувствует при этом на себе тэхенов взгляд, то никак этого не показывает. Лишь спустя секунду поворачивает голову к нему. — Уверен, что не хочешь присесть? — изгибает брови, и снова на его лице возникает эта вечная ухмылка: — Я подхвачу тебя, если ты вдруг начнешь падать. — Я тебе не доверяю, — негромко отзывается Тэхен. Однако он вправду хочет забраться повыше, чтобы полюбоваться видом. Хватается обеими руками за край крыши, и те дрожат, когда он пытается приподняться и залезть с ногами. Пальцы Чонгука обхватывают его запястье и удерживают, пока он взбирается, и, как только задница Тэхена наверху, отпускает его и комментирует: — Хорошее решение. Тэхен подтягивает к себе колени, садясь настолько близко к краю, насколько позволяет пространство, и, обхватив руками ноги, поглядывает вниз. Ему не нравится, что он невольно подсаживается ближе к Чонгуку, но уж пусть он лучше будет рядом на случай, если Тэхен вдруг сорвется. Сердце неровно бьется в груди, вбивает нервные удары. Они оба молчат; он достает из джинсов телефон, пишет Богому — спрашивает, хочет ли тот, чтобы он сегодня вернулся, или не хочет его видеть, — а потом убирает устройство в карман. Проходит меньше минуты, когда Чонгук вдруг тянет руку и указывает пальцем. — Вот та штука за тем освещенным зданием — мои апартаменты. Тэхен всматривается. Отсюда ему видно, что Чонгук показывает на пентхаус — вероятно, двухэтажный и темный как небо. Дома никого нет. — Твои апартаменты… — Тэхен чуть жует губы. Мешкает, не сводит глаз с особняка. — Моя сестра рассказала о том, что случилось. Рука Чонгука тяжело падает на колени. Взгляд прикован к зданию; он прожил в нем всю свою жизнь — в этом доме, который купил его отец. Его отец, который пытался причинить боль сестре Тэхена; его отец, который все время причиняет боль его собственной сестре. — Да? — закусывает губы. — Да, — подтверждает Тэхен. Ощущает желание взглянуть на Чонгука, но что-то его удерживает: такое чувство, будто он вторгнется в чужое личное пространство, если сейчас это сделает. — Спасибо. Чонгук так резко втягивает воздух, что Тэхен почти ощущает это телом, отрывает взгляд от особняка — смотрит в другую сторону, поднимает колено и прижимается к нему щекой, лишая Тэхена возможности на себя взглянуть. — Знаешь, — бормочет куда-то в свои ноги, и Тэхен не знает, должен ли вообще это слышать, — как-то раз моя мать пригрозила отцу, что бросит его. Он весь такой добренький стал, манипулировал ей. Вряд ли он готов столкнуться с публичным позором развода — неудачи, — он замолкает, сглатывает. Его голос никогда не звучал так мягко, а слова — так мучительно тяжело: — Он сказал, что никогда не бил так сильно, как его собственный отец. Чонгук не вполне понимает, что заставляет его говорить все это — однако понимает, что у него нет никого, кому он мог бы это сказать. Юнги, Хосок, Джулия… Все они знают, что его папаша — конченый мудак. Но никто не знает, что он поднимает руку. А Джиу — знает. Тэхен знает. Он поворачивает голову, прижимаясь к колену другой щекой, и Тэхен это чувствует — тоже поворачивает голову, встречает его взгляд. Глаза Чонгука мерцают, голос едва слышен: — Я не хочу становиться таким же, Тэ. Тэхен отпускает колени, свешивая ноги с края, разворачивает тело к Чонгуку — настолько, насколько может, — и отвечает, не успев подумать: — Ты не станешь, — обещает с явной убежденностью. Чонгук чуть вздергивает брови, поднимает голову, опираясь о колени подбородком, и смотрит Тэхену в глаза — смотрит, как он качает головой и продолжает: — Типа, не пойми меня неправильно, ты — блядская заноза в заднице, Чонгук, — оживленно кивает. — Снисходительная, титулованная, эгоистичная заноза в заднице, — перечисляет, — но ты совсем не такой, как твой отец. Чонгук тоже опускает колени, выпрямляется. Отводит глаза — смотрит прямо, вновь на особняк. Тэхен наблюдает, как его язык накрывает губы, как трепещут веки. — Я во многом как мой отец. Тэхен мотает головой. — Нет, — это не так, Тэхен и правда верит, что не так. — Ты — молод и богат, из-за этого слегка болван и слегка нахал, — Чонгук нахал, и Чонгук — болван, но совсем не в том смысле, что у него нет ума — как и у Тэхена. — А я — молод и беден, и поэтому тоже слегка болван и слегка нахал. Чонгук смотрит на него. Его ноги свешиваются — болтаются взад и вперед, как у ребенка, — и они молоды, так чертовски молоды, и, может, на данный момент это достаточно неплохое оправдание, чтобы совершать ошибки, которые они совершают — а, может, и нет. Может, им пора повзрослеть и остановиться, но на этой крыше есть место еще для одной ошибки. И Тэхен совершает ее, глядя на Чонгука — признаваясь: — И из-за тебя я тоже слегка болван и слегка нахал. Чонгук смаргивает, прикрывает блестящие глаза — те слезятся из-за ветра, — и это смешно, насколько Тэхен хочет поцеловать его даже сильнее теперь, чем когда вот-вот собирался насадиться на его член. Тэхен отводит взгляд, смотрит на свои колени. — Такое случается с молодыми людьми, — шепчет — больше самому себе, чем Чонгуку, но тот слышит тоже. — Такое случается с грустными, — отвечает Чонгук — а потом его голос меняется, и поза тоже. Он немного шире разводит колени, снова откидывается на ладони. — Твой брат в Японии. — Чего?! — на одном дыхании, нахмурив брови; Тэхен уверен, что ослышался, наверняка ослышался. В Японии, мозг Тэхена работает со скоростью света, Япония так близко — и при этом так, блять, далеко. — По крайней мере, звонки с телефонного кода Киото, — уточняет Чонгук, и сердце Тэхена бьется быстрее. В голове звенят вопросы, и, хотя он не уверен, что хочет получить на них ответы, знает, что Чонгук — не тот человек, у кого надо спрашивать. Когда он замолкает, Тэхен понимает: тот сказал ему все, что знал. Он заговаривает снова, но уже совершенно иначе: — Когда у Кло впервые случился передоз, это он толкнул ей наркоту. Тэхен не смотрит на него — не может. Он знает, что Кло Ын принимает наркотики — все знают. Он знает, что его брат торговал наркотой — все знают. Но тот факт, что у нее была передозировка — причем не единожды, — поражает его куда больше, чем он ожидает. Он не может представить себе, чтобы Джиу была близка к смерти; сама мысль об этом, даже просто гипотетическая, разбивает ему сердце. Он осознает, что никогда не найдет в себе силы винить за это Намджуна (он до сих пор не может винить его даже за то, что ушел) но представляет, что Чонгук вполне может: он пойдет на все, лишь бы не винить Кло Ын — лишь бы избежать своей собственной вины. Потому что, если бы что-то подобное случилось с Джиу, Тэхен никогда не смог бы себя за это простить — за то, что не защитил ее лучше. — Я никогда не ненавидел его за то, что он был бедным — я ненавидел его из-за этого, — слова выходят мягкими — как признание, — но его голос, как обычно, как-то по особому мелодичен и тверд. — Единственное, что я знал о твоей семье — это про него, и что твой отец — аферист и обманывал состоятельных женщин, выдавая себя за богача, — он поворачивает к нему голову, взгляд прикипает к Тэхену. — А потом — то, как ты пялился на мою девушку. Из-за того, как глаза Чонгука опаляют его, он снова поднимает на него свои и делает еще одну ошибку: — Я никогда не смотрел на Джулию, — признается. Отводит глаза, даже не успев закончить предложение — не хочет видеть выражение лица Чонгука, когда до него дойдет. Чонгук ничего не отвечает, и Тэхен не знает, благодарен ли за это или ненавидит — впрочем, решает, что его слова не несут в себе ничего, что требовало бы ответа. Они вообще ничего в себе не несут — просто его глаза с привычным для них любопытством вдруг стали блуждать по одному богатому парню, а не по другому. Тишина затягивается. А потом Чонгук встает на ноги — на гребаный край, — и у Тэхена от этого чуть не случается сердечный приступ. — Слезай, твою мать! — лихорадочно, вскинув на него расширившиеся глаза. — Да расслабься, — Чонгук ухмыляется — спрыгивает, блин, на крышу так непринужденно, будто не рисковал только что своей жизнью. — Хочешь увидеть, как выглядит настоящий телек? — Что? — Тэхен переспрашивает, снова ставит колени на крышу и отодвигается от края. Ветер вдруг дует на него с той стороны, которую Чонгук согревал своим телом, и тревога от сидения в такой позе нахлынивает снова, как волна. Он разворачивается лицом к Чонгуку — лицом к крыше, к безопасности. — Мои родители не в городе. Предлагаю пойти и поиграть во что-нибудь на настоящем телеке. Тэхен смотрит на него во все глаза, обдумывая это предложение; родители не в городе, настоящий телек, Чон Чонгук зовет его к себе — в свой гребаный пентхаус. Тэхен ни разу в жизни не переступал порога дома мажорвилльских богачей — ему хватало абсурдных, пропитанных иронией рассказов о богатстве и славе от его сестры. Рука Тэхена снова поднимается, тянется в сторону, и он спрашивает со всем неверием, которое ощущает, указывая на чертов особняк Чона Чонгука: — Туда? — Ну да, — Чонгук скрещивает руки на груди. — Я-то видел резиденцию Кимов. Услуга за услугу. — Резиденция Кимов, — Тэхен упирается руками в крышу и опасливо смотрит себе под ноги, когда начинает осторожно ступать, — впечатляет весьма слабо, да и тебя едва ли приглашали. Чонгук расскрещивает руки и роняет по бокам, наблюдая за тем, как Тэхен спускается; делает невольный шаг вперед — но останавливается, когда Тэхену удается спрыгнуть на небольшом расстоянии от края. — Мне там понравилось. Тэхен окидывает его красноречивым взглядом: — Ты сказал, это дыра, — отчеканивает. — Причем не раз. Чонгук цокает. — Есть немного, но зато хозяева весьма гостеприимны. Тэхен качает головой, недоверчиво фыркает. Чон Чонгук — самый странный человек, которого он знает. — А как же Кло Ын? — уточняет. Чонгук пожимает плечами, словно ничего такого, если она просто придет домой и увидит, как он играет в игры с Кимом на диване в их гостиной. Ну или в игровой комнате — может, у них она есть. Тэхену интересно, бывают ли у людей игровые комнаты, как в фильмах. — Хуже будет, если она застукает нас здесь, — Чонгук отступает назад к дверному люку, будто Тэхен уже согласился. — Это ее крыша. С этими словами разворачивается и уходит, а Тэхен проверяет телефон — видит, что уведомлений нет, — и следует за ним. Жить в нескольких минутах ходьбы от Озона само по себе довольно странно, но к чему Тэхен определенно не готов — так это к коридору, который, без всякого преувеличения, сделан целиком из мрамора. Белого, сияющего, прекрасного мрамора. Апартаменты фантастические, и Тэхен боится даже ступать по ним своими грязными ботинками. Чонгук спокойно и уверенно заходит внутрь, и впервые он действительно владеет всем пространством. Тэхен плетется позади, ощущая дискомфорт от того, чтобы быть здесь одному. Комната, в которую Чонгук приводит его, с архитектурной точки зрения впечатляет, хотя дизайн интерьера чуть тяжеловат. Она сквозит богатым убранством, но произведения искусства не состыкуются друг с другом, образуя дисгармонию, некоторые кажутся безвкусными в подобной обстановке, хотя сами по себе, безусловно, внушают доверие. Тэхена не удивляет современное искусство — те, кто живут в пентхаусах, явно его любят, — но кое-какие предметы в самом деле его поражают. Над цифровым камином висит невероятная, прекрасно написанная имитация импрессионизма, и глаза Тэхена примерзают к ней, едва Чонгук к ней подходит. — Вот уж не думал, что увижу у Чонов картину Ренуара, — отмечает Тэхен, когда Чонгук приподнимает раму. — Рену… как ты там сказал? — Чонгук хмыкает, вытаскивает что-то из-под рамы. — Художник, — Тэхен вздергивает подбородок, когда Чонгук опускает картину на место и поправляет углы. — Вот так нормально? — Чуть правее, — Тэхен делает движение пальцами. — У кого-то, похоже, тяга к искусству. — Нет, — Чонгук качает головой. — У кого-то тяга к ценникам. — А… — Тэхен кивает самому себе. — Тогда все понятно. Что это? — Ключ от консоли, — Чонгук фыркает, объясняя. — Отец правда думает, я не знаю, где он. — Подходит к шкафу с подвесной плазмой, который выглядит как самый настоящий винтаж на фоне прочих современных предметов мебели, садится на корточки и открывает с помощью ключа. — А тебе нравится искусство? Тэхен пожимает плечами. — Немного. Они идут в другую комнату, которая сочетает в себе гостиную и столовую. В этой нет нарочитой вычурности, как в предыдущей, и хотя в ней тоже переплетаются винтаж и модерн, сделана она с куда большим вкусом. — Все это место разработал дизайнер, — поясняет Чонгук, видя выражение лица Тэхена. — Но потом мой папаша выпил, добавил кое-какого дерьма и все к херам испортил. — Красиво, — искренне признает Тэхен. — Я передам дизайнеру. Красиво, но стерильно, и Тэхен вдруг понимает, что Чонгук имел в виду, когда назвал его дом уютным. Чонгук, едва подготовив все для игры, хватает приставку и откидывается на спинку дивана, похлопывает по подушке рядом с собой. — Не стесняйся, красивый мальчик, давай сыграем. — Я не стесняюсь, — огрызается Тэхен, садясь туда, куда Чонгук указал — хоть это и чересчур близко. Чонгук фыркает. — Как скажешь. Тэхен берет в руки джойстик. — Ты — зараза, — игра загружается, и он округляет глаза. — Что, блин, с графикой?! — Сказал же, что у тебя ненастоящий телек, — говорит Чонгук — почти смеется, и Тэхену тоже становится немного смешно. — Держу пари, он даже старше, чем антикварный обеденный стол моего отца. — Захлопнись, и давай уже играть. Они играют — почти час играют, — и Чонгук время от времени вставляет комментарии, из-за которых Тэхен бесится и шлет его куда подальше. Они играют, и проигрывает в основном Тэхен — винит во всем Чонгука, который отвлекает его всяким дерьмом, которое извергает своим ртом, — и жалуется, тянет его имя, долго и досадливо. — Чонгук! — ворчит, наклоняется к нему всем телом и растягивает этот звук, когда проигрывает — снова, потому что Чонгук не затыкается о том, что даже носки сложил бы лучше, чем Тэхен играет: что, конечно же, не так. — Черт, какой же ты нытик, — тон Чонгука — легкий, беззлобный; он поворачивается к нему, довольно ухмыляется, и с Тэхена хватит: он бросает джойстик на диван, хватает удлиненную декоративную подушку и ударяет Чонгука ей по голове. Чонгук чуть не ахает. — Поверить не могу, что ты… вот сученыш! — Тэхен тоже не может в это поверить, потому что он только что ударил Чона, мать его, Чонгука — и неважно, что подушкой, — он ударил, о господи, он ударил его. — А ну иди сюда… — Чонгук бормочет себе под нос, хватает подушку за края и тянет, но Тэхен стискивает крепче. Это — единственный мягкий предмет, которым он может защитить свое тело, так что он обхватывает ее обеими руками, прижимая к груди. — Нет! — крепко держит; спина почти полностью на подушке, потому как он откидывается назад, но Чонгук тянет, и это просто нечестно, сколько в нем мышечной массы. Тэхену приходится напрягать все свое тело, чтобы бороться с одними только его руками. Он задирает ноги, прижимается ступнями к чонгуковым бедрам и отпихивает, но Чонгук справляется с этим так быстро и беспроблемно — просто хватает его за лодыжки и разводит в стороны. Тэхен использует руки, на секунду выпускает подушку и пытается достать до головы Чонгука — чтобы, как он надеется, обезоружить, — но все, что ему удается — растрепать его волосы и лишь сильнее его разозлить. Чонгук снова хватается за подушку, тянет так уверенно и быстро, что та выскальзывает из тонких пальцев Тэхена, и он чуть ли не вскрикивает, когда его тело теряет мягкую защиту. Чонгук оказывается сверху. Тэхен пытается прикрыть лицо, скрещивает руки перед собой, но Чонгук обхватывает пальцами его запястья и вжимает их в диван. Тэхен не смеется, но в горле и груди отдается смех, а еще ему лишь слегка трудно восстановить дыхание, когда они успокаиваются — точнее, ему приходится успокоиться. Он поднимает взгляд, Чонгук смотрит на него, его глаза, предположительно, сверкают, но в основном — щурятся, и в них блестит какое-то молчаливое веселье, уголки его губ приподняты. Их тела соприкасаются не слишком сильно, но технически Чонгук между ног Тэхена и над ним, удерживает его снизу. Глаза Чонгука мечутся вверх — устремляются на что-то в комнате, — потом опять вниз на Тэхена, снова вверх, и Тэхен пытается повернуть голову и проследить за его взглядом, но все, что ему видно — подлокотник, и поэтому он вместо этого смотрит на Чонгука. — Что? — слегка хмурится. Чонгук опускает глаза, зубы кусают нижнюю губу рядом с уголком рта. Что-то очень по-детски озорное появляется в его чертах — какая-то пакость в глазах, бровях, изгибе щек. Он колеблется, чуть склоняется над Тэхеном, подушечки пальцев рисуют круги поверх тэхеновых ладоней, из-за чего кожу Тэхена покалывает. — Хочу отыметь тебя на антикварном столе отца. Сердце Тэхена трепещет, ускоряется, хотя и так не вполне еще успокоилось после напряженных попыток сразиться с Чоном Чонгуком. Он как будто и сам хочет, чтобы его отымели на атикварном столе Чона-старшего — хочет, чтобы его отымели на каждом предмете мебели, которым дорожит отец Чонгука. Уголки его губ опускаются, и он очень оживленно размышляет: — Ну, — щелкает языком. — Это можно устроить. И потом он, наконец, смеется — он смеется. Коротко, буквально пол секунды, но из-за этого его зубы обнажаются, глаза щурятся, становясь как полумесяцы, и на секунду Чонгук замирает — а потом с его губ тоже срывается смешок, и кожа на лице Тэхена выше носа покрывается мурашками. — Возьмешь меня на столе? — и, когда Тэхен приподнимает бровь и закусывает губы, это лишь наполовину шутка. Ему становится не до смеха, когда Чонгук принимает приглашение, дергает его рывком с дивана и тащит за собой к столу; телефон Тэхена выпадает из кармана, теряясь где-то между подушек. Несмотря на атмосферу, с которой все началось, Чонгук трахает его так же, как всегда — жестко, грубо, запальчиво, прижимает голой грудью к поверхности, а потом тянет за волосы, сжимает его член и приказывает на ухо: — Кончи. — И Тэхен кончает — вскрикивает, изливается со всем ошеломляющим наслаждением из-за доставленного Чонгуком оргазма и какого-то другого — более жуткого — удовлетворения. Тэхен остается у стола, вцепившись в него кулаками и пытаясь прийти в себя — пытаясь отдышаться, блять, — пока Чонгук вальяжно подходит к дивану, пытаясь выровнять дыхание сам. — Хочешь еще раз в шутер сыграть? — спрашивает, тяжело дыша, садится, но чуть дергается и подпрыгивает. Тэхен оглядывается через плечо, улыбается в ответ на его явный дискомфорт. — Вот срань, — восклицает Чонгук, чуть приподнимаясь и похлопывая по подушке под собой в поисках виновника. — Завибрировал у меня прямо в заднице. Тэхен полностью разворачивается, наклоняет голову, запускает руку в волосы, которые — спасибо Чонгуку, который постоянно за них дергал, — в полном беспорядке. — Ты это мне говоришь? — с недоверием, потому что, если честно, после того, как его только что отодрали в зад — за что, опять же, спасибо Чонгуку, — он не имеет право жаловаться. Чонгук предупреждающе стреляет в него глазами, а потом опускает их на устройство, которое вертит в руках. — Это твой долбаный телефон, — ворчит; большой палец жмет на кнопку сбоку с почти инстинктивной скоростью — как когда хватаешь телефон, — поэтому глаза непроизвольно опускаются. Он меняется в лице, голос понижается: — Богом хочет, чтобы ты вернулся. Тэхен останавливается на полпути к дивану, рука путается в волосах. — Что? — бестолково. Глаза Чонгука вновь на нем. — Богом, — медленно и по слогам; встает на ноги, пихает телефон Тэхену в грудь, но тот берет его не сразу, — хочет, чтобы ты вернулся в Озон. — А… — пальцы Тэхена стискивают телефон. — Ну, я… должен. Чонгук отводит глаза, закатывает их. — Ничего ты не должен, Тэ, — на кончике его языка есть что-то горькое, и Тэхен ощущает эту горечь на своем. — Но вернешься. Чонгук проходит мимо него, и Тэхен тоже разворачивается, громко фыркает. — Разве это не та самая часть, где один из нас все равно уходит? — Думаю, да, — Чонгук наклоняется, подбирает свою и тэхенову рубашки. Протягивает ему вещь. — Чонгук… — Это явно не та часть, где ты объясняешься со мной, как будто ты — моя сраная девушка, — Чонгук перебивает, его голос звучит злее, громче. — Просто уходи. Тэхен сглатывает. — Ладно. — Он должен. У него были планы с Богомом, и он должен. Оставаться здесь в любом случае опасно по многим причинам. — Ладно, — натягивает на себя рубашку, отвечает Богому на сообщение — пишет спасибо, — хотя большая часть него хотела бы, чтобы Богом не прощал его подольше. Он уходит, а Кло — с Джином, который ее любит; сегодня она не вернется, и Чонгук в этом огромном, гребаном дизайнерском пентхаусе совсем один.