Сегодня будет солнечно

Слова выходят одновременно со стуком, когда Богом переворачивает стул и слишком сильно ударяет им по столешнице; они вдвоем закрывают Руж. — Итак, — заговаривает — и, возможно, он старается звучать небрежно, может, просто не видит смысла как-то притворяться, но результатом в любом случае становится ощутимое напряжение, вырывающееся из его глотки вместе со словами; ладони упираются в стол, глаза прикованы к Тэхену. — Мне ты говоришь не целовать тебя на публике, а с ним ты трахаешься в подсобке клуба? Тэхен вытирает стол тряпкой — в это время суток он, как правило, пренебрегает этим занятием, так как измучен и лишен мотивации в виде цепкого взгляда старшего менеджера, но зато теперь он упорно скребет; внимание сосредоточено на круговых движениях собственной руки, на выступающих тонких фалангах. — В подсобке есть замок, — говорит зачем-то, сглатывает отвращение, подступающее к языку. Этого разговора, который, как Тэхен знал, надвигался, ему успешно удалось избежать по возвращении в Озон: редко бывает, чтобы в тот час, когда он вернулся, кто-то мог услышать даже собственные мысли — не говоря уже о том, чтобы вовлечься в диалог, пронизанный таким же количеством обид и напряжения, как тот, что назревал между ним и Богомом. Если честно, у Тэхена и сейчас нет абсолютно никакого желания принимать в нем участие — тем более под конец дня, который он провел, вылизывая задницы обитателей Мажорвилля, — так что он, естественно, не в самом радужном настроении, да и вообще. Чон Чонгук — не та тема, к которой он по какой-то причине привык устно обращаться, и, откровенно говоря, он хотел бы, чтобы так оно и оставалось. Но то, как Богом щурит глаза — с какой-то неуместной решимостью (которая не более, чем трата его времени), — говорит ему, что дискуссия, увы, произойдет. Его тон — вызывающий, обвиняющий; взгляд следует за нелогичной траекторией движения Тэхена, который переключается на более дальний столик. — У Чимина есть ключ, и он тебя видел. Тэхен единожды поднимает взгляд, моргает. — Никто не просил тебя этот ключ поворачивать, — наклоняется к столу и трет. Его так и подмывает ляпнуть что-то грубое; все сидящие внутри инстинкты подталкивают его огрызнуться на Богома за то, что тот лезет не в свое дело, но он сглатывает эту вдруг возникшую в нем резкость, прячет за стиснутыми зубами. Он знает, что заслужил это невысказанное обвинение, лежащее в основе тех слов, которые Богом произносит. Богом, который сейчас выпрямляется и скрещивает руки на груди. Богом, который отчеканивает: — Дверь не была заперта. — Она… — теперь Тэхен выпрямляется тоже, повинуясь зарождающейся в нем колкости, что так назойливо грозится вырваться наружу, но пытается выцепить из головы воспоминание о повернутом замке — замирает, ровно как и дыхание в его груди, прерванное единичный вздохом; он проводит ладонью по лицу, разминает пальцами глаза, лоб. — Вот дерьмо. Они — тупицы, он и Чонгук. Они, блять, невозможные тупицы; Чонгук вжал его в эту чертову дверь и отсосал ему так, что ни один из них не потрудился эту самую дверь запереть. — А Чимин… — Тэхен сглатывает, отнимает руку от лица, смотрит на Богома; голос тише, чем раньше, — ты… ты рассказал ему? Его взгляд, должно быть, в достаточной мере отражает его беспокойство, потому что глаза Богома смягчаются. — Нет, — он качает головой. Тэхен кивает, кусает губы и возвращается к протиранию. — Спасибо, — глядя в стол. И затем, пока Тэхен переходит от одного стола к другому, а чужой упорный взгляд следует за ним, голос Богома наполняется разочарованием — разочарованием, от которого его тон повышается так, как Тэхен раньше от него не слышал. — Ты сказал, что ты не гей, Тэхен. Он сказал — чтобы Богом перестал целовать его, а не потому, что это правда. Тэхен пожимает плечами, сосредотачивает внимание на конкретном столике, который, по его мнению, нуждается в хорошей чистке, и принимается за дело. — Так было проще, — тихо говорит — так, словно какое-то признание, а это оно и есть. Руки Богома сжимаются в кулаки, костяшки хрустят, когда их вдавливают в стол, за которым Богом стоит — он склоняется над ним, тело натянутое как струна из-за откровенного упрека. — Вот, как для тебя это было? — язык острый, колкий, движется в его рту; брови поднимаются — скорее, непроизвольно и подчиняясь общему выражению лица, потому что Тэхен на него попросту не смотрит. Богом склоняет голову, слова звучат язвительно: — Решил солгать, чтобы избавить себя от неприятностей? Тэхен останавливает пристальный взгляд на нем, в глазах — нечто среднее между безразличной пустотой и яростью. — Я тебе ничего не должен, Богом. Кулаки Богома на столе меняют положение, слышится хруст еще одной костяшки. — Я и не говорю, что ты мне как-то должен отплатить! Я говорю о выборе, который ты сделал, — в этой правде сквозит нотка разочарования, и Тэхен невольно думает, что Богому, вероятно, следовало узнать его получше, прежде чем решить проникнуться симпатией к некоей выдуманной тэхеновой версии — к смеси его внешности, очень незначительных и случайных деталей его настоящей личности и некоторых других черт, которые Богом себе вообразил. Симпатия к этой выдуманной версии Тэхена, по-видимому, и есть причина ожиданий, которым Тэхен не может соответствовать — да и не хочет. Он редко оправдывает ожидания, если дело не касается того, чтобы принести домой зарплату или накрыть ужин на стол. Тэхен ничего не отвечает. Богом вздыхает, на секунду отворачивает голову; подбородок давит на плечо, зубы впиваются в губу. Может, в эту секунду он подумывает сдаться и отступить, но вдруг втягивает носом воздух и снова разворачивается. В его намерениях ощущается явное колебание, взгляд мечется то на руки Тэхена, то на его лицо. — Чем ты вообще с ним занимаешься? — Эм-м… — тянет Тэхен; что-то застревает в горле, и ему приходится прокашляться. Он играет с тряпкой, а потом поднимает одну руку и чешет кожу за ухом. — Сексом. Богом хмурится. — И все? Его глаза — пристальные, тяжелые — снова на Тэхене. — Я серьезно, — Тэхен старается донести четко: — Я ничего тебе не должен. — Он проходит мимо, отклоняясь в сторону, чтобы не задеть, и оказывается по другую сторону барной стойки. Богом при этом разворачивается тоже, и тело теряет свое прежнее сбалансированное положение; руки теперь позади, он открыт спереди и опирается о ладони за своей спиной. — Я лишь пытаюсь с тобой поговорить. Тэхен останавливается у кофемашины. Глаза снова мечутся к Богому — больше настороженные, чем свирепые, хотя в их глубине по-прежнему есть некоторая твердость. Он возвращает их на машинку, которую собирается почистить. — Прости, — отзывается — бормочет, язык нервно скользит по нижней губе. Богом отрывает тело от стола, выпрямляется и подходит к бару; ладони опускаются на противоположную сторону стойки, что их разделяет. И все же он близко, и смотрит теперь на Тэхена иначе — смотрит с какой-то умоляющей жалостью, которая окрашивает и его тон: — Он же гаденыш, Тэхен. Следующий за этим взгляд Тэхена — острый, инстинктивный. — Ты его не знаешь. — Он ненавидит интонации в своем голосе, то, как они искажены неоднозначной враждебностью. Богом из-за этих слов отступает — почти рефлекторно, почти отшатываясь, — но потом выпаливает: — А ты, что ли, знаешь?! — Тэхен встречает этот вопрос той же яростью в глазах, что звучала в предыдущем заявлении, но снова опускает взгляд на кофемашину; рот размыкается, но ни слова из него не вылетает. Богом дает ему время ответить — сказать что-нибудь, — но Тэхен молчит. До него вдруг доходит, что он так сильно хотел избежать этого разговора исключительно потому, что пока даже не имел его с самим собой. Обычно он усиленно старается игнорировать все мысли о Чонгуке, которые не касаются секса с ним, но делать это становится все труднее и труднее — настолько, что граничит с невозможным. Богом на его молчание кивает, словно это некое заявление. — Он тебе нравится, — безучастно. Руки отрываются от барной стойки и скрещиваются на груди одновременно с шагом, что он делает назад. — Мне… — Тэхен пытается, старается все отрицать, но ответ просто отказывается сорваться с губ. Он шумно выдыхает — вздох почти рвет глотку, вылетая, — опускает тряпку перед собой, горбится над стойкой, глядя себе под ноги. — Я не… я не знаю, мне никто прежде не нравился, — проводит рукой по волосам. — Просто я… — колеблется, затем шепчет: — Я хочу его. — Снова поднимает тряпку, начинает осторожно протирать машинку. Тишина повисает между ними: слишком долгая, и одновременно — слишком короткая. — Хочешь его как? Рука Тэхена останавливается, а потом трет с новой силой: — Много как, — он бормочет, бормочет слова, которые для него — такие же признания, как для Богома. Следующий вопрос Богома звучит мягко, и Тэхен понимает, что он не стремится задеть — лишь сказать правду, — но эффект от этого такой же. — Так же, как у него уже с Джулией? — Нет! — вдруг восклицает Тэхен — резко, на выдохе. Но тут же замолкает, опирается о кисти, старается дышать и думать, но его локти подкашиваются, и он падает на них, сгибаясь всем телом и раскрывая ладони, зарываясь в них лицом. — Боже, я в полной заднице. Богом наблюдает за ним — открывает рот и снова закрывает, когда Тэхен выпрямляется, привычным жестом вытирает рот и возобновляет чистку. Выражение его лица превращается в нечитаемую маску — так же искусно, как обычно у Чонгука. Когда он смотрит на Богома, одной лишь выпрямившейся линией бровей и невозмутимым взглядом сообщая, что эта короткая псевдо-вспышка будет единственным признанием последнего сказанного факта, Богом против воли думает, что, возможно, у Тэхена и Чонгука куда больше общего, чем он предполагал. И, конечно, их обоих он не знает — так же, как он не знает Чона Чонгука, он понятия не имеет, кто такой Ким Тэхен. Еще на шаг отступает, расслабленно прислоняется спиной к столу. Качает головой со вздохом и тянет — негромко, уныло, вспоминая, как Тэхен вытирал с груди собственную сперму: — Ты сказал, что никогда раньше даже не целовался с парнем. — Так и есть, — голос Тэхена — натянутый, сквозь плотно сжатые губы; он смещается, чтобы протереть кофемашину сбоку, и это помогает скрыть его лицо. Выражение на нем теперь не разглядеть, но слова звучат громко и ясно — со слабо различимой, потаенной болью: — Он не… мы… не целуемся. В голос Богома снова просачивается жалость, а в голове Тэхена проносится мысль, что, может, если тереть кофемашину с достаточной силой, то удастся столкнуть ее — так, чтобы разлетелась на куски: — Он тебя не целует? Тэхен остервенело трет еще с секунду, а потом просто перекидывает тряпку через плечо, пачкая ей белую рубашку. — Я сам не хочу, чтобы он меня целовал, — отвечает — лжет. — Это просто секс. С кофемашиной закончил. — И почти достигает двери в кухню, когда до него долетает: — Ты сделаешь себе больно, Тэ. Тэхен останавливается, чужая реплика стягивает глотку, но это — лишь какая-то секунда, может, Богом ее не замечает даже. — Ключи у меня есть. Можешь идти домой, если хочешь.

***

Тэхен никогда еще не был более честен, чем в тот мимолетный момент на крыше, когда сказал Чонгуку, что из-за него он слегка болван и слегка нахал — за исключением, конечно же, того, что болван он не «слегка», а в высшей степени. Потому что тут нужен какой-то новый, из ряда вон выходящий уровень глупости вперемежку с его почти отравляющим любопытством, чтобы спровоцировать всю ту херню, которую он вытворяет. Когда он выходит из метро на две станции раньше, чтобы пройтись и проветрить голову, то прекрасно осознает, что пересечет ту часть города, где живет старший брат Кая — тот поселился в пригородном доме наподобие частного особняка и без особого труда уклоняется от уплаты налогов. Когда Тэхен замечает в этом районе Чонгука, то прекрасно понимает и то, что единственное место в этой части города, куда он мог бы пойти, должно быть как-то связано с ним. И именно с этой отчетливой мыслью он сворачивает с пути, что ведет к его собственному дому, и следует за Чонгуком. Он выделяется, думает Тэхен, пока идет за ним издалека. Окрестности — не подходящий фон для его одежды, его осанки, не тот, который ему бы соответствовал. Тэхен куда больше вписывается в подобное пространство — и все же, плетясь следом, давит понимание того, что они направляются к месту назначения, к которому и сам он не принадлежит. Тэхен слышит голоса, из-за которых замедляет шаг — голоса, которые повышаются на пару децибел и полностью смолкают после резкого приказа заткнуться ровно в тот момент, когда Чонгук сворачивает за угол. Тэхен не решается последовать за ним; шаги Чонгука несколько мгновений отдаются по цементу, а потом и вовсе останавливаются. Тэхен прижимается плечом к стене, за которой Чонгук скрылся, и совершает величайшую дурость за день — заглядывает за угол. Он видит Чонгука — теперь слегка сбоку и с более близкого расстояния, — но не из-за этого в его горле образуется комок, а кожу и уши начинает покалывать и щипать от осознания своей полнейшей глупости. А потому что прямо там — Сухо, брат Кая; ну разумеется, какие еще дела у Чонгука могут быть в таком районе? Тэхен проклинает свое нескончаемое любопытство, проклинает Чонгука за то, что выбрал для визита именно этот день. Сухо прислоняется спиной к кирпичной стенке, рядом с ним еще двое — довольно крупный тип со странной прической, уложенной так, чтобы была видна татуировка сбоку его головы, свидетельствующая о его преданности Каю, и какой-то долговязый парень с таким же тату на бицепсе. Когда Чонгук к ним подходит, Сухо отталкивается от стены, о которую опирался, и двое других парней моментально оказываются по бокам от него. — Так-так-так, — заговаривает, ухмылка кривит его черты, глаза сканируют Чонгука с головы до носков его дорогущих ботинок. — Кто это соизволил к нам пожаловать? — его взгляд встречается с чонгуковым. — Чего надо, Чон? Чонгук сохраняет ту же безупречную невозмутимость, которая прежде всегда сопровождала каждое их взаимодействие с Тэхеном и создавала до одури напрягающую атмосферу — сохраняет ту же бесстрастную вялость, которая почти граничит с оскорблением, потому что придает ему вид чуть ли не скуки, причем довольно снисходительной. — Всего пара слов, и я оставлю тебя наедине с кучкой твоих обсосов-подпевал. Здоровенный тип с сомнительной прической, стоящий по правую руку от Сухо, угрожающе выступает вперед, челюстные мышцы дергаются, когда он рычит: — За языком следи! Сухо давит всей длиной ладони незнакомцу на грудь и с каким-то едва читаемым оттенком властности отпихивает в сторону: — Да оставь его. Чонгук мельком оглядывает парня, что сейчас буравит его свирепым взглядом, почти по-звериному оскалив зубы, а потом возвращает все свое холодное внимание на Сухо. — Ты — контактное лицо Кло Ын, верно? — наклоняет голову. — Я хочу, чтобы ты на пару недель перестал продавать ей дурь. Сухо склоняет голову, вновь окидывает Чонгука оценивающим взглядом, размышляет. Проговаривает медленно: — Такие просьбы у нас Кай принимает, Чон. Чонгук мычит, и Тэхену кажется, что голова долговязого парня дергается в его сторону — он прижимается спиной к зданию, накрывает рот и нос ладонью, сердце в груди долбит чаще. — Я-то думал, ты тоже всем тут заправляешь, — тянет Чонгук слова, и, хоть Тэхен его не видит, но воображает, что внешне он показывает свое отношение так же явно, как своим голосом. — Прости, что я тебя переоценил. Он слышит отрывистый, явно натужный смех. — Двусмысленные комплименты в мой адрес тебя никуда не приведут. Тэхен медленно отнимает руку ото рта, тяжело и вдумчиво дышит — просто, чтобы проверить, можно ли. — Я в курсе, я и не с ними пришел. Я заплачу тебе больше. — Она платит круче, — отзывается Сухо, и Тэхен практически слышит дразнящее самодовольство, сочащееся в этих словах — и ненавидит то, насколько хочет увидеть чонгукову реакцию на это; то, как набирается храбрости, возомнив, что, пока эти двое меряются членами, то чересчур сосредоточены друг на друге — совершенно это презирает, потому что именно это заставляет его снова высунуть голову. Это — ошибка. Чудовищно глупая ошибка. Едва его взгляд наталкивается на парней, как глаза долговязого сразу же впиваются в него, смотрят косо и тошнотно зло. — Ты за кем, блядь, шпионишь?! — выплевывает — эти слова гремят у Тэхена в ушах, заставляют кровь в панике нестись по венам, — а потом все резко разворачиваются, смотрят, и скучающие глаза Чонгука прикипают к нему на секунду, прежде чем тревожно округляются, узнав. Тэхен хочет отвернуться, но забывает, как это сделать. Паранойя промораживает его кости, заставляет застыть — прямо как застывают на нем непонятно от чего расширившиеся блядские глаза Чонгука. Он заикается, выдает местоимение, но это все, что ему удается, прежде чем Сухо шагает в сторону, чтобы лучше рассмотреть его поверх чонгукова плеча — его глаза сужаются, но ухмылка становится шире. — Эй, а это разве не младший брат Джуна? — интересуется, и легкая взбудораженность, слышная в его голосе, звучит для Тэхена предостерегающе, как сигнал тревоги. Сухо тычет в плечо крепыша. — Эй, приведи-ка Кима-младшего ко мне, — приказывает, и здоровяк моментально движется, чтобы исполнить указание. Тэхен размышляет о том, насколько по-идиотски было бы убежать, но, по правде говоря, у него нет времени на размышления, потому что ему едва удается совладать со страхом, бешено стучащим сердцем и распахнутыми глазами, как грубые пальцы смыкаются на его локте и безжалостно тащат туда, где остальные стоят и смотрят. Поначалу для него ощущается безопасным сфокусировать свои широко раскрытые глаза на Чонгуке — однако, что до самого Чонгука, едва он понимает, кто перед ним, как его взгляд сужается и приобретает пронзительную, откровенную неприязнь, скользит по Тэхену змеей, а потом как-то грозно падает на руку, что толкает Кима вперед. Когда Тэхен отводит взгляд, выходит почти пристыженно, потому что это — подходящий и инстинктивный ответ на почти читаемый упрек в чужих, сверкающих злостью глазах. А упрек, откровенно говоря, вполне заслуженный, потому что Тэхен зачем-то в это впутался. Следовало хорошенько подумать, прежде чем так рисковать и вторгаться на эту территорию — прежде чем следовать за Чоном Чонгуком. Глаза Сухо тоже скользят по нему — скользят с каким-то жутким удовлетворением; оно заметно и в ухмылке, тянущей его губы в стороны. — На что смотришь, малыш Ким? — он издевается. Тэхен считает, что безопаснее избегать проклинающих, обжигающих глаз Чонгука. Вместо них он смотрит себе под ноги, старательно уклоняясь от цепких взглядов окружающих его парней, каждый из которых по-своему опасен. Тихо, осторожно говорит: — Я просто шел домой. Долговязый наклоняет голову, с какой-то особой дотошностью его изучая, а потом причмокивает: — Это ж тот официант, верно? — брови подлетают вверх. — Слышал, он вечно лезет не в свои дела. Пальцы на его локте сжимаются крепче, прежде чем его отпустить, и стоящий рядом тип гогочет: — А кто из их семейки не лезет? Сухо кивает головой, закатывает глаза на какой-то скрытый подтекст в диалоге, который эти трое ведут. — Джун-то точно лез, — облизывает губы, и есть что-то узнаваемо угрожающее в том, как его взгляд блуждает теперь по незваному гостю. — Вечно разнюхивал, что там у Кая за дела. Каю это никогда не нравилось. — Думаешь, он в курсе, куда Джун свалил? — долговязый оживляется. Сухо в ответ на это предположение фыркает, дергает плечами. — Да кто его знает, — рот кривится в каком-то преувеличенном отвращении. — Помнишь, какой Джун был истеричкой? — делает паузу и с презрительной издевкой добавляет: — Такой весь ориентированный на семью, чертовски, блять, трогательно. — Может, если передадим ему привет вот этим, — здоровяк поднимает руку, ударяет Тэхена меж лопаток — раз, второй, от чего он дважды крупно вздрагивает, — то он чудесным образом объявится? — подытоживает, одновременно смещая пальцы и кружа ими вдоль задней части шеи Тэхена — заставляя кожу под ними покрыться мурашками. Тэхен изо всех сил старается не встречаться глазами с Чонгуком, но никак не может игнорировать его голос, когда тот цедит: — Не прикасайся к нему, блядь. Фокус внимания на секунду отрывается от Тэхена и смещается на Чонгука, чьи обсидиановые глаза теперь смотрят на типа за тэхеновой спиной. Он заметно собран в своей общей манере держаться — как всегда, черт возьми, — но напряжение заметно стягивает все его лицо, стиснутую челюсть и агрессивный, воинственный взгляд. — Чё ты сказал? — рявкает здоровяк с отчетливой жаждой насилия в голосе, делает полшага в сторону Чонгука; его рука падает с шеи Тэхена — может, чтобы выставить кулак, или, может, потому, что этот смертоносный взгляд Чонгука возымел желаемый эффект. — Я сказал, — начинает Чонгук — максимально ровно, но сквозящее в его тоне ледяное спокойствие пускает по позвоночнику Тэхена дрожь, — не трогай его. — Теперь он полностью разворачивается к парню, но не делает ответный шаг, а лишь склоняет голову. — Еще раз прикоснешься, и я твой позвоночник выверну так, что до конца своих дней сможешь самому себе отсасывать. Сердце Тэхена качает кровь с пугающей скоростью. Оно грохочет от страха, но вместе с тем — от какого-то особого, волнующего удовлетворения. Он не хочет быть причиной, по которой самообладание Чонгука начнет сыпаться — только не в таких обстоятельствах, — да и не понимает, с чего бы ему стать, но перемена в этих глазах очевидна. Их беззаботность иссякает. Прежде чем тип, чьи кулаки заметно сжимаются под воздействием угрозы, успевает как-то ответить (Тэхен может лишь догадываться, что изверг бы его рот), Сухо издает смешок, чем привлекает все внимание к себе. — Ты пришел ко мне просить об услуге, а сам угрожаешь моим людям из-за Кима? Тэхен привык к этой злобности, сопровождающей звук его имени. Он привык быть тем, кто на нее реагирует. Размыкает губы в попытке выдавить еще одно бестолковое оправдание своего присутствия — больше для Чонгука, чем для Сухо: — Я… Только вот ему не удается — Чонгук перебивает рыком, предупреждающе косится в его сторону: — Заткнись, Тэхен. — А затем вновь смотрит на Сухо, обращается к нему и заявляет с чрезмерной для типичного чонгуковского спокойствия досадой: — Он с Намджуном никак не связан. Сухо качает головой. — Тогда, наверное, и ты никак не связан с Кло Ын? Чонгук только открывает рот, чтобы ответить, как вдруг долговязый прерывает его, тычет подбородком в сторону Тэхена: — С чего ты защищаешь этого пацана, Чон? Твоя сестра и с ним ебется? Уголки рта Сухо на этих словах изгибаются, из горла вырывается лающий смех. — Да тут, наверное, меньше тех, с кем она не ебется, — он стоит прямо, очень прямо, выпятив сравнительно не впечатляющую грудь, как павлин свои перья, и гогочет, нахальные глаза прикованы к Чонгуку. — Не удивлюсь, если она даже с тобой кувыркается. Взгляд Тэхена устало скользит к Чонгуку — он почти ожидает вспышку гнева, но максимум, что получает — нервно дернувшуюся челюсть, а потом чужой язык высовывается, и Чонгук отзывается почти с ухмылкой: — Такой куколд-извращенец, как ты, был бы не прочь на такое посмотреть, верно? — в глазах Сухо что-то зловеще вспыхивает, и Тэхен подозревает, что Чонгук задел за живое — и, судя по всему, сам прекрасно это понимает. — Ты же всегда мечтал взять за щеку у собственного брата. И тогда Сухо отводит глаза, прикусывает губы, дергает коленкой, и Тэхен почти физически ощущает, как он пытается сохранять спокойствие — а потом чужие глаза находят его. Взгляд ползет по всему тэхенову лицу, и Сухо вдруг заговаривает снова, на кончике гланд слышен гнев, заметный в том, как теперь его тело кажется беспокойным и дерганым, и он капает с языка: — Знаешь, ты сегодня так много болтаешь об отсосах, что мне даже захотелось выебать Кима-младшего в рот, — глаза Тэхена сужаются от обиды (пусть даже при его внешних данных и статусе он слышит такое далеко не в первый раз), следуют за рукой, что поднимается и тянется к нему: — Взгляни на эти губы… Следующий за этим импульс Тэхен почти не ощущает — его уши рассекает молниеносный свист. Это заявление, исходящее от кого-то вроде Сухо, пустое, но, возможно, для Чонгука это не так. Он движется так быстро, что Тэхен едва замечает, но в одну секунду его плечо возникает перед Тэхеном, пальцы добираются до Сухо, сжимают его запястье с такой силой, что это явно причиняет боль, и впиваются в его плоть до того, как ему удается до Тэхена дотянуться. — Я же сказал, блядь, не трогать его, — Чонгук почти рычит, глаза опасно прикованы к Сухо — тот медленно надвигается на него, уязвленный тем, что его намерения прервали, и желающий отомстить. — И что ты сделаешь? — Сухо посмеивается, вырывает руку из чонгуковой хватки и делает к нему шаг — безупречно медленный, разящий скорым насилием. Зубы обнажаются, подбородок выпячен, под кожей ходят желваки. — Забоксируешь меня до смерти? Когда рука Чонгука отпускает захват, ладони Тэхена инстинктивно обвивают его предплечье и легонько тянут — настолько, насколько позволяет его собственный испуг. — Чонгук, — бормочет в некой попытке достучаться, хотя какая-то часть его знает: умолять бесполезно. — Давай просто уйдем… Тэхен вдруг осознает, что, каким бы несокрушимым Чонгук ему ни казался, каким бы неизменным победителем он ни выходил на ринге, Сухо прав в своих издевках — в том, что такой вот подпольный мордобой не может посоперничать в жестокости с уличной дракой с кем-то, кто работает на Кая, кто с ним связан. А еще Чонгук в явном меньшинстве, потому что Тэхен чертовски хорошо осознает собственную бесполезность в таких делах. Он будет только под ногами мешаться. Ухмылка на лице Сухо не предвещает ничего хорошего. — Держу пари, это научит Джуни не оставлять Кая в подвешенном состоянии, если он получит это на пленке. Чонгук Тэхена игнорирует, взглядом снимает с Сухо скальп. — Я правда советую тебе заткнуться нахуй. — А я бы лучше нашел креативный способ заткнуть его. Если он хотя бы наполовину такая же шлюшка, как его сестра, то ему, блять, даже понравится — правда, малыш Ким? — на этом он наклоняет голову вбок, глядя Чонгуку за плечо — прямо на Тэхена. Подмигивает, снова тянется рукой — в этот раз к тэхеновым волосам, — и именно в эту секунду Чонгук, нахрен, слетает с катушек. Не давая никому опомниться, бьет Сухо прямо в голову — тот наносит ответный удар, но Чонгук быстрее, ударяет его коленом под дых и, когда тот сгибается пополам, бьет локтем прямо в затылок. Их трое — трое: вот, что тревожно проносится в мыслях Тэхена, когда он наблюдает за этим выпученными от ужаса глазами; и о чем он, блять, только думает?! Им чисто везет, что эти парни допускают ошибку. Их ошибка — этот долговязый хрен. Он перед Чонгуком заведомо беззащитен, а его рост и жизнь на улице, вероятно, привили ему инстинкт сразу же хвататься за оружие, что он и делает — хватает ближайший предмет по типу металлической трубы. Чонгук, отвлекшись на Сухо, ее не замечает, пока она не опускается ему на голову. Тэхенова глотка рвется в попытке предупредить: — Чонгук! — он вопит, пытается сделать шаг, вмешаться — это его работа как Кима, — и хотя ему во всем этом нет места, и ему никак Чонгуку не помочь, нужда попытаться мучительно бурлит в его груди и голове, в его коленях и руках — те движутся как будто сами по себе, пока его не хватают в охапку, и здоровяк не тянет его назад. Чонгук шипит от боли, голова откидывается назад, и сердце Тэхена долбит, долбит о ребра, в ушах гудит — рана образуется так быстро, кожа сверху лопается. Но именно эта гребаная труба спасает его от численного превосходства, потому что при следующем замахе Чонгук накрывает ее своей рукой. Он не боксирует, нет — выбрасывает ногу, отчего Louis Vuitton подлетает к солнечному сплетению долговязого, и наносит удар достаточно мощный, выбивая из парня дух. Долговязый отпускает трубу и сгибается пополам, съеживается, инстинктивно прижимая руки к животу. Чонгук бьет трубой его по спине, и он рухает на колени — а когда через секунду снова встречается с подошвой чонгукового ботинка, та прилетает прямо ему в лицо. Сухо снова на ногах, но следующий удар трубой по голове сбивает его с ног. Чонгук бьет так сильно, что Тэхен удивлен, как он не проломил этому парню череп — а, может, и проломил. И тогда Чонгук поворачивается, останавливая свирепый взгляд на том типе, что держит Тэхена, заносит трубу, в глазах — темный, звериный блеск. — Ты ударил его, — зловеще рычит, проговаривает по слогам — с каким-то по-прежнему пугающим спокойствием, низким и гортанным, — и я этой штукой продырявлю твою сраную башку насквозь. — Да пошло оно все! — здоровяк толкает Тэхена вперед — подальше от себя, — и бросается к Сухо, падает перед ним на колени, трясет за плечо. Тэхен с ужасом смотрит на кровоточащее месиво на месте чужой головы. Черт, орет его разум, чертчертчерт. Вырубить брата Кая — плохо, это ебаный пиздец, как плохо. Пальцы смыкаются на его запястье — тянут его, — но он никак не может оторвать глаза от нанесенного ущерба. — Ну же, Тэхен, — зовет Чонгук сквозь зубы, глаза неотрывно мажут по его лицу. — Тэ, пошли! Он снова тянет его, в этот раз — достаточно сильно, чтобы заставить сделать нетвердый шаг — а потом второй, — и тогда Тэхен разворачивается и наконец-то идет.

***

Вести его к себе домой рискованно, но Чонгук, блять, истекает кровью, у него открытая, зияющая рана — и достаточно глубокая, чтобы в нее попала инфекция, если быстро чего-то не предпринять, — так что в голове Тэхена нет другого подходящего варианта. Так или иначе, это вроде как его вина, что Чонгука ударили по голове металлической трубой. Если бы он хоть один гребаный раз занялся наконец-то своими делами, этого затруднительного положения можно было бы избежать — и хотя Чонгуку тоже необязательно было идти на поводу у своего разгулявшегося тестостерона и давать рукам волю, Тэхен чувствует себя слегка виноватым за то, что стал этому причиной. По дороге к его дому они практически не говорят; Тэхен лишь объявляет, что рану следует промыть, а Чонгук неохотно соглашается. Тэхен ведет его в ванную комнату наверху, выразительно подталкивает к краю ванны. — Сядь, — бормочет, присаживаясь перед шкафчиком под раковиной и начиная рыться в поисках всего необходимого. Чонгук так и делает — садится без какого-то словесного протеста, но с немного важным видом, который Тэхен откровенно игнорирует. Ванная настолько крошечная, что его колени почти упираются в тэхеново тело — и, может, Тэхену стоило хорошенько подумать, прежде чем заталкивать его сюда, но в последнее время думать — не самая сильная его сторона. За этим следует вопрос — ну конечно, следует, — и на короткую секунду он заглушает неуклюжие поиски Тэхена: — Что ты вообще там забыл? — в его тоне слышится какое-то плохо скрываемое раздражение, и от него поиски Тэхена становятся еще более неуклюжими. — Увидел тебя, — отвечает просто, отодвигая в сторону несколько рулонов туалетной бумаги, и маленькие бутылочки, которые он ищет, выглядывают из-за них. Чонгук чуть прищуривается, сводит брови на переносице. — Ты за мной следил? — громко и четко, так, что слова звонким эхом отлетают от плитки. Тэхен достает немного ваты, пузырек с солевым раствором и на секунду встает, чтобы вымыть руки. — Возможно, — пожимает плечами, избегая чонгукова взгляда, вытирает руки полотенцем и мочит вату. Снова опускается, садится на колени перед ним. Чонгук вздыхает, качает головой. — Это твое любопытство, Ким Тэхен, — чуть сдвигается, устраиваясь на самом крае ванны, — однажды доведет тебя, блять, до крупной беды. Тэхен сворачивает ватку, хорошенько смачивает, но так, чтобы с нее не капала вода. И, что самое главное, продолжает игнорировать Чонгука, пока не чувствует, как холодные пальцы обхватывают его челюсть и грубо дергают вверх, заставляя обратить внимание на него. Темные глаза захватывают его в плен, и он почти задыхается от этого внезапного, неожиданного ощущения чужого прикосновения — от любопытной смеси нежности и грубости, — и, возможно, Чонгук и сам весь именно такой, но сейчас он прожигает хмурым взглядом: — Не делай так больше, окей? — его челюсть сжимается, и Тэхен пытается отвести взгляд, пытается откинуть голову назад, вырваться из хватки, но эти пальцы сильнее стискивают его подбородок, удерживая на месте. — Эй, держись подальше от всего и всех, что связано с Каем, Тэхен. Я серьезно. В этот раз, когда Тэхен пытается отстраниться, Чонгук позволяет ему, едва чувствует, как чужая рука подлетает, чтобы оттолкнуть его запястье. — Ты мне не отец, чтобы опекать, — бормочет себе под нос; выпрямляется, насколько может, на коленях, чтобы быть повыше, и придвигается ближе к Чонгуку — щурится, тщательно осматривает рану. — Можешь немного наклониться? Тот наклоняется. — Если бы ты занимался своими делами, мы бы сейчас не вели этот разговор. Если бы Тэхен занимался своими делами, единственный разговор, который они бы вели — это какие коктейли и диетическую колу Чонгук желает заказать. Глаза Тэхена чуть сужаются, он вскидывает руку вверх. — Ну а тебе обязательно, блин, было кулаками махать, Чонгук? — Я защищал твою честь, — Чонгук иронично парирует — шипит, когда Тэхен прижимает вату к ране. Он осторожен со смоченным хлопком, хочет убрать все потенциальные бактерии и грязь, прежде чем обработать кожу раствором. Тэхен легонько постукивает по его голове, отвечает резко: — Не нужно защищать мою честь, я не твоя чертова девушка. — Чонгук снова шипит, и Тэхен, возможно, давит слишком сильно. Чувствует, как Чонгук отстраняется, чужие глаза скользят по нему — вверх и вниз, внимательно, чуть сурово из-за наглого упоминания и с присущим им нахальством, и Тэхен смело встречает скрытый в них упрек. После этого Тэхен осторожно тянет к нему руку, и Чонгук подается навстречу этому прикосновению. — У моей девушки нет чести… — произносит глухо, и отчасти это похоже на шутку. — Да? — Тэхен приподнимает брови. — Прямо как у тебя. Чонгук издает какой-то гортанный звук, но помимо этого не дает иного устного ответа. Его глаза, однако, на Тэхене — наблюдают, как кончик языка высовывается между красивых губ, когда он сосредоточенно щурится. Тэхен заговаривает с той же осторожностью, с какой проводит ваткой по скуле Чонгука, стирая капли крови. — Почему ты позволяешь Джулии спать с другими людьми? Чонгук делает паузу, глаза все так же неотрывно следят за Тэхеном, когда тот сгибает ноги, садясь на ступни, и берет новый кусок ваты. — Она любит меня, — просто отвечает, когда Тэхен приподнимается и тянется к раковине, не вставая с колен. — Другие парни не имеют значения — важно лишь то, как я на них реагирую. Тэхен слегка отжимает вату, чтобы она не капала. В следующую секунду его глаза сталкиваются с чужими. Его голос — низкий и размеренный, почти застенчивый: — Со мной тебя это как будто напрягало. Чонгук сужает глаза, наклоняет голову ровно в тот момент, когда Тэхен снова пытается дотянуться до его виска. — У нее был интерес к тебе, — заявляет, и в его тоне сквозит злость — впрочем, Тэхен не знает, направлена ли эта злость на него. Он вскидывает вопросительный взгляд на Чонгука, красноречиво поднимая ватку, и Чонгук как будто колеблется, закатывает глаза, с его губ почти срывается вздох — те с влажным звуком размыкаются, — но потом он наклоняет голову. Влажный хлопок снова касается его головы, мягко похлопывает по краям раны — на коже все еще немного грязи. — А она позволяет тебе спать с другими девушками… — Тэхен замолкает, снова опускаясь на колени. Смотрит на свою ладонь, затем избавляется от куска ваты и берет новый. А потом его глаза вдруг становятся смелыми, приковываются к чонгуковым — к чонгуковым, которые ни на секунду не сходят с него. — Потому что ты любишь ее, — заканчивает — будто это вот так просто, потому что предыдущее заявление Чонгука именно это и предполагало, — хотя эти слова почему-то ощущаются совсем иначе, иначе отдаются в горле и в груди. Странно, как он может чувствовать слова — чувствовать повсюду, на своих коленях, бедрах, на своих ладонях и глазах. И это в самом деле смешно — то, что он сидит здесь, залечивая раны Чонгука и одновременно нанося себе свои. Глаза Чонгука меняются, давая части напряжения рассеяться и забывая свою вечную ожесточенность, и вдруг это просто глаза — просто мягкие, красивые глаза, а не острый вызов и не обоюдоострый инструмент для соблазнения. Это просто глаза. — Я действительно люблю ее, — Тэхен видит его язык, когда Чонгук приоткрывает губы. Голова Чонгука опускается, он обхватывает двумя пальцами кольцо с фамильным символом, скатывает с пальца, прежде чем снова надеть. — Я знаю ее с детства. Я даже не помню то время, когда не знал ее… Я люблю ее. Тэхен кивает, сглатывает слюну и отводит глаза — оставляет Чонгука смотреть на свое кольцо в одиночестве. Он не знает, почему Чонгук решает сказать это — что именно он хочет донести, когда это говорит, — но знает, что это заглушает некоторое беспокойство, которое по той или иной причине его охватывает, и оба эти чувства — не то, что он хотел бы испытать. Так что он берет раствор и осторожно смачивает им кусочек ваты. Внимание Чонгука снова устремляется на него, когда Тэхен выпрямляется на коленях и тянется к его голове. Он изгибает бровь, но в этот раз без словесных или физических указаний склоняется к прикосновению. — Ты уверен, что знаешь, как это делается? — Да, — Тэхен обрабатывает рану, глядя на нее теперь, когда она очищена от грязи, и, честно говоря, от этой трубы наверняка чертовски больно. — Ву — ребенок, — высовывая язык из уголка рта, — а у детей вечно чертовы порезы. Тэхен надавливает на рану, и Чон вздрагивает, отводит голову. — Мгм, — глухо стонет, — ай! Свободная рука Тэхена обхватывает локоть Чонгука снизу, и он тянет его к себе — не столько обдумывая свои действия, сколько просто делая то, что кажется вполне естественным. — Хватит вести себя как сука, — шипит, снова прикасаясь ваткой к ране, в этот раз — медленнее. Прикосновение кончиков его пальцев к коже Чонгука — дразняще мягкое. — Как сука?! — возмущается, симулируя свирепый взгляд и стреляя им в сторону Тэхена настолько, насколько позволяют их позы. — Я твою чертову задницу спас… Это правда. Такие люди, как Кай, редко болтают просто ради болтовни. Не будь там Чонгука, Тэхен бы не удивился, если бы его и впрямь использовали как куклу, чтобы добраться до Намджуна. Они бы и глазом не моргнули — поставили бы его на колени и сунули бы член ему в рот, и вовсе не ради секса или удовольствия, а исключительно из-за того, что это унизительно. Тэхен фыркает. — Да ты самому себе одолжение сделал, когда спас мою задницу, — парирует, опуская руку и осматривая рану — убеждаясь, что на ней не осталось ошметков ваты. Цокает языком. — Ты же жить без нее не можешь. Когда Тэхен присаживается, опускаясь обратно на ступни, Чонгук наклоняет голову, и даже с этой зияющей раной его улыбка — удручающе дьявольская. — А твоя задница случайно не хочет загладить вину передо мной за то, что из-за нее пострадало мое красивое лицо? Глаза Тэхена тускнеют, он хмыкает. — Это я тут красивый, — напоминает, хотя прекрасно осознает, что Чонгук ужасно и незаслуженно красив — даже с разбитой головой. Он выбрасывает ватку в мусорное ведро, добавляя попутно: — Джиу может скоро вернуться домой, — и вдруг задается вопросом, когда их секс стал обсуждаемой темой — чем-то, что Чонгук позволяет себе так откровенно и небрежно предлагать, — и как бы Тэхену ни хотелось принять его предложение и позволить своей заднице заявить о своей неоспоримой благодарности, тот факт, что он привел его домой, достаточно рискованный и так. — Разрешишь мне заклеить? — Нет, — Чонгук хмурится, снова устраивается поудобнее на ванной, раздвигая колени. — Достаточно, — отмахивается, и хотя Тэхен считает, что было бы лучше приложить что-то к ране, он больше ничего не говорит. — Как ты думаешь, что бы она сделала, если бы узнала обо мне? Тэхен тяжело вздыхает, пытается представить. — Вряд ли она была бы против того, что я трахаюсь с парнями, — он кладет локоть на колено Чонгука, потому что то ближе к его лицу, а пол не совсем удобен. Прислоняет голову к поднятой руке, и лицо так невзначай приближается к внутренней стороне чужой ляжки. — Но она была бы против того, что я трахаюсь с тобой. Чонгук кивает, брови ползут вверх. Понял, говорит это движение. Нога, которую Тэхен использует в качестве подставки для своего тела, слегка дергается. — Но она не знает обо всей этой теме с парнями? Тема с парнями, гейские штучки… Пальцы Тэхена находят одиноко болтающийся шнурок на рубашке, и он опускает голову, глядя на нее и теребя. — Мне не нужно еще одно прилагательное к моей фамилии, Чонгук, и ей оно тоже не нужно. — Поднимает голову, пересекается с ним взглядом. — Они и так уже зовут меня хуесосом в переносном смысле — им незачем знать, что я и правда ловлю от этого кайф. — Он чуть ерзает, ворчит себе под нос: — Но она никогда бы в этом не призналась — наверное, пригласила бы его на чертов ужин или типа того. — Его, — Чонгук прожевывает слово, чуть опускает веки — наблюдает, как Тэхен устраивается у него между ног. Ему нравится, что Тэхен в таком положении, но ему не нравится подтекст в его словах. — Богома? — озвучивает имя, и это единственное слово оседает на языке желчью. В глазах Чонгука есть некий вызов, и Тэхен не понимает, почему мозг Чонгука продолжает преувеличивать то, что между ним и Богомом — и хотя это дает Тэхену преимущество в этой глупой игре, в которую они неустанно и инстинктивно продолжают играть, в такие моменты, как этот, он ощущает странное желание заверить его, что Богом не имеет значения. — Ну, — Тэхен пожимает плечами, снова опускает глаза на шнурок на своей кофте. — Кого угодно, кроме тебя. Свободная нога Чонгука то и дело дрыгает — он смотрит на нее, фокусирует зрачки на движении своей коленки, лишь бы не смотреть в лицо Тэхену. Проговаривает тихо: — Почему ты писал ему, пока был со мной? Тэхен вскидывает голову, взгляд падает на чужое отстраненное лицо. — Что? — почти рефлекторно. Голова Чонгука резко поворачивается, глаза пронзают Тэхена из-под тяжелых, опущенных век. — С ним веселее, чем со мной? — едко и язвительно. Эта интонация переплетается со странным неверием — с чем-то почти уязвленным, что тоже усиливает стальной блеск в его глазах, и поэтому Тэхен отводит взгляд. Глаза теперь сосредотачиваются на пальцах, в этот раз — на пальцах другой руки, той, что свисает с колена Чонгука; следующий вздох касается внутренней стороны его бедра, и из-за этого Чонгук чуть не вздрагивает. Тэхен едва слышно бормочет — раскрывает ладонь и внимательно изучает, будто видя ее впервые. — Он не обращается со мной как с дерьмом, — признается. Это факт, в котором Тэхен признается себе так редко, как только может — в том, что Чонгук каждый раз отвергает его, будто Тэхен — ничто, и что порой ведет себя с ним так, будто он — всего лишь Ким. Не то, чтобы кто-то когда-либо обращался с ним намного лучше — разве что, наверное, Богом. Но он не хочет Богома. Чонгук бормочет так же тихо и интимно, как до этого — Тэхен; выдыхает как какое-то признание: — В ту ночь я не обращался с тобой как с дерьмом. Не обращался. В смысле, после того, как Чонгук назвал его никем, он привел Тэхена на ту крышу, а потом — к себе домой, рубился с ним в видеоигры, доставил чертовски охренительный оргазм, а после предложил им поиграть еще, прежде чем увидел то сообщение, от которого в нем будто щелкнули переключателем. — Да? — Тэхен наклоняет голову, отнимает руку от чонгуковой коленки и сам немного придвигается вперед, оказываясь между чужих раздвинутых ног и теперь опасно близко к Чонгуку. Тот следует за ним глазами, чуть приподнимает брови, но молчит — позволяет оказаться ближе, шире расставляет ноги, чтобы Тэхен мог лучше разместиться между. Тэхен иначе поворачивает локоть, свисающий с ноги Чонгука, позволяет руке растянуться вдоль жилистого бедра — наслаждается тем, какими твердыми ощущаются мышцы под его несмелыми прикосновениями. — Я бы остался, если бы ты попросил. — Я не могу просить тебя об этом, — Чонгук тихо шепчет, рассеянный из-за тактильного контакта настолько, что становится искренним — и, возможно, это именно то, к чему Тэхен стремится. Он отводит взгляд, смотрит на свои фаланги, уводит разговор в другое русло: — Знаешь, тебя вроде как все устраивает, когда я заставляю тебя кончить. Другая нога Чонгука шевелится и перестает дергаться. Взгляд лениво мажет по тэхенову лицу, затем пристально изучает прикосновение. Пальцы трогают его легко, едва касаясь, но ощущение от них сильное; он настолько остро осознает, что эти пальцы микроскопически близко к его телу — едва соприкасаются с кожей, и все равно его тело под слоем штанов пробуждается, наполняется жаром. Эти тонкие, красивые фаланги скользят по чувствительной части его тела — той, к которой редко прикасаются, по внутренней части бедра — в ужасающей близости от его паха. Он сглатывает воздух, снова переводит на Тэхена взгляд — усилием воли вкладывает в него намерение предупредить; глаза полуприкрыты и сверкают едва заметным блеском. Если Тэхен планирует что-то начать, то ему лучше быть готовым закончить. — Может, мне стоит… — Тэхен удобнее устраивается между его коленей, усаживается прямо, и Чонгук невольно думает о том, как его задница сейчас выглядит сзади — наверняка чертовски мягкая и гибкая. Рука Тэхена изгибается, меняет положение, ладонь плашмя накрывает бедро, а длинные пальцы тянутся вперед, почти задевают промежность. — Ты сегодня правда так много говорил о членах, — Тэхен пожимает плечами, пытается казаться по-блядски невинным, а сам оглаживает его кожу гребаными пальцами — облизывает нижнюю губу кончиком розового языка, — что мне теперь как будто захотелось отсосать. Он какой угодно — только не невинный; эти губы на его лице не делают ничего, лишь формируют слова, но к ним охренеть как тянет, и Чонгук задается вопросом, в какой момент он вернулся в пубертат, когда у него начиналась эрекция от одной только мысли о чем-то сексуальном. Он двигается чуть подальше, удобнее устраиваясь на бортике, прищуривается и смотрит на Тэхена сверху-вниз. — После того дерьма, через которое я прошел, чтобы доказать, что ты не хуесос, ты хочешь сосать член? Уголки тэхеновых губ приподнимаются, он хмурится. — Я не хочу сосать член, — надувает губы; ладонь чуть смещается, и пальцы теперь вступают в очень прямой, но недостаточный контакт с чужим пахом — дразнят прямо поверх, и плоть почти подергивается от этих ласк. Тэхен хлопает глазами, ресницы такие густые, а потом его взгляд — блестящий, откровенный, — приникает к глазам Чонгука. — Я хочу сосать твой член. — Мой? — Чонгук начинает успокаиваться, прекращает хрипло дышать, как только Тэхен накрывает рукой его длину сквозь ткань штанов — его ноги неловко расходятся в стороны. Это мимолетно, он даже не уверен, замечает ли Тэхен — но вот сам замечает, замечает, как теряет контроль из-за чего-то столь простого, как горячая ладонь поверх слоев одежды. Тэхенов язык скользит вдоль нижней губы, увлажняет, та теперь блестит. — Да… — его пальцы на члене Чонгука сжимаются, глаза непристойно и томно сползают вниз. Он наблюдает за движениями собственной руки, жадно впитывает вид и ощущение того, как Чонгук твердеет от его прикосновения — чувствует легкое головокружение от гордости, что ощутимо всплывает внутри, дразнит ощутимыми мурашками по коже, учащенным ритмом сердца, приливающей к члену кровью. — Значит, — заговаривает Чонгук — слегка прерывисто, но твердо дыша, бедра чуть заметно перестраиваются на краю ванны. Он выгибает назад шею, смотрит на Тэхена поверх своей красивой челюсти. — Я был прав, что защищал тебя… Ты не шлюха. Тэхен стискивает его плоть, поднимает на него глаза — смотрит на выразительные черты его лица, изящный наклон шеи, — и признается: — Если только для тебя. Глаза Чонгука превращаются в щелочки, губы хищно кривятся. Когда Тэхен снова пытается отвести этот обманчиво чистый взгляд, его рука тянется сама по себе — пальцы погружаются в невозможно мягкие волосы, грубо сжимают пряди. Он безжалостно тянет за них — так, чтобы эти фальшиво робкие глаза смотрели в его. — Этот твой блядский рот, Тэхен… — Чонгук рычит, бросает взгляд на этот самый рот, о котором идет речь, и наблюдает, как он распахивается, когда мальчишка осмеливается ухмыльнуться — выходит совершенно дьявольски. — Да, — Тэхен массирует его рукой, даже не надавливая, дразнит зубами мякоть нижней губы, — и что с ним? Голос Чонгука звучит гортанно; этот постоянный гнев, который пропитывает все их взаимодействие, вплетается в его тон, когда он инструктирует: — Найди ему хорошее применение. Доля секунды, и Тэхен уже берет в рот его член — обеими руками расстегивает штаны, слегка неуклюже из-за явного голода, погружает эти длинные пальцы в чертово белье от Armani и вытаскивает его плоть. Теперь не дразнит — просто обхватывает губами и сжимает ладонью у основания. Чонгук изо всех сил старается дышать, старается не дернуть бедрами навстречу, глубже в восхитительный жар его рта — шумно вздыхает от этого ощущения, закрывает глаза, голова полностью откидывается назад. Он не ожидал, что Тэхен войдет во вкус так быстро, и вконец теряет из-за этого рассудок. Тэхен с влажным звуком отстраняется, и глаза Чонгука тут же размыкаются — впиваются в него; он заговаривает, дыханием задевая чувствительную головку, и держит плоть почти у рта, лениво, но уверенно ему надрачивая. — Так достаточно хорошо? — мурлычет, а Чонгука почти трясет. Тэхен высовывает язык, кружит им вдоль головки, и, блять, этот мальчик быстро учится — отсасывает ему во второй раз, а делает это так, будто зарабатывает этим на жизнь, или, может, Чонгуку так просто кажется, потому что это — он. — Чтобы отплатить тебе за твое геройство… Чонгук смотрит на него сверху-вниз — смотрит на него, на блядского Кима Тэхена, — и выдавливает, тяжело и прерывисто дыша: — Все, что ты делаешь — достаточно хорошо. Губы Тэхена красиво изгибаются, а потом он снова насаживается ртом, двигает головой, и Чонгук ему позволяет — позволяет задать свой собственный темп, свой ритм. Тэхен приподнимается, равномерно ведет языком по нижней части, опускает глаза, изучая собственные действия. Наконец, смыкает губы, смаргивает, снова смотрит вверх. — Думаешь, я смогу достаточно быстро заставить тебя кончить? — едва произносит, а его рот уже снова на члене — опускается так низко, как только может, пока не достигает предела, и чужая длина не упирается в заднюю стенку глотки. Чонгук рычит. — На данный момент у тебя, блядь, нет выбора… — бедрами слегка толкается в него и, возможно — лишь возможно, — делает это намеренно. Тэхен почти задыхается, свободная рука взлетает вверх, снова стискивает внутреннюю часть бедра, глаза меняют фокус, один полыхающий взгляд теперь сталкивается со вторым таким же. — Посмей отстраниться, и я нагну тебя раком над раковиной — и плевать, кто придет домой. Глаза Тэхена сильнее сужаются, но он смотрит вниз, продолжает двигать губами. Он сосет ему медленно — почти лениво; есть в этом что-то удивительно комфортное — и это явно не край ванны, что впивается в чонгуков зад, и не тот факт, что колени Тэхена из-за этой плитки наверняка будут покрыты синяками; нет, это нечто знакомое, и хотя Чонгук не может понять, что именно, он осознает, что для него оно опасно так же, как и для Тэхена. Его пальцы сжимаются в тэхеновых волосах, дергают за пряди. — Посмотри на меня… — он пытается сказать, изо рта вырывается стон. Тэхен послушный — смаргивает; его глаза кажутся огромными с такого ракурса, блестят от давящего на язык и растягивающего рот члена, выглядывают из-под челки. Чонгук вгрызается зубами в губы, со всей силы их прикусывает, пытаясь отдышаться. Следующие слова он шипит: — Ты такой горячий, твою мать… Тэхен стонет в его плоть, извивается и ерзает на собственных коленях, и Чонгук чуть не кончает из-за этого. Его глаза завораживают, он — чертова оторва, вот, кто он есть по определению — такой возбуждающий и эротичный в том, как выглядит. Его чистый эротизм не сочетается с фоном. Он стоит на коленях на полу ванной в одом из беднейших районов Сеула и все равно выглядит так, будто за него заплатили — дорогой, такой роскошно непристойный, словно был для этого рожден, — только это не так, совершенно не так. Он может погрузиться в это с головой — в эту грубую, неприкрытую сексуальность, — но он так же легко может из нее вынырнуть. В его глазах по-прежнему есть эта обманчивая невинность, и они блестят от истинной природы происходящего — от этого торопливого минета, когда они оба в одежде, потому что оба, судя по всему, постоянно готовы в каждом их взаимодействии испытать оргазм и совершенно игнорируют эффект от всего остального: от того, что Тэхен сказал, что остался бы в ту ночь, если бы Чонгук попросил; от того, что Чонгук намекнул на любовь, которую испытывает к своей девушке. Чонгук позволяет ему отсасывать себе, стонет от этого, проклинает, матерится сквозь зубы — до тех пор, пока терпеть становится невыносимо. Пальцы снова сжимаются в чужих волосах, он что-то шепчет себе под нос: — Отодвинься, — приказывает, и Тэхен подчиняется — насаживается на него настолько, насколько может, прежде чем полностью оторвать от него губы; слюна тянется от члена к его рту, припухшему и влажному. Чонгук держит его за волосы и оттягивает голову назад, смотрит прямо в его глаза — затуманенные и прикрытые, тяжелые, такие до ахуения чувственные, — прижимает головку члена к его разомкнутым губам, размашисто дрочит самому себе по всей длине, приближая оргазм. Его собственный рот распахивается, из него вырывается беспомощный хрип, и он кончает — кончает на лицо Тэхена, его семя покрывает чужие губы, щеки, подбородок, и Тэхен приоткрывает рот, позволяя как можно большему количеству попасть на язык. — Агх… — Чонгук обессиленно стонет, отпускает тэхеновы волосы, вместо этого большим и указательным пальцами трогает его за подбородок, задирает его лицо вверх. — Тебе так идет, красивый мальчик. И ему в самом деле идет — даже так он красив. Чонгук очень хочет, чтобы в его голове сейчас носились мысли о том, что Тэхен выглядит как ебаная помойка для спермы, что он выглядит дешево, пока весь в белесых каплях. Но он по-прежнему кажется слишком дорогим, чтобы Чонгук мог себе его позволить — и по-прежнему таким совершенно неземным. Большой палец Чонгука движется вверх, нажимает на мякоть нижней губы, и Тэхен его обхватывает ртом и слегка посасывает, проглатывая все, что попало на язык — Чонгуку кажется, что у него только от этого снова может встать. Тэхен, блять, постанывает, не выпуская его палец изо рта, перестраивает бедра и тазом слегка толкается в пустоту, и глаза Чонгука соскальзывают на это движение, губы кривятся от удовлетворения — от того, что у Тэхена из-за него стояк такой, что он трется о воздух. Он наклоняет голову, почти жестоко ухмыляется. — Что, возбудился? — дразнит — двигает ногой, поднимает колено и слегка надавливает подошвой ботинка на тэхенову выпуклость в районе паха, а мальчишка стонет, стискивает зубы, когда Чонгук вынимает палец из его рта. Его колени разъезжаются, бедра тянутся в стороны, обнажая больше его — давая Чонгуку больше пространства надавить, что он и делает с осторожностью. Пальцы Тэхена обхватывают его икру, лодыжку, цепляются с каким-то зарождающимся в нем отчаянием. — Чонгук… — он скулит, зажмурившись. — Держу пари, я мог бы одной ногой заставить тебя кончить, — выдыхает Чонгук. Он и сам только-только кончил — получил от этого все, что мог, — но в голове уже мелькают блядские картинки, как Тэхен трется о его Louis Vuittons. Ему интересно, сможет ли он заставить Тэхена делать это прямо сейчас, когда он сидит вот так, пальцами вцепившись в его ногу. Глаза Тэхена приоткрываются, зубы стиснуты так сильно, что Чонгук беспокоится, не больно ли ему — уже отводит ногу назад, но пальцы на его лодыжке стискивают крепче, и он остается на месте. — Джиу скоро вернется домой… — с трудом выдавливает Тэхен, глотая ртом воздух. Чонгук наклоняется к нему, снова хватает за подбородок. — Мне нужна всего пара минут. И их взгляды снова сталкиваются — переплетаются, как и всегда, соединяются почти физически, и Тэхен почти готов согласиться на все, что Чонгук хочет с ним сделать, когда слышит очень отчетливый звук открывающейся и захлопывающейся двери. — Тэ? — голос Джиу раздается одновременно с ее шагами, и заодно — шагами Вуджина; оба звука до боли Тэхену знакомы, он может узнать их во сне и, уж конечно, в этом доме с тонкими, как бумага, стенами, полами; с тонким, как бумага, всем. — Тэ, тебе сегодня не придется готовить… — продолжает Джиу — потому что знает: в каком углу дома он бы ни находился, он услышит. — Черт… — Тэхен ругается себе под нос, пытается — и безуспешно — подняться на ноги, глаза распахиваются от чистой паники, сердце долбит в ушах. — Черт-черт-черт! — ему почти удается встать — он использует бедра Чонгука, чтобы подняться, — а потом упирает ладони ему в грудь. — Залезай в ванну! Чонгук выпучивает глаза и раздувает ноздри. — В ванну?! — раздраженно шепчет, заправляя член обратно в штаны. — И какого хера мне делать в блядской ванне, Тэхен?! — Просто залезай, — Тэхен сердито зыркает, еще раз толкает, и Чонгук наполовину проваливается в ванну — свирепо косится, но когда голос Джиу раздается снова, залезает в нее полностью, а Тэхен задергивает душевую шторку, поворачивается к раковине и вытирает с лица чертову сперму, лишь на долю секунды думая о том, может ли она — чисто теоретически — быть полезна для его кожи. — Тэхен, какого черта ты там делаешь? — кричит Джиу, услышав громкую возню — в этот самый момент Чонгук плюхается в ванну. Раздаются ее шаги, и с каждым характерным звуком, с которым она поднимается по лестнице, сердцебиение Тэхена учащается. — У меня тот же вопрос, — бурчит Чонгук со дна. Тэхен выпрямляется, плеснув водой себе в лицо, шипит: — Закрой, блин, рот! И едва успевает договорить, как вдруг дверь открывается, и заглядывает Джиу — проверяет обстановку; она всегда так делает, Тэхен знает, поэтому наиболее логичным считает запихнуть Чона Чонгука в ванну и спрятать его там. — А, привет, нуна, — приветствует Тэхен самым что ни на есть невинным образом, оглядываясь на нее через плечо — делая вид, что не пытается отвернуть от нее тело так, чтобы скрыть эрекцию. Ее глаза скептически оглядывают его лицо, брови сведены вместе в сосредоточенном выражении. — Эй, что это было? Тэхен трет руки, опускает взгляд на них. — Ты о чем? Повисает молчание, и Тэхен боится, что она услышит, как Чонгук дышит. — Мне показалось, я что-то слышала, — объясняет, а Тэхен лишь жмет плечами и качает головой. — Ну ладно… Тебе не придется сегодня готовить. Мы с Ву-Ву взяли кое-что с собой на вынос. — Супер, — комментирует Тэхен — снова поворачивает к ней голову и тянет губы в вымученной улыбке. — Ладно, — она кивает, — тогда увидимся внизу. Но поторопись, я голодная как волк. Затем она уходит и даже не закрывает до конца дверь, и он стискивает зубы. Включает воду чисто ради звука льющейся струи, поворачивается к Чонгуку. — Ты готовишь? — чужие брови ползут вверх. — Захлопнись, — Тэхен фыркает — этот почти что смешок замирает на его губах, — с легким недоверием качает головой. Шепчет: — Окно в конце коридора… Уйдешь через него. Чонгук хватается за края ванны, чтобы приподняться — лицо оказывается ближе к Тэхену, чем тот ожидает, и поэтому он отступает на шаг; и то, как, черт возьми, незначительная близость Чонгука все еще способна волновать его, когда он какие-то пять минут назад сосал его член, навсегда останется для него загадкой. — Чего?! — шипит Чонгук, вылезая из ванны. — Под ним есть мусорный контейнер, ты сможешь спрыгнуть. Я так делал, и Намджун, и Джиу. — Он склоняет голову и поспешно бормочет: — Почти уверен, что Вуджин к следующему году тоже начнет… Чонгук закатывает глаза. — Ну заебись теперь, — выдыхает, не в силах поверить, что будет тайком лезть из окна ради Кима Тэхена. Делает шаг в сторону, прежде чем его глаза лучше фокусируются на тэхеновом лице — поднимает руку, подушечкой большого пальца быстро вытирает уголок его рта. — Сперма осталась, — бормочет, а Тэхен вздрагивает. — Ну и чья это вина? — Эй, — Чонгук роняет руку, — отсосать мне было твоей идеей… Тэхен со вздохом уступает: — Ладно, ладно, — хлопает его по локтю, торопя. — А теперь уходи. — Окей, — Чонгук кивает, ощущает чертовски странное желание чмокнуть Тэхена в губы — а оно, к счастью, заставляет его быстрее убраться. У него на ботинках остаются царапины, когда он приземляется на мусорные баки и оставляет Тэхена самостоятельно разбираться со стояком за семейным ужином — если только у Кимов такие бывают.

***

Вот Чонам, конечно, устраивать семейные ужины однозначно не стоит, но дни идут, и наступает время очередного. У Чонгука зарождается слабая надежда, что их отцу не хватит наглости вернуться так скоро, и что повторяющаяся реинкарнация средневековых пыток за их антикварным столом хотя бы раз не будет действовать ему на нервы — но это все равно, что принять желаемое за действительное, и он это знает. Все идет по той же схеме. Чоны за обеденным столом звякают столовым серебром, их мать по-клоунски широко и неестественно улыбается — возможно, перебрав с лекарствами, отпускаемых по рецепту, — и Чон-старший во главе стола, где ему и место. Чонгук потягивает вино, удивляясь тому, что ощущает почти экстаз всякий раз, как его отец кладет оголенное запястье с надетыми на него часами Rolex на поверхность, которая каких-то пару дней назад была пропитана смесью тэхеновых спермы и пота после того, как Чонгук на этой самой поверхности его отымел. Чонгук с каким-то мрачным упоением фантазирует о том, как бы отреагировал его отец, узнай он, что его тарелка лежит прямо на поверхности, в которую судорожно толкались бедра кого-то из Кимов, в то время как его единственный сын — гордость и отрада стереотипной мужественности, плод его изуверских чресел, — в него вдалбливался, и ему это чертовски нравилось. Блять, ему настолько нравилось, что у него чуть не встает от одного воспоминания об этом — хотя тот факт, что их отец так спокойно сидит за одним столом с его сестрой, не сказав ни слова извинения, довольно неплохо подавляет любые сексуальные образы, возникающие в его голове. — Откуда у тебя эта чертова штука на голове? — грубо ворчит его отец, глотая здоровенный кусок глеба — хлеба, который он кладет прямо на стол, пронизанный воспоминаниями о Тэхене, даже не на салфетку. Чонгук опускает бокал, перехватывает взгляд Кло и чуть смещается, смотрит на свою еду. Она не проронила ни слова за вечер — даже ни разу не взглянула на отца, — просто спокойно сидит и отказывается есть, и это молчание режет его, потому что она изменяет даже своей привычке к издевкам — и хотя издеваться здесь не над чем, такова ее техника: уменьшать все до такой неважности, чтобы можно было разделить на что-то, с чем она могла бы жить. — Старший брат Кая задел меня трубой, — отзывается — не видит смысла пускаться в детали о том, что это был один из приспешников Сухо, а не сам он; запихивает в рот кусок говядины. Глаза его отца — как и глаза Кло — устремляются на него, недоверчиво сужаясь. — А какие дела у тебя с Каем? — рычит его отец, даже не скрывая отвращения. Чонгук склоняет голову и без капли эмоций или избытка горечи говорит: — Покупаю качественные опиаты, чтобы можно было высидеть с тобой весь ужин, — и кивает подбородком через стол, — у мамы взял идею. Улыбка его матери становится слабее, тоньше, глаза предупреждающе вспыхивают, и, поскольку по этикету хотя бы один человек за столом должен лыбиться как идиот без видимой на то причины, Чонгук берет это на себя — подмигивает матери, улыбается широко и ясно, и так же фальшиво, как до этого она. Голос его отца едва превосходит шипение — ядовитый и презрительный; он свирепо косится на сына: — Ты являешься сюда после того, как тебя отделали как сучку, и смеешь проявлять неуважение ко мне? — он в знак предупреждения вскидывает палец — запястью, наверное, тяжело из-за часов, которые он ценит больше, чем своих детей. В его тоне появляется то самое звучание, от которого у Чонгука много лет назад мурашки пробегали по коже. — Следи за языком, парень. Теперь же этот тон не вызывает ничего — не тогда, когда направлен на него. Чонгук прижимает оба запястья к краю стола, наклоняется к отцу с правой стороны от него, куда отец его посадил, и цедит: — А то что? — брови подлетают вверх, выражая его неуважение настолько, насколько можно сделать это чертами лица, потому что слов здесь просто недостаточно. — Прибьешь меня, чтобы было симметрично? Рот его отца распахивается, показывается язык, и Чонгук взволнованно ждет чего-то, что вот-вот произойдет — он, блять, мысленно умоляет отца ударить его, — но вместо этого пронзительный голос его матери наполняет воздух, отвлекая их от поединка, в котором они сражаются одними глазами. — Единственный раз, когда я прошу вас вести себя цивилизованно… — она набирает в грудь воздуха, когда ей удается вставить, — это эти ужины. Пожалуйста. Чонгука переводит взгляд на нее, скользит зрачками по ее лицу — по ее умоляющим чертам, — и откидывается на спинку стула. Их отец тоже откидывается назад, но тут же с видом преувеличенного мученичества выуживает из кармана свою изготовленную на заказ зажигалку и вставляет в рот сигарету. — Извинись перед своей матерью, — приказывает, в первый раз выдыхая дым. Чонгук моргает, глядя на него — раз, второй, — возводит к потолку глаза и снова переводит их на мать. Она смотрит на него с мольбой ожидания — с мольбой о мире, — и он ненавидит то, как в ее взгляде отражается какая-то необычная, непонятная ему эмоция. Он ерзает на стуле, испытывая явный, неприкрытый дискомфорт, тычется языком в щеку и смещает все внимание на еду перед собой: — Извини, — глухо. Повисает молчание. Некоторое время никто не ест; все, что они слышат — то, как их отец выдыхает дым. Затем Кло Ын поднимает свои палочки, тычет ими в еду, и глаза остальных удивленно следят за этим движением. Она берет немного риса, отправляет в рот и пережевывает. Чонгук и его мать следуют ее примеру, пока он не совершает ошибку и не кладет руку на стол. Отец посасывает кончик сигареты, выдыхает облако и сквозь него опускает руку — выбирает место, где большой палец Чонгука соединяется с ладонью, а плоть самая мясистая, и безжалостно и просто вдавливает в него зажженный окурок: хорошо и тщательно проворачивает сверху, постукивает пару раз по коже, будто это пепельница, а потом с щелчком выбрасывает его на пол. Зубы Чонгука стукаются друг об друга и стискиваются крепче в тот момент, когда он чувствует жжение от прикосновения. Это больно, черты искажаются на секунду, а потом он пытается расслабить их; отказывается издать хоть единый звук в знак признания этого, пока оно происходит — просто принимает. Едва сигарета падает на пол, он смещает глаза на красную, пораженную кожу — видит в самом центре слезшее розово-желтое мясо, вокруг которого образуется малиновая кромка. Чонгук ничего не говорит — никто ничего не говорит. Левой рукой подносит ко рту еще немного еды, а потом спокойно кладет на стол палочки, встает и уходит. Он идет в свою комнату, захлопывает дверь и ложится на простыни поверх кровати — в обуви и всем остальном, и ему плевать, все равно он здесь сегодня ночевать не будет. Он пока не знает, где, но определенно не здесь — может, у Юнги, у Джулии, у Хосока. Достает телефон, поигрывает с ним на груди, вертит в пальцах, снимает блокировку и снова блокирует — проделывает это дважды, прежде чем, наконец, начать печатать. Могу я тебя увидеть, набирает — и как только видит, как слова возникают на экране, быстро их стирает, заменяет на хочешь чем-нибудь заняться? Большой палец чересчур надолго зависает над кнопкой «отправить», но он вздыхает и нажимает на нее, глядя, как синяя полоска внизу экрана заполняется, прогружается полностью и исчезает; отправлено. Он блокирует телефон и бросает на грудь экраном вниз, вместо этого пялится в потолок. Он не особо ожидает ответа и определенно не рассчитывает, что тот придет так скоро. Тэ Чем Чонгук перестраивается на кровати, прислоняясь спиной к изголовью, и печатает одной рукой, потому что двигать пальцами второй все еще больно: поебемся? Тэхен отвечает быстро, и Чонгук ухмыляется буквам: как заманчиво

снова будешь делать вид что не хочешь?

Тэ продолжай быть заносчивым мудаком, это так заводит

я знаю

Тэ пошел нахер

все работает наоборот красивый мальчик

Тэ не сегодня

нет? будешь теребить себя думая обо мне вместо того чтобы дать мне трахнуть тебя

Чонгук не знает, что ожидает в качестве ответа, но определенно не то, что по итогу получает — только из-за следующего сообщения у него уже почти стояк. Тэ мб и правда суну в себя палец хотя это не значит что я буду думать о тебе

говори что хочешь мы оба знаем что ты просто пытаешься выбесить меня, поэтому я жестко тебя трахну когда ты наконец мне разрешишь

Тэ кто сказал что ты в ближайшее время сможешь меня трахнуть?

зачем так себя наказывать

Тэ не спать с тобой теперь наказание? лол

именно

знаю тебе нравится притворяться что ты не хочешь меня

но я за пару минут могу сделать так что ты будешь извиваться подо мной и стонать мое имя как сучка

Тэ жду пруфы

просто скажи где

Тэ у меня, приедешь? Супер, печатает Чонгук — и пытается не думать о том факте, что это будет третий раз, когда он пойдет к Тэхену домой. Тэ задняя дверь

не знал что к тебе можно через дверь

Тэ несмешно — Чонгук, — глаза отрываются от мигающего экрана, улыбка, возникшая на его лице, о которой он даже не подозревал, тут же бесследно растворяется, едва он видит сестру — та мнется на пороге. — Ты, эм… хочешь что-то от ожога? — Нет, — отвечает — опускает ноги на пол и встает. — Я все равно ухожу, — направляется к двери. — К Джулии? — интересуется она, когда он достает бумажник, проверяя, есть ли в нем презерватив. — Нет, — окончательно и пренебрежительно, телефон громко оповещает об уведомлении. Тэ поспеши или я начну без тебя

попробуй и неделю не сможешь ходить

Тэ кст звучит неплохо но кто тогда подаст тебе диетическую колу Чонгук закатывает глаза в ответ на сообщение, даже не пряча легкую улыбку, из-за которой Кло Ын пристально смотрит на него и хмурит брови. — Увидимся, Кло Ын, — он убирает телефон в задний карман. — Позвони, если я тебе сегодня понадоблюсь, идет? — Идет, — кивает — но глядя на то, как он уходит, понимает: сегодня вечером он явно не ответит на звонки.

***

Тэхен едва открывает дверь, а его уже впечатывают в столешницу, мокро целуют в шею и прижимаются бедрами к его заднице. — Джиу нет дома, — только и удается выдавить Тэхену, когда Чонгук прислоняется к нему всем телом, восхитительно устраиваясь сзади, — но Вуджин спит, так что мы должны быть потише… Чонгук выдыхает ему в шею, губы без нажима скользят по коже: — Ну, это от тебя зависит, красивый мальчик, разве нет? — дразнит так, будто они не оба шумят в процессе; рука опасно тянется к переду тэхеновых пижамных штанов, которые он непременно бы прокомментировал, если бы не был так возбужден. — Не здесь… — Тэхен выпаливает, пытается развернуться в его хватке — упирает ладонь в его живот и отпихивает. Рука Чонгука автоматически обвивает его талию, прижимая ближе и вжимая в столешницу, хоть он и позволяет развернуться к себе лицом; ладонь Тэхена скользит по его телу вверх, ложится ему на грудь. — Наверху, — бормочет, другой рукой обхватывая его бицепс. — Мне нужна смазка, мне все еще немного больно от тебя… Свободная рука Чонгука опускается и собственнически накрывает его зад. — Смазка тебе не поможет, ты, блять, доигрался. — Да? — Тэхен с вызовом приподнимает брови, когда чужие пальцы сжимают его, грубо исполняя обещанное. Глаза Чонгука скользят по его лицу — хаотично, соблазняюще; голос — шепчущим дыханием вдоль его кожи, вдоль его губ: — Я буду трахать тебя, пока ты не заплачешь, Тэ, — так тихо, что эти слова почти теряют смысл, но каждая клетка Тэхена из-за них пробуждается к жизни. — Если разбудишь моего брата, больше никогда меня не трахнешь, — заявляет Тэхен — обхватывает руку Чонгука своей, обхватывает его кисть и пальцы — не совсем держа его за руку, но, тем не менее, держа его за руку, — и тянет вверх, туда, где раньше была отцовская спальня. Это пустая угроза, Чонгук и правда заставляет его плакать — лишь слегка, но отчасти это потому, что Тэхен из последних сил старается молчать, когда его имеют сзади, и лицом зарывается в подушку. — Я, блин, пошевелиться не могу, — Тэхен скулит, поворачивает голову, ложась боком на подушку — так, чтобы можно было дышать. Он тянет за мокрую простынь под собой, сбрасывает ту с кровати и плюхается сверху, загребая вторую подушку рукой. Чонгук стоит одним коленом на кровати позади него — наблюдает, как тот ерзает, укладываясь поудобнее, — пока натягивает на себя белье; задница Тэхена под футболкой выглядит все такой же привлекательной — даже притом, что Чонгук буквально только что трахнул его до полубессознательного состояния. — Ты сам напросился, — ухмыляется, застегивает ремень. Он чувствует себя почти таким же измученным, каким Тэхен выглядит, и очень хотел бы плюхнуться на мягкую поверхность и задремать. Он падает рядом — настолько далеко от Тэхена, насколько позволяет кровать: просто до тех пор, пока не выровняется дыхание. — Я и не жалуюсь, — Тэхен бормочет сквозь стон, руки сжимают подушку и чуть подтягивают ту под голову. Он осознает, что не чувствует своих конечностей — опускает подбородок на подушку, прижимаясь к ней лицом, разлепляет глаза и вглядывается в чужой профиль, скользит ленивым, медленным взглядом; ну и что, что он пялится — он слишком вымотан, чтобы об этом волноваться. — Метро еще пару часов не откроется, — говорит наполовину в подушку — наблюдает, как Чонгук единожды моргает и как его зрачки мечутся в сторону, встречаясь с его, голова все так же обращена к потолку. — Можешь остаться здесь ненадолго, если хочешь — но должен предупредить, что, возможно, я тебя обниму. Брови Чонгука изгибаются, как и почти уголок его рта — призрачный намек на морщинки на щеке подавляется в самый последний момент. — Обнимешь? Меня? — переспрашивает. Он официально затрахал Тэхена до сумасшествия. Тэхен вытягивает ноги, поначалу слегка, а затем шире разводя их в стороны, и Чонгуку остается лишь удивляться, как он спит на своей крошечной двухъярусной кровати, если в естественной позе занимает столько места. — Я обнимаюсь во сне, — тихо бормочет; руки отпускают подушку и залезают под нее, обвивая. — Не по своей воле, так само по себе получается. Чонгук двигает головой, почти наклоняет ее к Тэхену — глаза блуждают по всему его лицу, наполовину вдавленному в подушку. Щеки Тэхена кажутся полнее из-за этой позы, и он сейчас не так воплощает свою обычную красоту, но все равно каким-то образом совершенно и бесспорно потрясает. — Обнимаешься во сне? — Чонгук фыркает. Чужие плечи чуть сжимаются в ответ. — Это помогает мне заснуть, — Тэхен негромко шепчет. — В принципе, что бы я ни делал, мы все равно закончим… — и он отпускает подушку, перекатывается на другой бок и кладет руку Чонгуку на грудь, лицом утыкаясь в его плечо; пальцы на чужом теле расслабляются, колено задирается выше колена Чонгука, и судя по всему, поза закончена, потому что он делает вздох, оглядывает чужое лицо и выдыхает: — … вот так. Чонгук не любит обниматься — он всегда спит на спине, попросту не имея привычки поворачиваться к Джулии во сне, да и, откровенно говоря, жар чужого тела сильно мешает ему, когда он пытается заснуть. Но Тэхен не жаркий — просто теплый, и его прикосновение почти ошеломляет, но необязательно в негативном, неприятном смысле. Нет, наоборот; есть что-то по-странному комфортное в тщательно распределенном на нем весе — достаточном, чтобы намекнуть на близость, но не чересчур, чтобы быть тяжелым или давящим. И это приближает Тэхена к нему — приближает его лицо, его дыхание, его голую кожу. Есть что-то страшно интимное в том, как он обволакивает Чонгука сверху, его тело — уязвимое и слабое из-за того, чем они недавно занимались: грудная клетка все еще вздымается и опадает в ритме, напоминающем об этом, и тонкая футболка все еще липнет из-за пота к коже. Его глаза казались испытующими так вблизи, пока он лежал на подушке, но теперь они почти невыносимы. Чонгук смотрит на него сверху-вниз — Тэхен устраивает голову между его плечом и шеей, вскидывает взгляд; его глаза безмятежно скользят по лицу Чонгука, и тот с секунду борется с собой, но снова возводит глаза к потолку. — Без разницы, — бормочет, ерзает, и Тэхен понимает намек — переворачивается на спину, а Чонгук игнорирует то, как скучает по теплу и тяжести чужих конечностей на нем. Садится на кровати. — Я не останусь, я на своей машине. Руки Тэхена снова находят подушку, и он притягивает ее к себе, когда Чонгук встает. Подушка кажется мягкой по сравнению с ним — слишком мягкой: так легко проваливается под головой, что ему приходится сложить ее пополам. — М-м-м, — лениво тянет, пытаясь обрести прежний комфорт, — я вечно забываю, что у людей есть машины. Чонгук оглядывается на него, пока застегивает пуговицы на рубашке, поражаясь тому, как нечто, столь само собой разумеющееся для него, может быть таким чуждым для Тэхена. Скашивает глаза на свои пальцы, пока те делают свою работу. — Ты трахнул меня так, что я сейчас засну… — признается Тэхен; его веки смыкаются, чересчур тяжелые, чтобы удержать их на весу, и конечности его тоже слишком вялые, чтобы двигать ими с точностью, необходимой для нормального функционирования. Чонгук обходит кровать, наклоняется к ближайшему к Тэхену прикроватному столику и забирает свой забытый бумажник. — Тогда иди спать. — Нет, — Тэхен качает головой — по сути, просто трется подбородком о подушку, удобнее устраивая на ней голову. — Мне нужно доползти до своей комнаты… Нельзя, чтобы нуна нашла меня здесь. Чонгук останавливается рядом с ним, сует бумажник в карман и косится на него: — Ну тогда вставай, блин. — Не могу, — со вздохом, а потом заявляя: — Придется тебе меня отнести. Чонгук фыркает, и губы изгибаются без его на то разрешения, когда он смотрит, не моргая, на свернутое в клубок тело. Тэхен достаточно легкий — Чонгук воображает, что ему бы не составило труда подхватить его на руки или перекинуть через плечо, — но он определенно, блять, не понесет его в постель, особенно — после секса. — Ты у нас теперь принцесса? — ухмыляется. Глаза Тэхена распахиваются и встречаются с чужими, уже приклеенными к нему. — Принц, — поправляет. Чонгук качает головой, отводит взгляд. — Какой же ты гребаный ребенок, Тэ. Он обходит кровать, и Тэхен переворачивается, чтобы проследить за ним ленивыми глазами — оказывается на спине, приподнимает колени и слегка разводит в стороны. Отрывает руки от подушек, отводит их назад, потягиваясь, и из-за этого края его футболки задираются, обнажая шелковистые, смуглые бедра. — А что у тебя за машина? — уточняет он, зевая, и Чонгуку тоже хочется зевнуть. — Хочешь взглянуть? — предлагает, останавливается в ногах кровати. Старается удерживать взгляд на его лице — правда старается, — но Тэхен продолжает потягиваться и зевать, обнажая все больше и больше себя. — М-м… — Тэхен мычит, закрывает рот, причмокивает — раз, второй. — Слишком лень, оно того не стоит. Чонгук склоняет голову вбок. — А если я тебя прокачу? — за этим предложением не стоит конкретного мотива — он просто хочет показать Тэхену машину, потому что у Тэхена нет своей. — Смотря как прокатишь, — Тэхен скалится. — От последней такой поездки, например, у меня до сих пор ноет зад. Глаза Чонгука невольно закатываются, он бросает попытки сохранять лицо невозмутимым — дергает губами. — Вокруг квартала, Тэ. Тот выдыхает (выходит блядский откровенный стон), а потом снова потягивается, поднимая руки высоко над головой; рукава бесформенной футболки сползают, а край задирается, оголяя столько гладкой, мерцающей кожи, что это чуть ли не граничит с легким порно — он, пожалуй, смог бы этим зарабатывать, настолько соблазнительно он выглядит сейчас. — Значит, это жесткое «нет» на просьбу меня донести? Чонгук сжимает зубы. Тэхен наверняка делает это нарочно — так естественно, но притом так горячо. И снова он — та опасная смесь из обманчивой невинности и утонченного эротизма. Его колени раздвигаются шире, ступня скользит по матрасу, и Чонгук с легкостью может представить себя между его ног — и неважно, что у Кима там все ноет. Он чуть наклоняется к нему, звонко шлепает по икре. — Поднимайся, блять, в этой позе ты буквально напрашиваешься, чтобы тебя еще раз отымели. — Ай! — Тэхен отводит ноги. — Руки-то зачем распускать… — Так ты хочешь увидеть мою тачку или нет? — Угу. — Тогда поднимай свой зад. — Ладно, — Тэхен скулит, приподнимаясь на запястьях, — дай хоть оденусь. Чонгук наклоняется, подбирает с пола его пижамные штаны и швыряет их в Тэхена. — Живее.

***

— Вау, она потрясная, — восклицает Тэхен с видимым благоговением, скользнув своими пижамными штанами с каким-то мультяшным персонажем на кожаное сиденье внедорожника Чонгука. Глаза размером с блюдца, слова сыпятся потоком, и он чуть подпрыгивает, когда щелкает ремнем безопасности. Чонгук качает головой, устраивается поудобнее на своем сиденье. — Не верится, что ты так завелся из-за какой-то тачки. — Эй! — Тэхен поворачивает к нему голову и сердито зыркает. — Ты из-за складывания носков завелся, так что оставь меня в покое, — он бы покосился на него подольше, только вот слишком занят изучением интерьера. Он не может сказать наверняка, но почти уверен, что один дисплей спереди больше, чем экран их телевизора. Чонгук склоняет голову, заводит двигатель. — Про складывание носков ты уже шутил, тебе бы освежить репертуар. Тэхен закатывает глаза — но когда чувствует, как машина оживает, снова переводит внимание на Чонгука. — Пристегнись. — Да я просто прокачу тебя по кварталу. — Окей, — Тэхен кивает — раз, второй, третий. — А теперь пристегнись. — Иисусе, как же ты раздражаешь, — Чонгук со вздохом протягивает ремень через грудь и щелкает им. На дворе час ночи, улицы пусты, а в этой части города машин тем более нет, и есть что-то невероятно расслабляющее в такой вот бесцельной езде — что-то, о чем Чонгук часто забывает, потому что там, где он живет, все вечно куда-то спешат, спешат, спешат. — Знаешь, — заговаривает он, чем на секунду отвлекает внимание Тэхена от дисплея: тот до этого с неподдельным восхищением рассматривал трехмерную спутниковую карту местности, — это мое городское авто, я могу как-нибудь показать тебе свою загороднюю машину, тебе понравится. Брови Тэхена сходятся вместе, голос прекрасно выдает его удивление: — У тебя есть специальная машина, на которой ты выезжаешь загород? Чонгук пожимает плечами, держа одну рука на руле, а другой осторожно постукивая по подлокотнику. Ездя на машине, которая так много делает сама, он использует лишь одну руку — второй может делать все, что угодно, может найти ей практичное применение и остановить тэхеново бедро, качающееся взад-вперед: просто потому, что оно отвлекает. — Эта слишком тяжелая для шоссе. Тэхен ощетинивается, неверяще качает головой. — Вот ведь богатый мудак, — бурчит себе под нос, хотя в его словах нет злости, которая должна была бы звучать в подобном контексте из уст кого-то, кто — Ким. Чонгук поворачивает, причем не в сторону тэхенова дома. Наступает тишина, и она удивительно комфортна; Тэхен смотрит в окно — на то, как все пролетает мимо них как вспышка. Его голос — неуверенный и тихий, осторожный, он вглядывается в Чонгука в отражении окна, чтобы не смотреть на него прямо. — Почему я, а не Джулия? — Что? — переспрашивает Чонгук — выходит резковато, и все же это не портит воцарившуюся атмосферу. Руки Тэхена скрещиваются на груди, язык скользит вдоль губ. Он поворачивает голову к Чонгуку. — Этим вечером — почему я? Чонгук щурится, вглядывается в улицу. — У тебя задница уже, — отмахивается. Тэхен тяжело выдыхает, сглатывает пустоту, снова отворачивается к окну, в этот раз стараясь избежать отражение, которое в нем видит. Вдавливает зубы в мякоть губ сильнее, чем планировал, и моргает чаще, чем необходимо. Пальцами вцепляется в собственные локти — и ничего не отвечает. Чонгук искоса поглядывает на него — ждет, что тот что-нибудь скажет, что угодно, какой-то комментарий, перейдет в атаку или станет защищаться. Тэхен этого не делает — просто продолжает пялиться в окно, отвернувшись от Чонгука, и тогда Чонгук заговаривает сам — отзеркаливает тихий тон, и не потому, что выбирает это сам, а потому, что голос естественным образом перетекает в мягкие интонации: — Ты лучше меня отвлекаешь, — произносит, его глаза приклеиваются к улице, едва он чувствует, как тэхеновы возвращаются к нему. — Ты не… — роется в мыслях; он — не какой? Да и какой тогда? — …не мажорвилльский, — подбирает наконец. Это в высшей степени неудовлетворительный ответ, но это все, что он может придумать — все, что он готов сказать. Его голос снова повышается, и он добавляет со сдавленным смешком: — Ты гребаным машинам удивляешься. Тэхен фыркает, с губ едва не срывается смех — он отводит взгляд, смотрит вниз на чонгуковы пальцы, покоящиеся между ними. — Ты — зараза, Гук, — улыбка начинает исчезать, глаза скользят по ладони Чонгука. Он даже не осознает, как прозвище слетает с языка — произнести его кажется чересчур естественным, чтобы он обратил внимание, — но грудь Чонгука наполняется слишком большей порцией воздуха. Он выдыхает; глаза бегло и мягко скользят по Тэхену, прежде чем вернуться на дорогу. Ровно в эту секунду Тэхен поднимает свои, изучает его профиль. — Это от отца? — осторожным шепотом, едва размыкая губы. Смотрит, как чужая челюсть напрягается, как вздуваются желваки. — Это всегда от отца, — со вздохом. Тэхен кивает, мешкает, облизывает губы. — И то, что на руке? Глаза Чонгука мечутся к его, но тут же вновь устремляются на дорогу. — Что? — Ожог. — Ты заметил на моей руке ожог? — брови изгибаются, взгляд упорно прикован к лобовому стеклу. Тэхен чувствует, что немного наклоняется к нему, и откидывается обратно на спинку сиденья — заставляет себя. Рот приоткрывается, какие-то слова вертятся на языке, но он проглатывает их, заменяет невесомой улыбкой. — Ты используешь эти руки для секса со мной. Я к ним очень внимателен. Чонгук ничего не отвечает — абсолютно ничего, — и глаза Тэхена вновь падают на эту зияющую ранку — на свидетельство того, кто есть его отец, какой он социопатичный кусок дерьма. У отца самого Тэхена много пороков — целая куча, — но он никогда не поднял бы на них руку, никогда не осудил бы их. Отец Тэхена — бедный и отчаявшийся, но он не жесток. Пальцы движутся сами по себе — отрываются от колен и скользят по подлокотнику, — а потом кончик одного осторожно касается теплой кожи Чонгука, совсем близко к месту ожога. Пальцы самого Чонгука дергаются от контакта, концентрация ослабевает, а взгляд смещается и приклеивается к его собственным пальцам, которые сейчас инстинктивно сжимаются в кулак. — Больно? — Тэхен шепчет, касается его запястья — лишь едва, но ощутимо, выводя на коже небольшой узор, который сам по себе вызывает мурашки, а затем отнимая ладонь. Чонгуку интересно: если бы его рука рефлекторно не сжалась в кулак, задержалась бы на нем рука Тэхена? — Да, — признается. Останавливает машину прежде, чем Тэхен успевает ответить. — Права есть? Тэхен недоуменно хмурится, растерянно ведет плечами: — Да, Намджун настоял, чтобы я на всякий случай получил… А что? Чонгук поворачивает к нему голову, один уголок его рта чуть ползет вверх. — Хочешь довезти нас до твоего дома? Глаза Тэхена широко распахиваются, и все зубы — каждый чертов сияющий зуб, — показываются с этой вдруг возникшей на его лице улыбкой. — Блин, еще бы, — уже отстегивая ремень безопасности.

***

Тэхен не готов к настоящему приступу дикого желания подсыпать крысиный яд в шампанское Чона-старшего, когда обслуживает очередное суперпрестижное мероприятие. Он задерживается у стола, на котором стоят бокалы — те, которые ему поручено разнести, — вне поля зрения придурков в костюмах и платьях, и размышляет о том, достаточно ли он незрелый, чтобы в самом деле испытать удовлетворение от плевка в чей-то напиток. После короткого, но стоящего размышления решает для себя, что он очень даже незрелый — обхватывает пальцами ножку хрустального бокала, подносит к губам, собирает во рту как можно больше слюны и спокойно дает ей стечь изо рта и смешаться с шипучей жидкостью. И оказывается вне себя от изумления, когда голос — веселый, разумеется, ну а какой еще, и до боли знакомый, — раздается в его ушах позади него. — Что ты делаешь? Он чуть не роняет из рук бокал — разворачивается, ощущая, как глаза распахиваются, сердце начинает колотиться, а движения тела становятся судорожными. Он не ожидал, что кто-то из гостей окажется в этом коридоре — им тут нечего делать, — но вот он, Чонгук, во всей своей красе, одетый в шикарный, облегающий и подчеркивающий талию дорогой костюм. Он невероятно стильный, каждый его атом источает роскошь — он выглядит ужасно не похожим на того парня, который позволил Тэхену повести свою машину, но он точно так же ухмыляется и так же на Тэхена смотрит, опираясь растопыренными пальцами о стол рядом с ним и ожидая ответа. — Я… эм… — Тэхен мешкает, пожимает плечами, — вообще-то… это твоему отцу. Брови Чонгука взмывают вверх. — Вот как? — сердце Тэхена усиленно бьется при мысли, что он переходит не одну и даже не две границы; глаза всецело захвачены, загипнотизированы неотрывным взглядом Чонгука. Тот движется, протягивает руку, осторожно обвивает пальцами тэхеновы — каждая фаланга мягко, но уверенно скользит поверх чужой, — и, все так же пристально и испытующе на него глядя, наклоняется, поднимает обе их руки вверх и тоже плюет в напиток. — Теперь порядок, — заключает Чонгук, выпрямляясь и полностью отпуская руку Тэхена. — Супер, — Тэхен ухмыляется, ставит бокал на поднос, оставленный им на столе — на заметном расстоянии от остальных. — Ты не говорил, что будешь занят выездным обслуживанием, — говорит ему Чонгук — будто между ними уместно оправдывать такие ожидания, как заранее сообщать друг другу о своем местонахождении. Тэхен с секунду притворяется, будто вспоминает, а потом почти игриво наклоняет к нему голову: — Ты не говорил, что будешь присутствовать. Чонгук фыркает. — Умоляю, — с напускной важностью, которую обычно излучает естественно, не прикладывая совершенно никаких усилий. — Ни за что на свете не пропустил бы такое, я же Чон Чонгук. С его языка капает ирония, и Тэхен позволяет себе вместе с выдохом издать нечто похожее на смешок — качает головой своим собственным мыслям и склоняется над столом, расставляя на подносе столько бокалов с шампанским, сколько можно на нем уместить. Ему не нравится то, как учащается ритм сердца и дыхания, когда рука Чонгука, которую он опустил на стол, смещается, оказываясь ближе, а тело придвигается к нему справа и чуть сзади — наклоняется к его, не прикасаясь, но оказываясь буквально в паре сантиметров, отчего его тепло отдается внутри Тэхена; это естественное притяжение их тел тут же пробуждает какой-то подавляемый инстинкт податься к нему ближе, вжаться в него, заполнить собой твердость линий его теперь такого знакомого тела. Кругом люди, и, хотя они в коридоре, скрытом от посторонних глаз, и их тела ни на дюйм не соприкасаются, слишком неуместно для кого-то с таким статусом, как у Чонгука, дышать в такой близости от официанта — если, конечно, это не девушка в короткой юбке и с аппетитными ягодицами, которые так и хочется ущипнуть, что совсем не так. Это либо храбро, либо глупо, либо все вместе — и это не то, что кто-то из них может себе позволить, — но когда Тэхен ощущает, как эти проникающие глаза мажут по его профилю, и не может найти в себе силы сказать ему быть осторожнее — просто сосредотачивает свою силу (свою слабость) на том, чтобы выровнять дыхание и ждать. Его собственные глаза отрываются от бокалов, в панике оглядывают гостей в поиске кого-то отлучившегося — украдкой падают на отца Чонгука, когда сам Чонгук ему шепчет: — Скажи мне, что умираешь от скуки и что сможешь улизнуть, — в его словах звучит мольба, от которой по позвонкам Тэхена пробегает дрожь — влажная, горячая. Он качает головой и шепчет в ответ: — Я работаю. — Ну, — Чонгук прижимается к нему сбоку, а потом отстраняется и задерживается на опасно ничтожном расстоянии, — одному из очень важных гостей требуется твое личное обслуживание. Тэхен стреляет в него взглядом. — Обсуди это с моим начальником. Чонгук пожимает плечами. — А, окей, — уже отступает в сторону, как вдруг Тэхен разворачивается, обеими руками хватая его за запястье, и тянет назад — а потом осознает, что прикасается, и отпускает. — Не смей, — предупреждает, протыкая его сердитым взглядом — тот теперь устраивается по другую руку от него, возвращая взгляд на стол и разворачивая к нему корпус. Тэхен делает паузу, мнется, ставит на поднос бокал, который не вполне помещается, и тихо, неохотно добавляет, глядя в стол: — Да и вообще… Я правда не горю желанием идти в ту комнату, Гук. Глаза Чонгука наблюдают за тем, как Тэхен, поставив бокал на поднос, снова его убирает; Тэхен отказывается взглянуть на него в ответ, и потому Чонгук изучает нечитаемое выражение его профиля — черты неподвижные, но мягкие, бесхитростные. Чонгук не хочет вести его в ту комнату. — Не в ту комнату, — обещает, — а ко мне домой. — Глаза Тэхена теперь в самом деле устремляются на него; в них маячит тревога, вызванная прозвучавшим предложением, но Чонгук качает головой. — Вся семья потом поедет к Юнам, — это устранит их хотя бы на четыре часа. Тэхен знает, что это глупо — то, как отчаянно он хочет иметь возможность просто согласиться, как сильно наслаждается всяким разом, как они сознательно планируют побыть где-то вместе, а не сталкиваются случайно; то, как он хочет просто бросить это дурацкое шампанское и снова пойти к нему домой, оценить еще пару произведений искусства и заняться сексом на другом имуществе, которым дорожит его отец, а потом, возможно, поиграть в видеоигры — вторгнуться в его жизнь и позволить Чонгуку вторгнуться в его, хоть даже на мгновение, даже мимолетно, а потом снова превратить все в секс, если понадобится. Он знает, что это глупо, но все равно хочет. Он хочет пойти с Чонгуком так сильно, что почти ощущает это физически — и не в форме эрекции, которую он, пусть и с неохотой, но принял бы. Нет, как-то совершенно иначе. А еще у Тэхена никогда раньше не было ни к кому чувств, но он предполагает, что, возможно, это и есть то самое, что представляет собой это иррациональное проклятье — это головокружительное, нервное нечто, которое ворочается в животе при мысли, что Чонгук хочет проводить время с ним, трахать его — его, а не кого-то еще. Но все, что он говорит — это: — Я не могу просто взять и уйти, — и отворачивается к подносам. Чонгук шумно выдыхает, втягивая щеки, отводит глаза. — Ладно, — и Тэхен пытается проглотить неприкрытое, очевидное разочарование, когда он отстраняется и отступает на шаг. Когда смотрит на него в последний раз: — Кстати, я хочу красного вина. И, как только Чонгук разворачивается и отводит взгляд, Тэхен кивает, следует за ним своим. Испускает вздох, про себя качает головой, ставит на поднос бокалы — в этот раз успешно. Перехватывает его обеими руками, обходит столики, кланяясь и повторяя бесплатное шампанское — так, как его научили. Когда он проходит мимо столика Чонгука, то пытается установить с ним зрительный контакт, но чужое внимание упорно сосредоточено на телефоне; может, пишет Джулии, мелькает мрачно в голове Тэхена — он сердито зыркает, а потом уходит, направляясь за его вином, как и положено хорошему официанту, коим он является. Оформляет заказ, забирает бокал и шагает обратно, соблюдая все правила приличия — за исключением того факта, что всем своим видом источает горечь. — Ваше вино, — со всем профессионализмом, на который только способен. Он понимает, что что-то не так, в тот момент, когда Чонгук открывает рот, чтобы сказать «спасибо», потому что Чонгук, блять, никогда не говорит спасибо — особенно перед своим отцом, — но в следующий секунду тот резко поворачивается, сбивая бокал прямо с края стола, и жидкость — алая, терпкая — проливается на белоснежную тэхенову рубашку. — Черт, — бормочет Чонгук, будто в этом есть хоть унция искренности — будто он, мать его, сделал это не нарочно; рука Тэхена инстинктивно тянется, пальцы смыкаются на бокале до того, как тот успевает упасть и разбиться. Он распахивает рот, издавая сдавленный вздох, непроизвольно отшатывается, вскидывает руки в воздух. Моргает в пустоту, а уже через секунду — на Чонгука, выпучив глаза и свирепо глядя на него, прежде чем его начальник хватает его за плечо и отталкивает, попутно извиняясь. — Господи, Ким! — он отводит его в тот же коридор; проводит по лицу ладонью, стискивает двумя пальцами переносицу и смотрит на Тэхена так, словно тот — ходячая катастрофа, каковой в данной ситуации он, наверное, и является. — Ты не можешь так работать. — Он качает головой, цокает языком. — У меня нет запасной рубашки. Рот Тэхена размыкается — он уже готов начать оправдываться, как вдруг чей-то голос доносится сбоку, прерывая его, и Тэхен дергает головой с самым испепеляющим взглядом, на который только способен физически. — Это была полностью моя вина, — проговаривает Чонгук — так уважительно, фальшиво, с такими по-оленьи распахнутыми и невинными глазами. — Приношу извинения, я крайне смущен собственной неуклюжестью. — О, нет-нет! — руководитель разворачивается и кланяется, едва Чонгук подходит к ним. — Ну что Вы! Это абсолютно нормально — такое случается, особенно в этом деле… Когда Чонгук замирает рядом с ними и ждет, дискомфорт облепляет каждую черту начальника Тэхена так отчетливо, что почти комично. Внимание то и дело переключается с Тэхена на Чонгука — он стоит, разинув рот, со словами на уме, которые не может высказать; ему явно нельзя кричать на кого-то при Чоне Чонгуке — только если гость инициирует это сам. — Просто… — мешкает, поворачивается к Тэхену, — просто уберись с глаз гостей, хорошо? Получишь только половину платы, — он снова кланяется Чонгуку, лепечет пару извинений и, откланявшись, уходит в зал, за которым должен следить, оставляя Чонгука наедине со свирепым тэхеновым взглядом. Чонгук дергает бровями, и ему хватает наглости предположить: — Теперь ты можешь уйти? Тэхен качает головой, выдыхает, разворачивается — шагает к выходу, а Чонгук идет за ним. — Ты — самая большая сука, которую я знаю. — Я тебе возмещу, — Чонгук снимает пиджак и безмолвно накидывает Тэхену на плечи, прикрывая мокрую насквозь рубашку. — Обещаю. Тэхен тянет за края пиджака, чтобы лучше прикрыться — когда они выходят, на улице ветрено и прохладно, а тонкая ткань на нем такая влажная и неприятно липнет к телу. Он не комментирует вербально этот жест, потому что не хочет слышать оправдания Чонгука по этому поводу. — Ты не мог подождать до конца мероприятия? — В моем доме сейчас никого, — Чонгук пожимает плечами. — Но если ты хочешь номер в отеле — просто скажи. — О, да пошел ты, — Тэхен идет с легкостью, он помнит дорогу к Чонгуку домой. — Хотя там даже игр нет, и твоя задница еще больше пострадает. Тэхен закатывает глаза. — Ты такой избалованный ребенок, честно. — Мы это уже выяснили, — признает Чонгук, кивая. Поворачивается к Тэхену, взглядом скользит по его профилю, лицу, телу. — Тебе бы тоже чуть побаловать себя не помешало — а то, знаешь, не идет тебе вся эта официантская херня. Тэхен отвечает на его взгляд. — А что мне идет? — наклоняет голову. — Стоять раком? Чонгук кривит уголок рта, беззаботно ухмыляется. — Только если это для меня. Тэхен качает головой, усмехается, изображая неверие, хотя почти ожидает этих слов еще до того, как они слетают с чонгуковых губ. Поворачивается к нему и спрашивает: — Ну и как ты объяснишь свое исчезновение? Чонгук смещает взгляд на улицу. — Родители пока мирятся с тем, что я веду себя как придурок, потому что из меня сделали пепельницу, так что я могу спокойно уйти, — он пинает камень, который возникает на пути его туфель от Hugo Boss. — Любимый папочка нервничает, когда оставляет явные следы. Тэхен отводит глаза. Может, ему и правда стоило подсыпать в тот бокал крысиный яд. В этот раз он смелее заходит в его дом — знает дорогу к той комнате, где они, как он предполагает, расположатся. — Кстати, игры выбираю я, потому что ты — кретин и должен мне жизненно важных денег, — сообщает, снимая с плеч пиджак и бросая на диван. — Как скажешь, — Чонгук обхватывает пальцами его запястье, отводит от дивана, тянет за собой в какой-то другой коридор. — Только заглянем кое-куда на секунду, — и, ясно озвучив свое намерение, отпускает его руку, разворачивается и идет, а Тэхен следует за ним. — Это твоя комната? — Тэхен интересуется, вытаращив глаза и блуждая ими по большому однотонному пространству, в которое они неторопливо входят; оно прекрасно вписывается в цельность всего дома — просторное, современное и удручающе стерильное. — Ага, — мычит Чонгук, отодвигая дверцу шкафа, который занимает всю стену в высоту и вширь. Он непомерно огромен. — Здесь хренова туча искусственных растений, — подмечает Тэхен, заходя вглубь комнаты. Ему кажется, что он чувствовал бы себя куда более неуютно, будь здесь хоть какие-то признаки присутствия Чонгука, но с таким же успехом это мог бы быть номер отеля — ни наклеек, ни рисунков, ни царапин на мебели, ни стикеров с персонажами; выделяется лишь одна вещь — одинокая камера на белом письменном столе, придвинутая к большим окнам с задернутыми шторами. — Моя мать на них настаивает, — поясняет Чонгук. — Иди сюда, — мягко инструктирует, хотя и не ждет, пока Тэхен подойдет сам, а снова хватает его за запястье и тянет к себе. Тот запинается, делая шаг, отрывает глаза от камеры, но встает рядом с Чонгуком; взгляд теперь смещается на вещи, аккуратно разложенные в шкафу, в основном они — тех же оттенков, что и вся комната, но несколько цветов среди них выделяются; вещи красивые, ткань лежит на ткани, пальцы так и чешутся прикоснуться. Чонгук отпускает его, взмахивает рукой перед открытой дверцей. — Выбери что-то в качестве компенсации за то, что испортил твою рубашку и что из-за меня ты получишь только половину платы. Глаза Тэхена устремляются на него, заметно округляясь, брови ползут к линии волос. — Ты серьезно? Чонгук кивает. — Честно говоря, о большинстве из них я даже в курсе. Все, что захочешь — оно твое. Это глупо — глупо, что его глаза задерживаются на чонгуковом лице намного дольше, чем Тэхен того хочет. Что такое теплое ощущение волнами расходится внутри него из-за какой-то рубашки — предмета одежды, который для Чонгука ничего не значит, потому что у него их много — бесконечно. А у Тэхена их так мало — и еще меньше тех, что принадлежат ему, а не достались по наследству от Намджуна. Он любит одежду куда сильнее, чем может себе позволить, но привык довольствоваться тем, что попадется под руку. Он усилием воли переводит глаза на шкаф, и это оказывается проще, чем он ожидает — те, завороженные, с нескрываемым восхищением изучают каждую ткань, каждый выделяющийся цвет. Он боится трогать — вдруг что-то испортит. Он вымыл руки в отеле, но все равно… кто его знает. Протягивает руку, опасливо проводит кончиками пальцев вдоль рукава одной рубашки, и, когда отпечатков не остается, позволяет ей стать чуточку смелее, крепче ухватиться за ткань. Что усложняет ситуацию, так это факт, что Чонгук по-прежнему стоит рядом с ним — внимательно следит за каждым его движением и взглядом скользит по его лицу так же жадно, как Тэхен — по его одежде. Тэхен с чуть большим нажимом стискивает в пальцах атласный рукав. — Мне нравится вот эта, — тихо признает, закусывая нижнюю губу и поворачивая к Чонгуку лицо в поисках его одобрения. Чонгук хмыкает, бросает беглый взгляд на рубашку, а затем — снова на Тэхена. — Это верх от пижамы, — слегка нахмурившись. Тэхен отпускает рукав. — Она мне нравится, — чуть смущенно пожимает плечами. Чонгук еще с секунду смотрит на него, а потом лезет в шкаф и снимает рубашку с вешалки. Вытягивает ее перед собой, рассматривает. — Мне ее купила Кло. Я надел ее раз, чтобы ее порадовать — не уверен даже, что ее потом стирали. — Ну и ладно, — снова пожатие плеч; Тэхен наблюдает за тем, как Чонгук кладет рубашку на кровать. Во всяком случае, она будет немного пахнуть Чонгуком, прежде чем он ее постирает. — Хочешь еще и штаны? — интересуется Чонгук, снова возникая перед ним. — В конце концов, это комплект, — поясняет, когда Тэхен чуть бестолково смотрит на него. Тэхен сглатывает, моргает. Тогда Чонгук оказывается близко, а через секунду — сильно ближе; из-за этого труднее говорить, труднее дышать. К этому моменту Тэхен уже привык к сексуальной близости, но это — нечто другое, такое, из-за чего его желудок по-прежнему делает сальто всякий гребаный раз. Он не уверен, что Чонгук хоть когда-то не заставит его так ощутимо нервничать. Может, это и есть положительный стресс, думает он — каждая частица его тела все осознает и пробуждается, но не из-за дискомфорта, а от обилия ощущений, от чувствительности к прикосновениям, дыханию, взглядам и словам. Чужие руки вскидываются, и грудь Тэхена опадает, сокращается, прежде чем снова расшириться, когда пальцы Чонгука тянутся к его шее. Тэхен стоит, не шевелясь — с колотящимся сердцем и прерывистым дыханием, — пока чужие пальцы трогают его галстук, принимаются за узел, медленно и осторожно. — Ты и правда в этом ужасен, — бормочет Чонгук едва слышно, отрывает глаза от движения собственных пальцев и ловит взгляд Тэхена, уже прикованный к нему. Тэхен не знает, почему он шепчет, но говорить как-то иначе ощущается неправильным — пусть даже они в огромном, пустом помещении, где не от кого и не от чего прятаться. — Может, просто как-нибудь научишь меня, как это делается? — в уши проникает звук его дыхания, смешивающегося с чонгуковым. Чонгук дышит спокойнее, и, когда его взгляд возвращается к узлу, тот уже развязан. — Нет. Позволяет галстуку упасть на пол, принимается за пуговицы. Голова Тэхена наклоняется чуть вбок. — Нет? Чонгук стягивает с его плеч промокшую рубашку, не касаясь кожи, снова поднимает на него глаза и признается: — Тогда тебе не нужно будет, чтобы за тебя это делал я. Следующий выдох Тэхена застревает в глотке и ворочается там, оседает на стенках, но, к счастью, Чонгук этого не видит, потому что отстраняется, берет с кровати выбранную Тэхеном рубашку и протягивает ту ему; глаза приникают к чужому телу, пристально изучают каждый сантиметр голой кожи — скользят по ребрам и соскам, выразительной впадине между ключиц, удивительной мягкости живота. Тэхен просовывает руки в рукава, наслаждаясь тем, как ощущается на коже ткань — такая натуральная, роскошная. Не заморачивается с пуговицами, из-за чего воротник свободно повисает на плечах, проводит пальцами по ткани, пробуя тактильно шелковистую структуру. — Тебе она больше идет, — говорит ему Чонгук. Глаза Тэхена отрываются от траектории невидимых следов, оставляемых его пальцами, на секунду сталкиваются с чонгуковыми. — Правда? — Да, — на выдохе. Чонгук прекрасно знает, что у Тэхена, вероятно, большой потенциал по части чисел — из него, пожалуй, вышел бы замечательный архитектор, будь он предан этому делу так же, как своей семье, — но он не в силах игнорировать мысль о том, что Тэхен запросто мог бы стать и моделью. Он в самом деле неземной, даже эта дурацкая пижама на нем кажется сошедшей с обложки журнала. Его глаза непрерывно блуждают по чужому телу, и он не может удержаться — делает шаг вперед, скользит ладонью под тканью расстегнутой рубашки и чуть выше таза, прижимается к мягкой плоти тэхеновой талии. Демонстративно тычет в нее пальцами, дразня, заставляя сделать шаг вперед, к себе. — Тебе ведь нравится мое тело, да? — шепчет Тэхену то, что тот сказал ему однажды, кладет на него и другую руку и удерживает. — Мне твое тоже нравится. Взгляд Тэхена падает на приоткрытый рот Чонгука — чужое дыхание задевает его губы, раздразнивая, проникает сквозь них и смешивается с его собственным. — Тебе тоже нравится мое тело? — бормочет едва слышно; глаза слегка расширены, слегка уязвимы. Чужие руки перестраиваются, усиливая хватку на Тэхене — на его обнаженной коже, — ладони и пальцы ощущаются смертельными, прожигают его насквозь. — Да, — выдыхает Чонгук. — Не только моя задница? — глаза с секунду изучают чужое лицо — скользят по каждой знакомой черте, — а потом снова опускаются на чонгуковы губы. — Нет, — Чонгук качает головой, стискивает его бока, придвигаясь ближе. — Не только. Я обожаю твою задницу, но и все твое тело мне нравится, — его взгляд сползает, веки медленно и как-то ласково опускаются. — Нравится твоя грудь… — шепчет, подходя чуть ближе, — твой живот, твои плечи, — он перечисляет, и Тэхен наблюдает за тем, как его губы формируют каждое слово — от такой болезненной, невесомой близости он ощущает каждый слог и на своих губах, вибрация и выдохи от них достаточно ощутимы и достаточно близки, чтобы чувствительная кожа от каждого звука покалывала. — Нравится твой член. Тэхен кивает — кивает, делая едва заметный жест головой, — вскидывает глаза и облизывает подушечку нижней губы, следя за глазами Чонгука, пока те следят за движением чужого языка. Тэхен не знает, где — его дыхание, а где — Чонгука. Тэхен не знает, почему его сердце так бьется. — Тебе нравится мой рот? — спрашивает — умоляет. В этот раз кивает Чонгук — проводит языком вдоль губ. — Да. Он близко, он так близко. Тэхен видит каждую черточку на его лице — каждое несовершенство, этот шрамик на щеке, эту родинку в районе носа, он может сосчитать его ресницы, если вдруг захочет — те опускаются так низко, что тонкие веки почти соприкасаются. Он так близко, что Тэхен не может больше смотреть — он почти чувствует его, почти ощущает его губы на своих. Каждый его выдох — тот, который он вбирает от Чонгука, они делят одно дыхание на двоих. Тэхен роняет голову — он не может смотреть. Закрывает глаза. И вдруг ему становится холодно. Он промерзает насквозь. — Отлично годится для траха, — отзывается Чонгук — отстраняется, обходит его, попутно задевая плечом, и отходит к другой части шкафа. Глаза Тэхена распахиваются, их щиплет, губы смыкаются в линию — тонкую, бескровную, поджимаются так, что белеют и исчезают с лица; непроизвольно чуть не подается за Чонгуком, едва тот его отпускает. Язык проводит по губам теперь иначе — быстро, упираясь в уголок рта, — и он позволяет себе усмехнуться всем телом, плечами, грудью и глазами, которые припечатываются к Чонгуку — такие же безжалостные, как сам Чонгук. А уже через секунду он не мерзнет — он полыхает огнем. — Почему?! — спрашивает, требует, принуждает к ответу. Чонгук обращает к нему корпус — смотрит искоса, щелкая зубами и буравя глазами, будто каждой чертой лица обвиняя в том, что Тэхену хватило наглости задать этот вопрос. — Что? — бросает вызов. Тэхен разворачивается к нему теперь всем телом — не только плечом, — и не позволяет себе моргнуть или отвести глаза, когда отвечает, пусть и ненавидя то, как голос слегка дрожит на отдельных словах: — Почему ты не хочешь поцеловать меня, Чонгук? — Тэхен, — Чонгук мрачно, исподлобья косится, грудь вздымается и глубоко опадает. Он зол. Какое, блять, право, он имеет злиться?! — Брось это, — приказывает — так же, как в последний раз. Собирается отвести глаза, но Тэхен выдает слово, которое приковывает его внимание: — Нет! — твердо. — Почему ты хочешь трахаться со мной, но не хочешь целовать меня, Чонгук? Чонгук выдыхает — дышит так неровно, делает к нему один-единственный шаг. — Секс, — с нажимом, раздувая ноздри и сверкая глазами, — секс — это другое. Я трахаю тебя, чтобы помочь себе кончить. А поцелуи — это для… — Чего? — Тэхен грубо прерывает, делая ответный шаг — практически атакует, и впервые отступает сам Чонгук. — Для близости? — озвучивает, темные брови взлетают вверх. Делает паузу, ждет, а потом почти кричит: — А тебе не кажется, что быть внутри меня — и так близость, Чонгук?! Чонгуку не нравится думать об этом так — так, словно он внутри Тэхена. Это секс, удовольствие. Он засовывал свой член много в кого — во множество девушек, — и никогда не думал об этом как о чем-то помимо оргазма. Внутривнутривнутри — гремит в его голове куда мощнее, чем он ожидает. Теперь он полностью поворачивается к Тэхену, стискивает зубы: — Хватит… — цедит, поднимая обе руки, растопыривая пальцы — напряженный, вытянутый как струна, — а потом сжимая их в кулаки: — … произносить мое имя вот так! — Как — так?! — огрызается Тэхен. Чонгук обнажает зубы, пальцы крепче стискиваются в кулаки рядом с тэхеновой головой. — Так, словно это чертово… — пытается, рычит, но никак не может подобрать слова, — просто прекрати! — умоляет, опускает руки, разворачивается и порывисто шагает из комнаты вон. — Да почему?! — Тэхен несется следом. Чонгук не разворачивается — нихрена не реагирует, — и Тэхен тянет руку, хватается длинными пальцами за его предплечье, повторяет тише, отчаянней, голос все такой же отвратительно неровный — повторяет: — Чонгук!.. И Чонгук рывком разворачивается, и Тэхену удается лишь на секунду увидеть эти смертоносные глаза перед тем, как они закрываются, и чужие губы впечатываются в его. Его сердце с тем же успехом может прямо сейчас разорваться в груди. Он жмурится, не может дышать; дыхание перехватывает, украденное, поглощаемое Чонгуком, который целует его — целует порывисто, зло. Руки удавкой держат его шею — крепко, грубо, — но губы Чонгука еще хуже: они терзают его рот, мстят ему, наказывают, неумолимо движутся с самой первой секунды, как его касаются — обхватывают верхнюю губу, потом нижнюю, размыкаются, и их сменяют зубы, давят с силой на мякоть губы, вонзаются в нее до крови. Он отрывается, отталкивает Тэхена, открывает глаза. Они — сама темнота, такие широко распахнутые, злые, вглядываются прямо в душу; дыхание такое же тяжелое, как у Тэхена, грудь вздымается и опадает, поднимается и снова опускается, вверх и вниз — будто он бежал, будто дрался. — Вот! — громко и пронзительно рыча. — Теперь ты, блять, счастлив?! И он дышит все так же — а Тэхен не может сказать ничего, не может ни о чем подумать, и глаза Чонгука опускаются на капли крови, стекающие к подбородку, снова мечутся к тэхеновым глазам — снова вниз, и снова вверх, внизивверхвнизивверхвнизивверх. И тогда Чонгук вновь налетает на него, одна рука змеей обвивает талию, другая хватает его за затылок; он запускает пальцы в тэхеновы волосы и целует его — наклоняет голову, прижимается носом к его щеке и по-настоящему его целует. Он целует с той же жесткостью, но осторожно — слизывая и проглатывая кровь, ведя языком вдоль рта в попытке успокоить ранку, мажет губами по его губам — и они, блин, мягкие, такие мягкие. Рука Тэхена находит его плечо хоть для какой-то опоры — он не знает, сможет ли стоять прямо сам; глаза так плотно зажмуриваются, что все лицо скривленное как от боли — и, возможно, так оно и есть. Он не знает, что чувствует — понимает лишь, что чувствует, чувствует так много, что оно нахлынивает, поглощает целиком и без остатка, и он не может дышать, но ради этого готов пожертвовать — в любой день, в любой час, в любую секунду — собственным дыханием. Чонгук вжимается в него, притягивает его ближе, заполняет каждую щель между их телами. Он целует его. Он его целует. Почему он раньше никогда его не целовал? Чонгук приоткрывает рот, а Тэхен приоткрывает свой. Они вдыхают друг друга, сплетаются языками, и в ту секунду, когда те соприкасаются, оба как срываются с цепи. Все происходит моментально — Чонгук не может, блядь, остановиться. Его руки — повсюду на Тэхене, жадные, хватающие, прожорливые. И руки Тэхена тоже — ощупывают его спину, руки, шею, плечи. Чонгук целуется самозабвенно, влажно, грубо и отчаянно. Он целует ненасытно. Он выдыхает в чужой рот, морщит лоб, снова целует — снова, и снова. Кровь Тэхена несется, сердце трепещет, захлебывается ударами. В голове никогда еще не было так пусто. Чонгук толкает его — на один шаг, два, три. Он толкает его на свою кровать — на кровать, где за всю жизнь был только с Джулией, — и ненавидит то, что приходится хоть на блядскую секунду от Тэхена оторваться. Он залезает на него сверху, наваливаясь всем своим весом, и целует его. Ноги Тэхена разъезжаются в стороны, принимая Чонгука между. Он никогда еще не чувствовал его так близко спереди, но теперь это происходит — каждый дюйм его тела соприкасается с чонгуковым, ощущает каждый его нерв, и он хочет большего, он хочет Чонгука раздетым. Он так хорошо, так сильно его чувствует — его тело, теплое, твердое, идеально подходящее его. Чонгук становится тверже, прижимаясь к нему, Тэхен чувствует его длину своей — то, как она трется о его пах. Ощущение новое, восхитительно крышесносное на фоне всего того, что они делали друг другу — делали друг с другом, — и это настолько интимно и эротично, что они чувствуют одно и то же, трутся друг об друга, прижимаясь бедрами, Чонгук вздыхает в рот Тэхена, а Тэхен стонет в рот Чонгука. Они терзают друг друга как гребаные подростки, но это нормально, потому что им никогда не позволялось этого делать — нет, они установили для всего негласные правила, всегда контролировали свое отчаяние, накладывали тысячу ограничений на выражение своих желаний; но сейчас ни один из них не может, ни один из них не хочет, и они позволяют себе чувствовать друг друга, и это кажется таким правильным — пусть даже происходит так нетерпеливо, возбужденно, хаотично, грязно, словно они делают это в первый раз — и в последний раз. Чонгук тянет за тэхенову рубашку, а Тэхен расстегивает пуговицы на его рубашке, разделывается с его штанами, туфлями, носками — всем. Они раздевают друг друга, скидывают каждый предмет одежды, чего не делают никогда — никогда, потому что чем меньше одежды снято, тем проще уйти. Они раздевают друг друга догола. Чонгук на секунду отрывается, и Тэхен скулит, цепляется за его руку, когда тот достает что-то из своего ящика — достает бутылочку с чем-то, что можно использовать как смазку. — Что я значу для тебя? — Чонгук спрашивает, лежа на нем, целуя его. — Что? — Тэхен выдыхает прямо в его губы, разделяясь с ними лишь затем, чтобы выдохнуть единственное слово, а потом снова к ним прижаться, найти чужой язык своим. Чонгук отстраняется, губы размыкаются, глаза приоткрываются и захватывают его. — Что я для тебя, Тэ? — звучит так, будто ему чертовски больно, и от этого больно самому Тэхену, но он качает головой, погружает пальцы в его пряди, успокаивает. — Ничего, — и это вырывается из него куда труднее, чем он ожидает. — Ты — ничто, — в его губы. — Обещаю, — целуя его. — Обещаешь? — Чонгук закрывает глаза, отвечает его губам, подается к ним. — Да, — Тэхен лжет. Чонгук проникает в него пальцем, лицо Тэхена перекошено от боли, но рот Чонгука на его губах — он успокаивает мокрым поцелуем, лижет между губ, раздвигает его языком так же сильно, как и пальцами. Бедра Тэхена толкаются в него, он стонет, когда Чонгук вводит вторую фалангу, разрабатывает — он так умело обращается со своими пальцами, пусть они и быстрые, голодные. Тэхен хочет больше, пальцы вцепляются в бицепс. — Чонгук… — воет, когда тот на секунду отстраняется, — трахни меня… Чонгук снова слезает с него, открывает ящик. — Блять, — ругается, пробегает пальцами по волосам — те растрепаны из-за лихорадочных рук Тэхена. — У меня нет резинки, Тэ, я все использовал с тобой… — Плевать, — Тэхен вдавливает в себя пальцы одной руки, чтобы быстрее себя подготовить, другой дергает Чонгука, — трахни меня. Он притягивает его к себе, потому что доверяет ему — потому что знает, что, будь у Чонгука хоть какая-то причина беспокоиться об этом, он бы сказал, а Тэхен не хочет со сраной резинкой, даже если бы у Чонгука она была. А Чонгук подчиняется, потому что никогда не делал этого раньше — потому что не доверяет Джулии настолько, чтобы трахать ее без защиты, но знает, что Тэхен не впускает в себя никого другого. Тело Чонгука скользит по его телу, снова идеально вписываясь, заполняя собой все углы. Он гладит себя, смазывает, пока Тэхен раздвигает для него ноги; Чонгук свободной рукой обхватывает шелковистое бедро, выпрямляется, ложась на него плашмя — полностью, настолько, насколько позволяют их тела. Нажимает на него, медленно вставляет, и пальцы Тэхена стискивают его руки, а сам он зубами прикусывает собственные губы, и слегка — чонгуковы. — Такой узкий… — Чонгук гортанно стонет, толкается в него, а Тэхен под ним теряет почву под ногами, достигает своего предела. Это ощущается так фантастически — когда кожа к коже, когда так жарко, влажно. Чонгук мог бы кончить только от этого — от того, как плотно в Тэхена проник, как трахает его голым. — Да? — Тэхен вздыхает, на секунду ловит его взгляд, а потом жмурится от напряжения, шепчет в его губы, — это потому что ты единственный, кому можно меня трахать. — Да… Черт… — он ругается, отводит таз назад, рука почти до боли впивается в тэхеново бедро. — Ты — мой, — срывается с его губ, и хотя он надеется, что немедленный жесткий толчок сможет стереть эти слова, они повисают между ними — между их ртами, — и Чонгук позволяет Тэхену впитать в себя эти слова, проглотить их звучание, прежде чем снова его поцеловать. Ему не следует такое говорить — не тогда, когда он сам принадлежит кому-то еще. И вовсе не ему — не Ким Тэхену. Хотя так оно и есть, Тэхен — его. Тэхен не хочет, чтобы Чонгук знал, насколько он им владеет. Он не позволяет никому другому прикасаться к себе, но, даже если бы и позволил, никто другой не смог бы так распотрошить его, разрушить его, заявить на него права, даже не стараясь. Чонгук берет его жестко — не так быстро, как обычно; вдалбливается в него размеренно и глубоко, и у Тэхена в башке полная каша, но и у Чонгука тоже, так что все по-честному. Тэхен хочет его — хочет так сильно, жаждет его, лежа под ним на спине, пока его втрахивают в матрас. Чонгук никогда еще не трахал его так — лишь на секунду уложил его на спину там, в Озоне, но сейчас все иначе. Тэхен обвивает его ядовитым плющом, ноги сцеплены на его талии, притягивая ближе с каждым толчком; рука Чонгука впивается в его бедро, тянет к себе настолько, насколько вообще возможно. Ладони Тэхена — на его голой спине, чувствуют, как напрягаются мышцы, потом в его волосах, дергают за пряди, а потом снова на пояснице, и Чонгук подмахивает бедрами прямо в то место, от которого Тэхен распаляется, стонет, короткие ногти вонзаются в кожу спины. Чонгук никогда не трахал его без резинки — он никогда и никого не трахал без резинки, но он никогда и не хотел никого другого так, никому другому так не верил. — Поцелуй меня… — Тэхен стонет, задыхается в его рот. — Я целую, — Чонгук дышит, губы легко, невесомо скользят поверх его. Тэхен умоляет. — Еще… — тянет его за голову к себе. Чонгук целует его так, что Тэхен не может дышать, потом отрывается, заглядывает в его лицо, в его глаза — такие смелые и искренние, когда сталкиваются с его. Чонгук беспечно дерется на ринге без правил, наплевав на весовые категории — он дерется с мужчинами, крупными, озлобленными, и которым нечего терять. Когда ему было семь, он впервые увидел, как отец ударил его сестру; Чонгук укусил его за руку, а когда отец переключился на него — просто стоял, смотрел и принимал это. Когда им было по шестнадцать, у Кло случился первый передоз, и он был единственный, кто знал — кто позаботился о ней, пока не объявилась и не помогла их тетя. Но никогда в своей жизни Чонгук не испытывал такой иррациональный, непонятный страх. Член Тэхена трется о твердый живот Чонгука, о его собственный живот. Его даже трогать необязательно, чтобы он кончил; не тогда, когда Чонгук так хорошо его трахает, проникает в него — без защиты, жестко, несдержанно, своей кожей касаясь его. Не тогда, когда Чонгук его целует. Не тогда, когда Чонгук смотрит ему в глаза. Тэхен бесстыдно стонет его имя, кончая — кончая сильнее, чем когда-либо в своей жизни; он почти, блять, плачет. Ему плевать: он не помнит, чтобы когда-либо испытывал что-то настолько сильное за всю свою жизнь. — Тэхен… — Чонгук рычит. — Блять. Он чувствует, как чужие бедра отодвигаются, крепче обвивает Чонгука ногами. — Кончи в меня, — шепчет, затаив дыхание. И Чонгук кончает — чужое имя снова на его губах, сквозь прерывистый стон. Его бедра крупно подрагивают, выгибаются навстречу Тэхену, врезаются в него, и тот это принимает — принимает все, пока Чонгук кончает, пока позволяет Тэхену видеть, как лицо искажается от удовольствия, позволяет видеть, как теряет абсолютный контроль над каждой своей чертой. Чонгук не предпринимает ничего — лишь дышит поверх, замирая над ним, отпускает его бедро и опирается на локти. Пытается отдышаться, но у него не получается. Отводит таз назад — пытается, знает, что устроил внутри Тэхена полный хаос, что должен отодвинуться, — но ему не позволяют. — Не уходи, — стонет Тэхен, в его голосе — смущенное отчаяние; он цепляется за него, обхватывает ногами его талию так сильно, как только может, прижимает к себе, обездвиживая — прежде чем осознаёт, что делает, и ослабляет хватку. Смотрит ему в глаза и боится попросить сейчас — после всего, теперь, когда они закончили, когда Чонгук кончил, — но когда решается, когда набирается храбрости попросить, это не страшно — совсем. Глаза Чонгука — мягкие. — Пожалуйста, не сейчас. Просто… просто дай мне минутку. Ноги Тэхена поверх его талии дрожат, все его тело под ним сотрясается, а Чонгук, держащий его, не дает ему развалиться на куски, и он просто не может оставить его, не сейчас. — Ладно. Я никуда не уйду. Он наклоняется и приникает губами к его губам — невесомо, осторожно, прежде, чем приоткрыть рот; язык пробует губы Тэхена на вкус, ведет вдоль кромки зубов и проникает в его рот. Они целуются медленно, немного мокро — они целуются так честно. Тэхен знает, что не может остаться. Они превратили все в такой бардак — друг друга, секс, — все так запуталось. Он знает, что у них есть лишь пара часов, что ему надо убраться отсюда к чертовой матери до того, как вернутся его родители, и что чем скорее он уйдет — тем лучше, но сейчас он это игнорирует: проводит пальцами по спине Чонгука и снова целует его — просто потому, что может.