Сегодня будет солнечно

Тэхен был честен — ему требуется ровно секунда, чтобы задремать, обняв при этом Чонгука. Он принимает почти в точности ту самую позу, которую ему и показал: рука ложится поперёк груди, закинутая на плечо, одна нога (правая, которую он сгибает в колене) оказывается между чонгуковых ног. Живот прижат к чужому боку, все его тело прислоняется к Чонгуку. Чонгук не знает, как его рука оказывается под шеей Тэхена, обвивая чужое плечо; пальцы раскрываются, пляшут вдоль гладкой кожи бицепса, волоски на ней шевелятся вслед за движениями его фаланг. Он глядит на Тэхена сверху-вниз — на то, как естественно он на нем устраивается, не сказав ни слова: лишь издает какие-то тихие, мягкие звуки, легко и как-то даже блаженно переворачивается на простынях, едва почувствовав, как Чонгук укладывается на спину, и просто, вот так просто, к нему льнет. Чонгуку интересно, спит ли он, легко ли ему было заснуть рядом с Чонгуком; самому ему трудно спать с другими людьми, хоть он и представляет, что сейчас закрыть глаза было бы довольно легко. Тэхен не причинит ему вреда — даже если навредит из-за него самому себе. Пальцы Чонгука отрываются от руки Тэхена, прекращая вырисовывать на ней бесформенный узор, и скользят в чужие волосы — пряди мягкие, лишь местами взмокшие; его пальцы вплетаются в них, двигаясь целиком по своей собственной воле, а Чонгук лишь смотрит, ощущает их, не контролируя — он ничего не контролирует, иначе не позволил бы Тэхену вот так лежать в его объятиях. Иначе жил бы в мире, где лежать в объятиях с Тэхеном было бы чем-то нормальным. Ну и пусть, будь что будет; ну и пусть, пока это возможно. Он не знает, сколько времени проходит, может, минуты, а, может, час или больше, когда заговаривает: — Тэ, — шепчет — мягко, едва слышно. Если Тэхен спит, он не хочет его напугать; осторожно убирает прядь с его лба. Тэхен кладет горячую, обжигающую ладонь — ладонь, от которой сердце бьется чаще, — прямо поверх, прямо на его грудь, пальцы так невзначай накрывают сосок; он касается его интимным и знакомым образом, в котором нет даже намека на сексуальность. Чонгуку почти приходится отвернуться, когда Тэхен приподнимает голову, разлепляет глаза и встречается с его, устраивая подбородок чуть повыше руки — опять же, на груди Чонгука. Он весь на Чонгуке. — Мне пора идти, да? — шепчет так же мягко, как до этого — Чонгук, потому что надеется, что, если скажет достаточно тихо, это сотрет известную им обоим правду. Тэхен не хочет уходить; это чувство ему чуждо. Он привык лишь к подушкам, он даже родную сестру не обнимает больше с тех пор, как ушел Намджун, разве что очень и очень редко. Прикосновение, в котором есть хоть отголосок нежности — лишь призрак в его жизни, но ощущать его сейчас так удивительно легко. Он так часто касался Чонгука — касался его везде, и тот прикасался к каждому дюйму Тэхена в ответ; Тэхен знает жар его тела, подается к нему как под действием магнитных сил, наслаждается мягкой кожей, успокаивающими пальцами и твердыми мышцами, сочетающимися таким образом, что обещают (лгут) близость и защищенность, притягивают Тэхена и заманивают в ловушку. И он поддается — или забывает, как не поддаваться, ради этих пары секунд безопасности. Хотя, он же в логове льва — в доме гребаных Чонов. Он и близко здесь не в безопасности, и ему надо, блять, уходить. Чонгук не облекает это в слова, лишь делает паузу и кивает, и голова Тэхена снова опускается, прислоняется к чужой груди, он прячет от Чонгука глаза, лицо. И Чонгук благодарен, потому что так легче встать; он высвобождает руку из-под чужой головы, отодвигается к краю матраса и садится, обнаруживая на полу кое-что из своей забытой одежды. Тэхен наблюдает за ним с той самой секунды, как вынужден держать свою голову прямо — с той самой секунды, как вынужден отнять свои ноги от него. Переворачивается на спину, приподнимается на локтях и изо всех сил старается вести себя непринужденно — пусть даже ему приходится разговаривать со спиной Чонгука, пока тот натягивает брюки. — Какая станция ближе, как думаешь? — спрашивает — во многом просто для того, чтобы спросить, чтобы что-то витало между ними в воздухе, и потому что в прошлый раз, когда он покинул этот дом, он дошел пешком до ближайшей к Озону станции и лишь потом сообразил, что где-то может быть станция поближе. Не то чтобы он возражал против прогулки — он возражает, чтобы Чонгук сидел к нему спиной. — Да неважно, — отзывается Чонгук, поднимаясь с кровати — подходит к другой секции шкафа и достает оттуда черную футболку. — Я тебя отвезу, — заявляет, надевая футболку через голову, поворачиваясь к нему теперь боком. Тэхену видна часть его лица, хоть он и не многое может на нем разобрать. Тэхен тоже сползает на край, хватает рубашку — пижамную рубашку Чонгука, — набрасывает на плечи и застегивает пуговицы. — Ты не обязан, — глядя на свои пальцы, пока те делают свою работу — а потом в них прилетает какая-то ткань. — Я тебя отвезу, — решительно повторяет Чонгук, а Тэхен обхватывает то, что ему кинули — и обнаруживает, что это низ от надетой на него пижамы. Уголки его рта грозятся дернуться вверх, и он вовремя одергивает их, опускает вниз. — Ладно, — отвечает — потому что больше нечего сказать из того, что он может себе позволить; тоже натягивает брюки. Закусывает губу, обводит взглядом комнату, пока застегивает ширинку. — А зачем тебе камера? Чонгук отворачивает тело в сторону. — Раньше я иногда фотографировал. — Раньше? — брови Тэхена хмурятся. — Угу. — А что? — Всякое, — больше ничего не выдает — пожимает плечами, — а Тэхен ощущает себя не в том положении, чтобы просить о большем, и потому замолкает. Что-то красивое, думает Чонгук — и, не лежи эта камера здесь потому, что он уже собирался ее выбросить, а будь она еще при нем, он бы, возможно, сфотографировал Тэхена. Это глупо — наверное, самое глупое из того, о чем он думал за последний час, — и на данный момент его мозг окончательно превратился в сраную, мать ее, кашу. — Пошли, — и на этом уходит. Едут они молча. Чонгук просит Тэхена подождать у дома, а сам идет в гараж. С секунду размышляет о том, не взять ли сейчас машину для езды загородом, но осознает, что у него возникнет соблазн вывезти Тэхена на шоссе — он знает себя, — так что решает подвезти его на своем внедорожнике; Тэхен держит на коленях его пижамные штаны. Чонгук смотрит на дорогу — прямо в лобовое стекло, — и Тэхен тоже. В этот раз Чонгук не держит руку между ними, а обеими ладонями обхватывает руль и на светофорах барабанит пальцами по своему бедру. Время позднее, пробок мало, но Чонгук едет медленно — и все равно доезжает быстро. Слишком быстро. Тэхен смотрит сквозь окно на зияющую дверь собственного дома, проводит языком вдоль губ. Опускает взгляд на свои пальцы, которые сжимают на коленях ткань — ткань, принадлежащую Чонгуку, — проглатывает нарастающую неуверенность, и, когда поворачивает голову к Чонгуку, на какую-то долю секунды ловит его взгляд, но тот моментально отводит глаза, снова упирает их в лобовое стекло. Большой палец пару раз постукивает по рулю. — Хочешь зайти? — Тэхен выдыхает — знает, что голос стихает в конце, но выпускает со вздохом слова; единожды смыкает губы, снова размыкает, чтобы заговорить уже с новым приступом уверенности, новой каплей напускного безразличия, пожимает плечами: — Родичей сейчас все равно дома нет, так что… Это нормально, он и прежде приглашал Чонгука к себе домой; это нормально. Тэхен чувствует почти нелепый страх расстаться с ним сегодня вечером — его переполняет некий ужас, который он не вполне может сформулировать в своей голове, но давящее напряжение от которого липким слоем ложится на сердце и кожу. Чонгук все так же смотрит вперед, и Тэхен ненавидит это всей душой. Он, блять, не за рулем сейчас, и Тэхен заслуживает, чтобы ему смотрели в чертовы глаза, но все, что он получает — профиль. Он видит, как вздувается чужая челюсть, и это зрелище столь знакомо, что он не знает, почему наблюдать его с каждым разом становится все хуже и хуже. — Джиу… — единственное слово, которое Чонгук произносит — так, будто оно означает все и вся. Тэхен крутится на сиденье, отстегивает ремень и заговаривает снова с большим воодушевлением, чем собирается — с большей надеждой: — Ну, она… — Нет, Тэ, — Чонгук прерывает его — отмахивается от него; глаза теперь мечутся на Тэхена — раз, второй, с нерешительными, ничтожными поворотами головы, — но в конце концов он беспомощно устремляет взгляд перед собой. Язык тычется в щеку, Тэхен наблюдает, как кожа и плоть от этого прикосновения растягиваются, и его собственная грудь растягивается тоже от нарастающего в нем разочарованного вздоха. Тэхен говорит бесспорно застенчиво — несоразмерно природе того диалога, который между ними происходит, — но он не может заставить себя быть твердым, не тогда, когда все еще уязвим и затоплен всем тем, что случилось этой ночью, хоть и не уверен, что когда-то сможет все переварить, сможет обработать это. Глаза чуть опускаются, оглядывая подлокотник между ними, а потом вдруг вскидываются вверх, и он спрашивает — глухо, мягко, но решительно и без запинки: — Можно хоть тебя поцеловать? Теперь Чонгук поворачивается к нему, поворачивается полностью; черты — сдержанные и непроницаемые за исключением глаз. Те блуждают по всему тэхенову лицу — такие быстрые и в то же время неуверенные, хотя глаза самого Тэхена непоколебимо смотрят на него. Он робок, но полон решимости, сердце бешено долбит. Чонгук раз за разом отвергал его просьбы о поцелуе, но теперь все ощущается иначе. И отказ поцеловать его сейчас тоже задел бы иначе — Тэхен знает, он уверен. Он моргает. Чонгук тоже моргает. Тэхен задерживает блядское дыхание, ждет, когда абсолютное, режущее слух «нет» моментально перерастет в чистую, тупую боль. Он готов — но в то же время нет, не может быть готовым; напряжение пронизывает до костей, и он вздыхает из-за этого молчания — из-за того, как Чонгук просто смотрит. Начинает отворачиваться — нет нужды слышать сам отказ, — рука уже почти на ручке, когда вдруг чужая — в его волосах. Тянет его ближе, через подлокотник, шепотом: — Иди сюда, — а потом закрывает глаза и губами касается его губ. Сердце Тэхена замирает, набирает сверхзвуковую скорость. Рука подлетает к чонгуковой шее, кончик большого пальца гладит угол челюсти, эти вечно вздувшиеся желваки. Голова наклоняется, и он растворяется в нем, размыкает для него губы, находит его язык своим. Его рот так легко распахивается — податливо, с готовностью, следуя беззвучной просьбе. Чонгук целует его не медленно, но и не быстро. Пальцы путаются в волосах, зарываются сильнее в пряди — держат его, цепкие, крепкие. Они стискивают грубо, но он целует нежно — настолько, насколько Чонгук способен, он пьет разочарование Тэхена своим ртом. Тэхен ощущает его дыхание, ощущает, как движутся его губы, как трется чужая щека о его, когда Чонгук склоняет голову под определенным углом — и не может поверить, что ему разрешают делать это теперь, что, хотя он просит, Чонгук не отвечает «нет». Он целует его глубоко, но коротко — невозможно, слишком коротко. Темп поцелуя замедляется, и Тэхен отстраняется. Он отстраняется — но несильно, все еще чувствует дыхание Чонгука на своих губах, приоткрывает дрожащие веки. Скользит взглядом по чужому лицу, впитывает каждую деталь. Глаза Чонгука тоже размыкаются, но медленней. Они смотрят теперь друг на друга, дышат одним воздухом. Останавливаются. Рука Тэхена падает на его плечо, сползает к предплечью, но рука Чонгука остается там же, в волосах — и вдруг с такой силой в них вцепляется. С такой силой, но его губы припечатываются к тэхеновым еще сильнее — Чонгук жмурится, снова тянет его ближе. Он целует его, не размыкая рта, вжимается в него губами, всем. Пальцы Тэхена стискивают его локоть, глаза распахиваются, а потом плотно смыкаются — но не раньше, чем замечают, как морщится лоб Чонгука, как хмурятся его брови. Чонгук целует его почти больно. Он приоткрывает рот, подается к нему всем телом, тянет к себе за волосы. Вдыхает его, а потом полноценно целует, сплетая их языки; губы цветком раскрываются навстречу друг другу. Они движутся теперь быстрее, торопливее — наклоняют головы, сталкиваются ртами всеми возможными способами. Какая-то потаенная страсть — тоскливо-отчаянная, — практически поглощает Чонгука; то, как он хватается за него, как его язык движется между их ртами, а его рот — поверх тэхенова рта, и Тэхен всецело отвечает ему взаимностью. Сердце в груди сходит с ума, когда Чонгук берет его так — берет все, что Тэхен так охотно ему предлагает. Его губы мягкие, настолько, что это нечестно, но поцелуй не мягкий, больше нет. Он изголодавшийся и ненасытный, жадный, хотя они так много целовались за сегодняшнюю ночь — целовались больше, чем Тэхен за всю свою жизнь, и все равно этого почему-то недостаточно. Он не может представить себе, что когда-то станет достаточно — не с тем, как его кровь бурлит, как течет иначе. Он вжимается в Чонгука жаждущим, голодным ртом, это так восхитительно вкусно, и есть что-то природное, вшитое под кожу в том, как они сливаются, срастаются губами. Поцелуй замедляется. Они замедляются, но не останавливаются. Желание Тэхена — желание, которое каким-то образом всегда пробуждается от касания Чонгука, переходит в наслаждение. Он упивается тем, как их губы на какую-то долю секунды разъединяются, а потом снова встречаются, потому что вместе с этим ощущает некое дразнящее, жестокое чувство, которое порождает в нем страх — страх, что это слишком хорошо, чтобы продлиться долго, страх, что Чонгук не сможет быть таким всегда. То, с какой жесткой силой его пальцы цепляются в волосы, пугающе похоже на прощание. Тэхен изливает свою нужду в том, чтобы это стало началом, а не концом, в том, как его целует. Чонгук на вкус так отчетливо похож на самого себя. Поцелуй замедляется, а потом, наконец, прекращается. Их губы разъединяются, пальцы Чонгука в его волосах ослабляют хватку. В этот раз Чонгук открывает глаза и смотрит на подлокотник между ними — не в лицо Тэхену, как тот тщетно умоляет про себя. В последний раз прижимается к нему губами — на миг, чересчур короткий, чтобы Тэхен успел ответить. Это не чмок, но и не вполне поцелуй. А потом его пальцы полностью исчезают, отпуская — ладонь сползает к шее, на запястье, отрывается от тела полностью, и он садится прямо, вдавливается спиной в сиденье, резко выдыхает. Тело Тэхена еще какое-то время наклонено к нему — он ждет, сам не знает, чего. Чонгук не смотрит на него. — Тогда… — Тэхен колеблется, ладонь снова ложится на ручку. — Еще увидимся? Чонгук не смотрит на него. Позволяет этому вопросу со сквозящей в нем надеждой повисеть между ними какую-то пару секунд. Языком облизывает губы. Кивает. Но не смотрит на него. Тэхен больше ничего не говорит — открывает дверь машины и оглядывается на него через плечо. Не произносит слов прощания — потому что не хочет. Плетется к дому, останавливается у двери, поворачивает голову к машине в самый последний раз, а потом заходит внутрь и видит спящую на диване без одеяла сестру. Чонгук не смотрит на него. Он не смотрит на него до тех пор, пока не слышит, как захлопывается дверь, а потом поворачивается к ней всем телом; глаза прилипают к двери — так, словно он каким-то образом сможет увидеть сквозь нее. Пальцы обхватывают руль и стискивают так же крепко, как до этого — тэхеновы волосы. Он выдыхает, глубоко и рвано, прижимается лбом к рулю и остается в таком положении какое-то время, уставившись на свои колени. А потом едет к дому Юнги.

***

— Чонгук, — он слышит голос своей сестры, пока втирает полотенце в волосы, высушивая их, насколько может, чтобы не накапать в ее комнате. Опускает полотенце, смотрит на нее — она медленно садится на кровати. Сейчас шесть вечера, она только проснулась, но это для нее нормально — все в порядке: пока у нее есть желание просыпаться, он примет что угодно. — Привет, — отвечает приглушенно — голос сам по себе становится тихим всякий раз, как он видит ее такой. Она поднимает кулаки, трет ими глаза, словно они могут убрать темные круги, проступающие на бледной коже. — Прости, что воспользовался твоей ванной — у меня в душе кран сломался. Уголки ее губ ласково изгибаются, она сонно опирается кистями о матрас и садится, поджав ноги. — Все в порядке, — и, услышав свой собственный голос, прокашливается. Он кивает, разворачивается, чтобы уйти, но ее голос его останавливает: — Чонгук, — окликает почти робко; это не похоже на нее, но он приписывает этот факт тому, что она только что пришла в себя. — Я тут говорила с Каем… Плечи и спина Чонгука заметно напрягаются от тяжести этого простого заявления — он поворачивается боком, обращает на нее глаза. Изо всех сил старается не сощуриться, но это выходит автоматически при упоминании этого имени, особенно — из уст его собственной сестры. — Зачем? — спрашивает, голос невольно становится требовательным. — Зачем ты говорила с блядским Каем? Кло Ын выжидает с секунду — лишь моргает, пока не замечает, как его плечи пусть слегка, но расслабляются. — Он сам мне позвонил, — она сохраняет свою речь исключительно информативной и лишенной каких-либо эмоций, хотя на кончике языка слышно какое-то опасливое, нетипичное для нее колебание: — Извиняется за поведение брата. Чонгук облизывает губы, глаза внимательно сканируют сестру. — Извинения приняты, — кивает — начинает разворачиваться, желая закончить на этом разговор. Но голос Кло за его спиной раздается громко и четко: — Сухо рассказал ему, Чонгук, — она делает паузу, наблюдая, как недавнее напряжение в мышцах его спины так явно и внезапно возвращается. В этот раз он не поворачивается к ней — стоит лицом к двери. — Он рассказал ему о том, что случилось. Теперь он разворачивается — разворачивается всем телом, складывает руки на груди; вода стекает струей. Глаза становятся жестче, голос вдруг едкий, но не в отношении нее — не к Кло: — И что же конкретно, — язык тычется в в щеку, — Сухо рассказал? Она замирает. — Что ты защищал Ким Тэхена, — заявляет. Проговаривает это просто, но на ее губах слишком много всего, что осталось неозвученным. Чонгук пожимает плечами. — Технически, — подчеркивает; не сводит с нее глаз, старается ни на секунду их не отводить — едва моргает, потому что знает ее: стоит ему метнуть взгляд в угол комнаты, как она нечто столь ничтожное и тривиальное истолкует как слабость. Больше ничего не говорит. Но Кло ерзает на кровати. Теперь она проснулась окончательно — встает, босая, как и он, в платье, в котором была прошлой ночью в Озоне. Ее руки тоже складываются на груди, глаза возвращают его же взгляд — твердый, выразительный: — Зачем тебе драться с братом Кая из-за чертова Кима, Чонгук? Чонгук склоняет голову и делает то, что получается у него лучше всего — отвечает на атаку атакой. — Забавно слышать это от тебя. Кло цокает языком. — Будет еще забавнее, когда до ушей людей дойдет, — выпаливает, а потом добавляет — так медленно, выделяя каждый слог, придавая своим словам максимальную значимость: — Если об этом говорит Кай, то все говорят. Руки Чонгука опускаются, падают по швам, обнажая грудь. — Он вляпался из-за твоего гребаного Намджуна, ясно? — отвечает резко — и жалеет об этом; приправляет голос кажущейся мягкостью, невозмутимостью, за счет которой привык выживать, но которую так трудно в последнее время стало демонстрировать: — Он этого не заслужил. Первичная реакция его сестры — насмешка. Глаза закатываются под веки, делают полноценный оборот, а потом — потухшие, скучающие — возвращаются к нему. — С каких пор тебя волнует, заслуживает какой-то там официант взбучки или нет? Чонгук осторожен. Он ненавидит то, как много ему приходится думать перед тем, как что-то сказать: он к такому не склонен. — Ты ведь сама этого хотела, разве нет? — переминаясь с ноги на ногу. — Я, — выделяет, — не ты. Ты ничего Намджуну не должен, — ее глаза скользят по нему с вызовом, а потом она стискивает зубы. — И я бы не полезла драться. Чонгук снова пожимает плечами. — Я его сперва предупредил, он вел себя неуважительно, — он говорит так, будто это оправдывает, что он чуть не проломил ему череп трубой. — Сухо, — выговаривает медленно, дергает бровями; губы тянутся в стороны, образуя какую-то раздраженную, полную чрезмерной, тестостероновой самоуверенности ухмылку, — должен знать свое ебаное место. Кло Ын проглатывает какой-то конкретный ответ, осторожничает: — Окей, — отзывается теперь вдумчиво, согласно кивает. — Но это, блин, работа Кая — указывать ему на его место. Не твоя. — В глазах что-то вспыхивает, она чуть трясет головой. — И не из-за Ким Тэхена. Чонгук испускает прерывистый вздох — чуть ли не смешок. — Он повел себя как последний уебан, — разводит руками. — Я бы снова так сделал, — особенно, думает он, из-за Ким Тэхена. Снова разворачивается — потому что разговор окончен (во всяком случае, с его стороны) и потому что не хочет, чтобы Кло Ын допытывалась, задавала новые вопросы. — Чонгук, — она снова его останавливает. В ее голосе вдруг возникает нечто новое — какая-то неуверенная острота, почти суровость. Ей не нужно, чтобы он строил из себя альфа-самца — да и ему не нужно, в этой комнате нет никого, кому что-то пришлось бы доказывать. — Если Кай станет об этом болтать… — тон чуть замедляется, звучит опасливее. Она высовывает кончик языка от напряжения и нерешительности, и Чонгука беспокоит то, насколько это не похоже на нее, как много в этом скрытого, подавляемого волнения: — …это может дойти до нашего отца, — выдыхает наконец. Чонгук с секунду смотрит ей в глаза, а затем делает то, чего пообещал себе не делать: отводит взгляд. Утыкает его в какое-то искусственное растение в ее комнате — и диву дается, как даже оно, сделанное из пластика, выглядит так, словно умирает в этом доме, свесив листья. Он не знает, что на это ответить; ненавидит то, как сестра говорит с таким участливым подтекстом, что ему приходится подавлять порыв повести себя как мудак — потому что с ней это будет контрпродуктивно, — так что сглатывает колкость. — Ладно, — отвечает наконец, и, возможно, это вообще ничего не значит. Разворачивается и идет к двери. — Я искренне надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Чонгук, — бормочет она ему в спину, и Чонгук от этого почти что вздрагивает. Он покидает ее комнату со слишком большим скопищем мыслей, что роятся в голове — слишком большим и слишком ошеломляющим для него, — открывает дверь в свою комнату и обнаруживает свою девушку развалившейся на его кровати — так, словно здесь ей самое место: на боку, подперев голову одной рукой, а второй пролистывая ленту в телефоне. Ей повезло, что его горничная сменила простыни. Ее глаза даже не смещаются на него, когда он закрывает за собою дверь. Он проходит в комнату и, когда оказывается ближе, она вскидывает взгляд, моргает в ожидании того, что он подойдет, но он останавливается у подножия кровати, не достигая ее. — Что ты здесь делаешь? — он скрещивает руки на груди. Она хлопает ресницами куда медленнее, чем нужно. — Впустила себя сама, раз уж ты меня не приглашаешь, — пожимает плечами, и, поскольку у нее на платье нет карманов, ведет пальцами вдоль груди и засовывает их — лениво, намекающе — в ткань лифчика; ухоженной, наманикюренной рукой вынимает то, за чем тянулась. — Ты сам дал мне ключ. Чонгук выдыхает — выходит почти с издевкой, — разворачивается и обходит шкаф. Он явно не в том сейчас настроении, чтобы она валялась в его постели — только не с теми мыслями, которые копошатся в его голове, вытесняя все остальное, после того, как сестра так откровенно его в них обвинила. Ее глаза следуют за ним, когда он подставляет ей спину, скользят по его коже. Она чуть выпрямляется на кровати, упирает в нее руку, чтобы приподняться. Глаза сужаются, липко сканируют все его тело. Ее голос настолько бесцветный, что это явно фальшь. — У тебя отметины на спине, — объявляет. — Что? — он разворачивается, прячет спину от ее взгляда. — Ты трахал кого-то в такой позе, что позволил трогать свою гребаную спину, — теперь она почти цедит, закипая — садится на коленях на кровати и выставляет руки перед собой. Чонгук ничего не говорит — качает головой, подходит к корзине для белья и бросает в нее полотенце, которым вытирал голову. Это ошибка, потому что дает ей возможность увидеть его спину с другого ракурса; ее глаза впиваются в его кожу — почти выжигают тем, как откровенно она пялится. — Пусть эта сучка сделает что-то со своим маникюром. Это ошибка, потому что дает ей шанс обхватить его запястье, когда он возвращается — она тянет его к себе, заставляя встать перед ней, и пусть он намного выше, стоя во весь рост перед кроватью, чем она, сидящая на коленях, сила ее свирепого взгляда делает ее внушительной. — Кто она? Чонгук молчит, и она не ждет: — Ну? — склоняет голову, выплевывает злобно: — Ты смотрел в ее сраные глаза? Он ничего не отвечает — снова, потому что, да, он смотрел в глаза Тэхена, пока трахал его — прямо на этой кровати, где сейчас на коленях сидит она; смотрел, пока кончал, и пока Тэхен оставлял эти отметины на его спине, и не потому, что его ногти острые как у Джулии, а потому, что вцепился в Чонгука так сильно, что оставил отпечаток. Ее собственные ногти теперь вонзаются в кожу его запястья, пытаются привлечь его внимание: — Кто она, Чонгук?! Они никогда этого не делают — никогда не говорят о тех других, с кем трахаются, пока это часть игры, часть сделки «кто склеит первым». Они никогда не пытаются ранить друг друга. А Чонгук знает — знает, что правда об этом ранит ее: то, что он не просто трахнул кого-то на этой кровати, но что трахнул парня — парня, с которым спал снова и снова, и с которым хочет спать еще и еще. Парня, из-за которого получил трубой по голове, кто залечивал его рану, кто целовал его, кого он — Чонгук — целовал. Я искренне надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Чонгук. Он не знает. Он, блять, не имеет ни малейшего понятия о том, что он делает, почему он это делает — что, по его мнению, должно случиться. Ничего больше не может случиться — все, что могло произойти между ними, уже произошло, и даже сверх того, и даже чересчур. Так не может быть — так не должно быть. Если Джулия узнает, если его отец узнает, труба по голове покажется оргазмом в сравнении с тем, через что ему придется пройти. Через что Тэхену придется пройти. Блять. Блять-блять-блять. У него в ушах звенит, а Джулия все продолжает: — Почему ты не трахаешь меня с тех пор, как… Его голос разносится эхом, царапает перепонки: — Прекрати, блять, болтать! — выходит нечто среднее между криком и шипением — он стискивает зубы, пытаясь себя заткнуть, ошалело смотрит на нее — изучает ее глаза, ее лицо, наблюдает за тем, как ее губы поджимаются, и как она смотрит на него в ответ, осмелевшая и взбешенная. — Да что ты? — елейным голосом, отпуская его запястья и отползая, прижимаясь локтями к кровати и скользя по ней всем телом, пока позвоночник не выгибается над простынями. Ее глаза ни на секунду не сходят с его — моргают, зазывают; она медленно, дразняще упирает в матрас одну ступню, а потом вторую, ставит их достаточно далеко друг от друга, чтобы Чонгук прекрасно мог видеть то, что между ними. Она раздвигает для него ноги, бросает ему вызов, пытается соблазнить, а он продолжает буравить ее глаза: — Тогда брось это полотенце и трахни меня — может, тогда прекращу. Три дня. Прошло три дня с тех пор, как Чонгук имел на этой кровати Тэхена; отметины на его спине все еще там в качестве доказательства. Три дня с тех пор, как сам Тэхен раздвигал для него свои ноги — как Чонгук трахал его, целовал его, позволял, блять, себя обнимать и игрался с его волосами. На этой самой кровати. А теперь на ней Джулия — лежит, широко разведя колени в стороны. — Сдвинь ноги, — говорит ей Чонгук, все так же неотрывно глядя ей в глаза — и ловит себя на мысли, что это просто: в нем нет ни капли искушения опустить взгляд, прикоснуться к ней. — Я не в настроении. Она фыркает, приподнимаясь на локтях, плотно смыкает колени. — А когда ты вообще в последний раз был в настроении, Чонгук? — смещается, снова садясь, складывает руки перед собой. Он не отвечает — лишь отводит взгляд; уже собирается шагнуть обратно к шкафу, как вдруг она скользит руками по нему — от груди к шее, смыкает там ладони и удерживает. — Хочешь, я встану на четвереньки… — это вопрос: искренний, если он скажет «да», и атакующий, с вызовом, если — «нет»: — …и позволю трахнуть себя в попку? — Ее глаза изучают его лицо, пробегают по нему с каким-то зарождающимся отчаянием, из-за которого в его груди и животе зловеще набухает чувство вины. Ее язык нервно скользит вдоль губ, и вот она постепенно теряет свой глянцевый лоск, отдает себя в руки тревоги. — Я же знаю, тебе это нравится… — Я сказал тебе заткнуться, — он произносит это мягко — прося об одолжении для них обоих; отнимает от себя ее ладонь тыльной стороной своей. Все ее лицо вытягивается, становится осунувшимся, каждая черта теряет свой эластичный, защитный фасад холодной непристойности и перетекает в самую большую его слабость. Ее лицо становится искренним, и он отводит глаза. Она тихо заговаривает: — Можно хоть тебя поцеловать? Вопрос звучит знакомо — ох, как же знакомо. И как же иначе он слетел с его губ; иронично, что, когда это произносит Джулия, все, о чем он может думать — это о том, как хочет снова поцеловать его. Чонгук качает головой; он ощущает на губах ее дыхание, когда она стоит на коленях, и поэтому отстраняется, отступает на шаг. — Не сейчас, Джулс. Он не видит ее глаз, когда она садится на икры, обхватывая себя руками словно в попытке отгородиться. Но он слышит ее голос, когда скидывает полотенце и натягивает нижнее белье. Ее голос такой безжизненный, что Сын Джулию в нем почти не узнать. Она боится уязвимости так же, как и он, но та прокрадывается в ее тон, когда она спрашивает: — Что не так? — Ничего, — Чонгук выдыхает сквозь зубы, натягивает пару темных джинс. Он одевается, стоя лицом к шкафу, пока у него не остается больше повода смотреть в сторону — и лишь тогда поворачивается к ней лицом. Она выглядит миниатюрнее обычного, сидя на лодыжках, спина некрасиво сгорблена. У нее всегда осанка леди, плечи расправлены, но сейчас они поникли. Она перехватывает его взгляд, облизывает губы, говорит ему: — Я люблю тебя, Чонгук. И он делает шаг к ней, проводит кончиком большого пальца по ее щеке — коротко, на какое-то мгновение, но она почти сразу же льнет к его руке. — Я тебя тоже люблю, — шепотом. Она выжидает паузу, моргает. Снова пытается: — Я в тебя влюблена. Чонгук улыбается — потому что ему больше ничего не остается. Снова касается ее щеки, накрывает ладонью. — Я сказал Юнги, что встречусь с ним в семь, — оглаживает пальцем нежную кожу ее лица. — Присоединяйся. А потом роняет руку, отходит, чтобы убрать и второе полотенце, и вымученная улыбка сползает с его лица.

***

— Эй, Тэ, можешь передать? — просит Чимин, стоя перед зеркалом — поправляя свои на данный момент окрашенные в розовый волосы и прикидывая, на какую сторону лучше зачесать челку в эту ночь. Вытягивает одну руку за спиной, поднимает указательный палец и машет запястьем в сторону банки с чем-то внутри, брошенной на диван рядом с подлокотником, на который Тэхен опирается. Тэхен слышит бормотание, но не вполне его улавливает — голова опущена, экран телефона ярко сияет ему в лицо при тусклом свете озоновской подсобки, внимание целиком сосредоточено на телефоне. Он печатает большими пальцами сообщение сестре — ничего конкретного, просто проверяя, есть ли доступ не только к вай-фаю, но и к мессенджерам. Когда оно доходит, закрывает вкладку и заходит на открытую Инстаграм-страницу Сын Джулии, но ее последнее загруженное фото — из Парижа, и за последние двадцать четыре часа она не выложила ни одной истории. Вчера была одна — коктейли на какой-то террасе на крыше, на самом краю на фоне заката, — но на этом все. Коктейлей было четыре, а не два — вряд ли это было свидание. За день до этого она выложила селфи в зеркале с пакетом от Gucci. Обе сторис он просмотрел с телефона сестры. Глаза Богома мечутся к нему; он стоит, подперев собою дверь, а когда понимает, что просьба Чимина в одно ухо Тэхену влетает, а из другого вылетает, отталкивается от двери, хватает банку и вкладывает ту в протянутую руку Чимина, которая автоматически ее сжимает. — Спасибки, Тэ… ой, в смысле, хён, — Чимин поначалу поворачивает только голову, благодарно кивая, а потом, когда видит рядом с собой Богома, сильнее разворачивает корпус. — Эй, Тэхен! — окликает, распыляя какое-то средство на волосы. Когда тот отвечает одним только мычанием — проверяет, до сих пор ли страница Кло Ын закрыта, — Чимин швыряет в него банку, и она отскакивает от тэхенова плеча и падает на пол. — Ай! — Тэхен на краткий, но выразительный миг стреляет в него взглядом. — Какого хрена это было, Чимин-а? — обиженно тянет, но уже через секунду его глаза снова возвращаются к устройству в руке, а Чимин складывает руки на груди, не сводя с него взгляда, потому что Тэхен попросту не из тех, кто будет вот так зомбировать свой телефон. Какое-то время у него был приличный мобильник — оплаченный деньгами от наркотиков Намджуна, — но Тэхен никогда не проявлял особого интереса к тому, что предлагает магазин мобильных приложений. — Ты в порядке? — уточняет Чимин, наклоняя голову и подходя ближе — пытаясь разглядеть, что там может быть настолько захватывающим, что Тэхен стал бы игнорировать его. — Ты даже для обычного себя слишком потерянный. Тэхен большим пальцем жмет на кнопку сбоку, блокируя устройство, украдкой сует в карман толстовки вместе с рукой и обхватывает пальцами — на случай, если завибрирует. — Да, все нормально, — тянет губы в стороны, глядя на Чимина, коленка то и дело подпрыгивает вверх и вниз. Ничего не нормально. Прошло пять дней с тех пор, как он видел Чонгука в последний раз. Он не считает — просто знает. За эти пять дней нога Чонгука не ступала ни в Озон, ни в Руж — во всяком случае, пока там был Тэхен. От этого у него странный привкус во рту — какое-то непонятное ощущение в желудке, — и, если бы он попытался определить его точно, то назвал бы это тревогой. Ему тревожно — постоянно. Когда он в Руже, то и дело вертит головой как сурикат и встает столбом. Стоит новому посетителю зайти, как его глаза моментально приклеиваются к нему, но каждый раз это не Чонгук. Так же он цепляется и за телефон — на случай, если он ему снова напишет; потому что текстом проще — может, Чонгук хоть на это сподобится. Но он не пишет. Ладонь Тэхена стискивает устройство. Все в порядке, обещает себе. Он пропал на неделю, когда у них случился первый секс — а потом, когда снова появился, стало легче. Он активней дрыгает коленкой. Ждать в прошлый раз было проще — намного. Не было этого непонятного, тревожащего страха, от которого одни и те же мысли то и дело прокручиваются в голове как заевшая пластинка, зубы кусают рот, ноги ходят ходуном, не находя себе места, а желудок ощущается пустым, пока он тратит слишком много времени на размышления об этом. Это странно. Это безумно похоже на то, как когда взял и ушел Намджун — нескончаемое «почему» и «до каких пор». Чимин делает несколько шагов к нему, когда Тэхен роняет голову, смотрит на свои колени. Крошечные пальцы легонько постукивают его под подбородком — раз, второй. Он поднимает глаза, повинуясь их ласковому указанию, взгляд сталкивается с чиминовым. — Точно? — Чимин робко уточняет; в его тоне мелькает забота, и Тэхен, должно быть, в самом деле с виду не в себе, раз Чимин выказывает беспокойство. — Угу, — Тэхен кивает, снова силится улыбнуться, и в том, как он тянет губы в этот раз, есть что-то всамделишно искреннее, вызванное неким проблеском привязанности. К Чимину, к Джиу и ко всем, кто всегда был сильнее него. — Ладно, Тэхен-и, — соглашается Чимин — пытается щелкнуть его по носу, но Тэхен ловко уворачивается. — Первый напиток за мой счет, оке? Тэхен обнажает зубы, оживляется. — Любой, какой захочу? — Любой, какой захочешь — только скажи Бэку, он у нас сегодня за баром. Я танцую, — Чимин отходит, отворачивается. — Все, ребята, мне пора. Ты остаешься или уходишь? Тэхен поднимается на ноги. — Думаю, лучше получить халявную выпивку сейчас, пока ты очень удобненько не забыл. Чимин невинно улыбается через плечо, открывая дверь. — Не понимаю, о чем ты, — пожимает плечами, рука ложится на косяк. — Увидимся, когда закончу, — и выходит, оставляя дверь для них открытой. Тэхен качает головой; улыбка остается на его лице, хотя становится слабее. Он тоже шагает к двери, но та смещается — почти закрывается, но не полностью. Перед ним вырастает Богом. — Тэ, — и когда глаза Тэхена оказываются на нем, замолкает и сглатывает. — Ты… эм… ты уверен, что все в порядке? Тэхен издает смешок, пожимает плечами. — Ну да, а с чего мне быть не в порядке? Я просто отвлекся, а потом… — Это из-за него? — Богом перебивает. Тэхен делает паузу, глядя ему в глаза, качает головой. — Нет. Нет, херня это все. — Делает шаг вперед. — Может, пойдем уже танцевать? Богом тоже делает шаг — выставляет перед собой ладони чуть ли не в защитном жесте, но никак Тэхена не касается. — Послушай, — давит вздох. — Я знаю, ты чувствуешь, что не можешь поговорить об этом с Чимином, я и сам сталкивался с… — мешкает, поджимает губы, — с осуждением по этому поводу. — Глаза Тэхена снова скользят по всему его лицу, и он продолжает: — Но если тебе когда-то… если тебе нужно будет просто об этом поговорить — не держи в себе, ладно? — Раскидывает руки в стороны. — Я-то уже худшее из этого повидал. Тэхен внимательно изучает его, взглядом исследует добродушное, открытое лицо — и, возможно, Богом действительно Мажорвиллю не подходит. Ведет языком по нижней губе, кивает. — Ладно. Может, как-нибудь. — Никогда, думает он, отступая на шаг — позволяя Богому отойти от двери. — А теперь мы можем пойти танцевать? — повторяет; в этот раз Богом кивает, и они уходят. Лгать — легко. Хотя Тэхен на деле не танцует, нет — он подходит к барной стойке, заказывает двойную водку в качестве бесплатного напитка (даже притом, что обычно чистый алкоголь не пьет) и приклеивает взгляд к вип-комнате. Все на месте; Хосок болтает с какой-то девушкой, нога вальяжно закинута на коленку Мина. Сам Юнги сидит плечом к плечу с Кло Ын; та уткнулась в экран и, блять, раз она так любит свой телефон, может, свою долбаную страницу в Инстаграме откроет? Сокджина нет, но он приходит через час или около того с момента, как Тэхен сверлит взглядом их столик, и Кло резко забывает про свой телефон. Джулия тоже там, в основном общается с какой-то девушкой, поразительно похожей на нее — одеждой, макияжем и прической. Все на месте, кроме Чона Чонгука. Тэхен слишком увлечен своим пристальным и откровенным наблюдением, так что едва замечает, когда кто-то задевает его плечом, протягивая руку к барной стойке и обхватывая пальцами яркий напиток. Тэхен хочет отойти, освободить место, быть хорошим членом общества, но не удосуживается толком взглянуть на человека — до тех пор, пока тот не заговаривает: — Ким Тэхен, верно? — этот человек — мужчина — посасывает соломинку, и внимание Тэхена переключается на него с тревожной быстротой, хотя он по-прежнему слегка раздражен. — Да, — кричит в ответ, кивая — на данном этапе уже не заботясь о том, сколько людей знают его лишь из-за фамилии, — но потом на короткий миг поглядывает на него, и ровно перед тем, как ему удается вернуться к своей изначальной области изучения, глаза выхватывают на шее тату. Взгляд Тэхена примерзает к незнакомцу, смещается к его лицу — он пытается хоть как-то распознать его, но безуспешно. Это и необязательно, потому что едва этот парень видит, как тэхеновы глаза расширяются, кривит губы в жестокой ухмылке и представляется: — Будем знакомы, — мимолетно трогает его за талию, прежде чем отстраниться. — Я — Кай. — Тэхен смаргивает. Кай… но Каю ведь запрещен вход в Озон. Хотя Каю было бы наплевать. Правда он тот, за кого себя выдает, или нет, его глаза сканируют Тэхена с пристальностью, от которой его сердце начинает трепетать — особенно, когда он замечает характерную татуировку, изгибающуюся при малейшем движении его шеи. Губы тянутся в последний раз, а Тэхен все это время просто пялится. — Еще увидимся, — последние его слова зловеще раздаются у Тэхена в ушах.

***

На утро шестого дня Чонгук получает первое сообщение. Юнги, Хосок и сам он — внутри; солнце в это время суток палит вовсю, и они не могут позволить себе подставить ему свою кожу. Чонгук лежит на кожаном диване: тот неприятно елозит о кожу при движениях, но ему слишком лень подойти к ним, так что придется стоять на своем. Они прикололи к стене пачку фунтов стерлингов, которые Юнги недавно выиграл в ночь покера, и денежный взнос от Хосока; у каждого в руках по паре дротиков. Кто наберет наибольшую сумму — получит все. Чонгук не следит за игрой — слишком увлечен разнообразием рыб, плавающих в подсвеченном аквариуме размером со стену, который разделяет комнату, где они сидят, на две. Ким Джиу, похоже, хорошо о нем заботится — даже притом, что декорации и фауна внутри, наверное, стоят столько же, сколько ее дом. — Знаешь… — заговаривает вдруг Юнги, прицеливаясь и сосредоточенно высунув язык. — Кай спрашивал меня про Джулию в ночь покера, — он бросает и забивает десятифунтовую банкноту — хмуро кривит рот, глядя на цифру под заостренным краем дротика. Глаза Чонгука отлипают от огромного аквариума и смещаются на Юнги, который в данный момент стоит к нему спиной и наблюдает за Хосоком — тот, в свою очередь, подходит ближе, широко расставляет ноги и поднимает руку для прицеливания. Глаза Чонгука сужаются, голос против его воли становится снисходительным: — И что он сказал? Юнги поворачивает только шею, обращает к нему лицо. — Спрашивает, скоро ли она освободится. Чонгук фыркает — слова уже вертятся на языке, — как вдруг его телефон, лежащий перед ним на стеклянном столике, вибрирует и загорается, и взгляд инстинктивно падает на него. Он открывает рот, чтобы ответить Юнги, но, едва глаза выхватывают имя на экране, снова закрывает. Закусывает губы, судорожно размышляет. Над его головой раздаются голоса, но его глаза остаются прикованы к экрану — тот выключается, а затем загорается снова из-за иконки iMessages и полученного сообщения; оно взывает к нему, кричит на него, и он не может устоять — рука тянется вперед. — А, — Хосок склоняет голову, наблюдая за тем, как Юнги выставляет одну ногу вперед и целится, как рука дергается взад-вперед: он прикидывает бросок. — Его теперь статус чьих-то отношений волнует? — он шутит; ирония настолько ощутима, что слетает с губ и просачивается в уши Юнги. Следующие слова он рычит: — Неплохо так продвинулся — раньше его не парило даже то, что кто-то в отключке. Тэ куда ты пропал? Юнги бросает дротик и почти попадает в полтинник вместо двадцатки. — Он продает рогипнол, — глаза закатываются и падают на Хосока, — а не использует. Чонгук нажимает на экран, но, едва появляется клавиатура, как пальцы бестолково зависают над буквами, и он не печатает ничего — блокирует экран и прижимает кулак ко рту. — Ну и чем, блять, это лучше? — Хосок щурится, полностью разворачивается к Юнги и складывает руки на груди. — Ему, наверно, и не нужно — пригрозил своим девочкам, что лишит их работы, если не будут иногда ему отсасывать, да и всё. Когда ты перестанешь тусоваться с этим сученышем? Юнги выставляет локоть, поднимает руку и, сжав ее в кулак, рассматривает свои ногти. — Это называется налаживать связи, — заявляет скучающим тоном, хотя Хосок достаточно неплохо знает, что означает его безразличие: ему дискомфортно. Хосок хмыкает — отклоняет корпус, оставаясь близко к другу. Подбрасывает дротик в воздухе — тот вращается, — подхватывает и отправляет его прямиком в стофунтовую банкноту. — Да в жопу такие связи, — снова поворачивается к Юнги; во взгляде — явная насмешка, в которой кроется беспокойство. — Это называется «на шаг ближе к героину». Если Кай станет об этом болтать, твердит разум Чонгука, это может дойти до нашего отца. Он тянет пальцем по экрану вправо, удаляя уведомление, жмет на кнопку блокировки и кладет телефон обратно на стол, в этот раз — экраном вниз. Скидывает ноги на пол и встает. Забирает из пальцев Юнги последний дротик, смотрит ему в глаза. — Джулия не свободна. А вообще, раз Каю так нравится снимать подобное, скажи ему, что у нас скоро выйдет серия порно, может подписаться. — Он подается корпусом вперед. — Если я сейчас собью больше, чем вы оба за три ваших хода, ты отдашь мне свою последнюю покупку, — он поворачивает голову, видит, как Юнги кивает, и вонзает свой дротик прямо под последним Хосока.

***

Где-то спустя неделю он получает и другие сообщения. В этот раз солнце садится, и они дают себе позагорать на террасе Юнги. Джулия лежит рядом с ним, их шезлонги разделяет столик, на нем — коктейли и табакерка Юнги. Кло Ын раскладывает полотенце на самом краю и ложится, а Чонгук воображает, что даже такая спокойная поза вызвала бы у Тэхена тревогу. Он вспоминает, как Тэхен дрожал, когда залезал на край крыши отеля: Чонгук тогда обхватил его запястья, чтобы придать устойчивость. Голова Юнги покоится на плече Хосока, они оба в кипящем джакузи. Время от времени Хосок его встряхивает, чтобы убедиться, что Юнги не заснул, и между ними завязывается невнятный разговор — говорят лишь они вдвоем. Чонгук рассеянно прокручивает ленту соцсетей, опустив телефон на живот и едва обращая внимания на чужую болтовню. И ровно в этот момент в верхней части экрана всплывает уведомление. Имя ярко мерцает, заставляя его грудь вздыматься сильнее, чем нужно для простого вдоха, сбивая его дыхание. Тэ ты теперь собираешься меня игнорить? Чонгук прочитывает, быстро блокирует телефон и кладет на живот экраном вниз, накрывая руками. Тот вибрирует снова спустя несколько минут, и он обещает себе, что не станет смотреть. Решимость покидает его так быстро, что становится неловко даже в пределах собственного разума. Тэ я больше не буду тебя целовать понял? Чонгук снова блокирует телефон, прижимает к груди. Голова откидывается на шезлонг, глаза плотно смыкаются. И проблема, блядь, даже не в этом — не в том, что он поцеловал Тэхена, нет. Проблема в том, что Чонгук хочет поцеловать его снова, хочет снова увидеть его, трахнуть его, да, и это тоже, но не только — он просто хочет его увидеть. Он скучает по нему, и это смешно — а с каждым блядским сообщением скучает по нему еще сильнее. Но он не может допустить, чтобы Джулия подозревала — чтобы подозревали Кло и Юнги, — и чтобы Кай болтал. Он не может, потому что это Мажорвилль. Кло наверняка читает мысли — Кло наверняка читает его гребаные мысли, и, откровенно говоря, они настолько громкие, что он не удивился бы, если бы она действительно их слышала. Его разум кричит, да и плюс, они близнецы — может, у них какая-то нездоровая телепатия, — потому что именно в эту секунду она решает вовлечься в беседу: — Вы слышали, что Кай был в Озоне две ночи назад? — ее голос лениво доносится с края террасы, где она лежит, подтянув к себе одно колено; другая нога закинута сверху, она мягко ей покачивает. Телефон Чонгука снова вибрирует на груди, и из-за этого в ушах гудит. Кай в Озоне. Он явно поперся туда не ради музыки и не чтобы хорошо время провести — а с таким человеком, как он, совпадения случаются редко, если вообще случаются. Нет ни шанса, что Кай явился туда не с определенной целью, и Чонгуку не нравится не знать о его целях, раз уж он забрел на его, Чонгука, территорию. В его жизни сейчас слишком много Кая — слишком много. Его присутствие всегда заставляет Чонгука нервничать — это одна из тех немногих вещей, которые Чонгуку совершенно неподконтрольны, и он это ненавидит, пусть в настоящий момент и лежит рядом с тремя полосками его товара. В этот раз он держится еще меньше, прежде чем проверить телефон, и снова на нем высвечивается имя Тэхена. просто не избегай меня блин Он читает — читает и может представить себе, как Тэхен это говорит: наполовину зло, наполовину мягко, точно так же, как когда просил поцеловать его; представляет темные брови, сведенные вместе и образующие небольшую складку на его лбу. — Где-где он был?! — восклицает Хосок, чуть ли не оскорбившись. — И какого хера ему понадобилось в Озоне? Чонгук скорее слышит, чем видит, как она пожимает плечами. Ее солнцезащитные очки прикрывают почти все лицо, и он не может разобрать ее черты. Он выпрямляется на шезлонге, наклоняет корпус в сторону, опираясь на одно плечо. Снюхивает еще одну дорожку. — Узнайте, — говорит Чонгук, откидывая голову; голос звучит грубовато. Хосок поворачивается к нему. — Что? Чонгук прижимает палец к ноздре. — Юнги-хен или Кло, пусть кто-то из вас узнает, что он делал в Озоне. Чонгук хочет объяснить свое сердцебиение кокаином. Он поднимается на ноги — не может больше лежать; чувствует в себе энергию обежать весь Каннамгу — может, даже заскочить к Каю и лично спросить, какого хера он, блять, делал в Озоне. — А тебя почему на той неделе ни разу не было в Озоне? — интересуется позже Кло Ын, когда они одеваются, чтобы переместиться туда, а он отказывается ехать с ними. Ее глаза кажутся еще пытливее, еще невыносимее, когда его сердце бьется так — в ритме чистого, качественного кокаина; кокаина Кая, который дал ему Юнги. А Чонгук знает, что, если увидит Тэхена, если посмотрит в его лицо, а Тэхен попросит его не игнорировать, Чонгук сдастся. Если придет туда, если столкнется с ним, то сдастся. И что если Тэхен подойдет к нему — а Тэхен к нему подойдет, — Чонгук, наверное, блять, поцелует его или вытворит еще какую-то тупую, непростительную хрень в этом духе. Если Тэхен спросит — а он спросит, всегда спрашивает, и какого хера он такой смелый? Какого хера он такой глупый? Его мысли носятся наперегонки. Нужно, чтобы Тэхен к нему не приближался — чтобы больше никогда к нему не подошел. Чонгук ненавидит Кая, но он никогда не пробовал кокаин, который так же прочищал бы его голову. — Знаешь, что? — Чонгук склоняет голову; у него во рту — пустыня, ему нужно выпить тот розовый коктейль, который Хосок сделал в баре для Юнги. — Я поеду.

***

Она слегка похожа на него — Джиу. Она здесь, а значит, Тэхен дома; кто-то должен быть с Вуджином. Она слегка похожа на него: симпатичная, пусть и не красавица. Ее тело привлекло бы Чонгука какое-то время назад (он смог бы себя в этом убедить), одежда хорошо на ней сидит, пусть материал и сияет дешевизной даже с противоположной стороны зала, откуда он смотрит. Она поплотнее Джулии — наверное, не употребляет и половины той наркоты, которую принимает его девушка. Она стоит у бара — скорее всего, не может позволить себе забронировать столик; они с друзьями делят одну бутылку водки и сока на всех, и ему интересно, достаточно ли этого, чтобы она опьянела. Ни на кого из его компании такое количество алкоголя не подействовало бы — особенно, если мешать его с соком и пить маленькими глотками, чтобы растянуть на всю ночь и занять места за барной стойкой. — Чонгук, — окликает его собственная сестра — смыкает пальцы на его запястье, когда он поднимается со своего места в вип-комнате. Чонгук наклоняет к ней голову, обращает на нее глаза, отвечая на ее немую просьбу; его зрачки расширены, белки покраснели. Она произносит лишь это — только его имя, — но ее пальцы окольцовывают, вцепляются в кожу и кость в молчаливом осуждении и предупреждении: — Ты уже достаточно натворил. Чонгук стряхивает ее руку и выходит из вип-комнаты. Джулии здесь нет — ушла домой. И это замечательно, это просто идеально. Он идет в уборную, не особо заботясь о том, с кем столкнется. Он прекрасно знает, что слишком долго был под кайфом — и что поддерживает наркотическое опьянение алкоголем, который замедляет воздействие кокаина, надольше удерживает в крови. Он знает, что его тело не сможет долго оставаться в эйфории — уже начинает впадать в то самое состояние полунаслаждения и полупаники, которое рождает в нем самые ужасные, самые пугающие мысли. Он все еще под кайфом, ему все еще так хорошо — невероятно. Он не знает, из-за чего его сердце бьется так усиленно: из-за удовольствия, что разносится в крови и сгущается в конкретных местах, или из-за паники от непрошенных мыслей, от которых так легко отмахнуться одним шагом, а уже при следующем они полностью захватывают каждый нейрон в его мозгу. Он снюхивает с раковины — сворачивает трубочкой купюру, выравнивает ей дорожку порошка; Юнги слишком долго убеждал его с ним поделиться в прошлый раз, а у него нет времени на уговоры. Он не может тратить его на друзей. Поднимает пакетик, водит по нему зрачками, постукивает ногтем, примерно оценивая, сколько в нем дорожек. Глазам тяжело сфокусироваться, и он закатывает их, засовывает порошок в задний карман. После этого выходит из уборной. Прижимает руку к задней части шеи, мнет ее, ощущая, что голова вот-вот свалится с плеч, но он ее хотя бы чувствует. Зато он ничего не чувствует во рту — не знает, на месте ли еще его язык, но когда заговаривает, звук выходит, значит, все в порядке. Его язык на месте, за зубами, готовый сорваться с привязи, когда он направляется прямо к своей цели. Сперва он трогает ее за талию — совсем легко, — потом тут же отнимает ладонь; он лишь пытается привлечь ее внимание, но не стремится проявить неуважение, хотя, судя по тому, как она одета, как танцует, как ее глаза скользят по нему, едва она поворачивается, скривив губы, может быть, она неуважения и ждет. Он сомневается, что она, будучи Ким, когда-либо получала что-то еще. Ее улыбка чуть гаснет, глаза узнают. Она кланяется ему. — Чонгук-ним, — приветствует. — Не надо, — отвечает. Она старше его, он ничем этого не заслужил. Вряд ли она его слышит, так что он просто качает головой; заметно расслабляется, осторожно обхватывает пальцами ее локоть — посмотреть, отстранится или нет, — но она не отстраняется, так что он наклоняется и говорит ей на ухо: — Надеюсь, в доме Юнги с тобой обращаются лучше. Она пахнет не так, как Тэхен — больше духами, слаще, но есть нечто знакомое, что он улавливает даже в таком состоянии сознания, нечто такое, что источает гостеприимный запах резиденции Кимов: он слегка отдает бельем, и слегка — настоящими растениями. — Ну, это не так сложно, — отвечает ему так же на ухо, — разве нет? — ухмыляется ему, и он снова легонько кладет руку ей на талию. Она позволяет. — Наверное, — склоняет голову. — Но у Юнги еще похлеще свинарник. Она смеется. Ее зубы довольно белые, но не такие отбеленные, как у большинства здесь. От них не режет глаза при озоновских вспышках. — Я смирилась с бардаком, — она смыкает губы, и следующая ее улыбка выходит более потаенной; выглядит мило. — Видел бы ты моих братьев… В ее доме был легкий бардак всякий раз, как он был в гостях, он теперь вспоминает — но это был своего рода приятный, уютный бардак, совсем не похожий на идеально вылизанный порядок и сияющую чистоту в доме Чонгука. Он видел ее брата больше, чем она когда-либо узнает, и он не хочет об этом думать. Он видел каждый сантиметр его тела — и прикасался к каждому почти наверняка. Порой он видит его, когда закрывает глаза. Он не хочет об этом думать. Это тяжело; тяжело, когда она упоминает о нем, тяжело, когда ее губы тянутся в почти такой же квадратной улыбке, как его. Почти такой же, но этого мало. Это не его улыбка. Чонгук уже успел заслужить эту улыбку пару-тройку раз. Он предлагает ей потанцевать и надеется, что это даст ему повод не смотреть ей в лицо. — Почему я? — интересуется она, хоть и улыбаясь. Он пожимает плечами. — Я думал о тебе, — он лжет. Она соглашается, и он знает, что отчасти это из-за его имени и кошелька, который к нему прилагается, отчасти — из-за услуги, которую он ей оказал, и отчасти — потому что он в этом хорош, всегда был хорош. Он привлекателен и высокомерен достаточно, чтобы знать, как попросить, чтобы получить желаемое, у кого и когда. Она встает к нему спиной, и он кладет руки ей на бедра. Она первая к нему прижимается, и он позволяет. Жмурится, потому что огни Озона слишком слепящие, эпилептические. Жмурится, потому что думает, что, может, если не видеть, в голове будет меньше пульсировать — может, это сотрет факт его поступков. Он всем делает одолжение — одолжение, не иначе. Себе и ему, им обоим. Ни один из них не может допустить, чтобы ситуация обострилась сильнее; все и так уже слишком далеко зашло, и его гребаные сообщения — тому доказательство. Стойкость, которую Чонгуку нужно проявить, чтобы не ответить и не пойти трахнуть его, поцеловать его, а потом — поговорить с ним об их жизни, молодости и другой ублюдской теме, о которой он не может позволить себе думать, позволить ему обнимать себя, будто они играют в гребаных парня и девушку, или вытворить какую-то другую нелепую, сумасшедшую херню. Он прижимается губами к шее его сестры, когда чувствует, как ее движения становятся более двусмысленными, шепчет: — Сомневаюсь, что ты захочешь пойти ко мне. — Да уж, — она разворачивается в его объятиях, улыбается, дразняще дергает бровями: — Хочешь увидеть, как живут Кимы, Чон? Он побывал в каждой комнате ее дома кроме ее собственной. Он побывал даже в крохотной, размером метр на метр, комнатке под их лестницей, где они стирают белье. — Показывай дорогу, — его сердце бьется так часто из-за кокса.

***

Тэхен лежит на верхнем ярусе кровати, Вуджин крепко спит под ним. Его лицо освещает телефон, придавая ему почти потусторонний вид, большой палец зависает над малиновым кружком: у Джулии новая история, и он до смерти хочет ее посмотреть, но не хочет делать это со своего аккаунта. Однако сегодня очередь Джиу выйти в люди, а он понятия не имеет, когда она должна вернуться — может, утром. Он не уверен, что сможет заснуть, не просмотрев. Он уже трижды пытался убрать телефон и поспать, но когда вокруг темно, он начинает думать, беспокоиться. Он так часто ерзает в постели — куда больше, чем обычно. На левом боку ему неудобно, да и на правом тоже. И на животе. Вместо этого он смотрит видео. Ложится на спину, вставляет в ухо единственный работающий наушник и просто смотрит все подряд, все, что поможет отвлечься. Он не хочет знать, сколько бессмысленных роликов просмотрел за последние пару дней (потому что выпал из жизни и не отлипал от экрана), но все лучше, чем так зацикливаться на том факте, что Чонгук не ответил ни на одно долбаное сообщение. Ему нужно время, думает Тэхен. Это Чонгук, он не смирится так просто с тем, что они, мать вашу, натворили в ту ночь. Он так долго отказывался целовать Тэхена, а потом взял и поцеловал. Тэхен знает, что это пугающе — он тоже напуган, даже слишком, просто, блять, до чертиков. Если бы он только мог его увидеть. Он слышит, как открывается дверь, и приободряется: может, сегодня было скучно, и Джиу с друзьями вернулись, купили водки подешевле в магазине за углом, чтобы закончить вечер дома, и он может прокрасться вниз, стащить у них немного, притвориться, что флиртует, и заполучить ее телефон. Но если бы это были они, он бы уже услышал их голоса. Он не слышит; слышит лишь две пары шагов, звук падающего на стол ключа, а потом — скрип стула и столешницы. Громкую возню, дыхание, и, ох, с розоватым жаром, подступающим к ушам и шее, понимает, что она с мужчиной. Иногда это случается; иногда она приводит парней, и пока он в наушниках, а Вуджин спит, все окей, пускай. Но лишь один его наушник работает, потому что наушники — сраная туфта, поэтому он слышит, как они поднимаются по лестнице, в отчаянии затыкает уши подушкой и сжимает кулаки, ожидая в ужасе. Он уже тогда знал, что это будет еще одна бесконечно долгая ночь, но к такому он точно не был готов. Даже прикрывшись подушкой, он отчетливо слышит шелест ткани; то, как падают одежда и ремень, как падает чье-то тело на пружины древней кровати сестры. — Не буду врать, — говорит его сестра, задыхаясь, и ему хочется блевать, — я думала об этом раньше. Парень не отвечает, но раздается другой звук, и она из-за этого стонет. Тэхен сильнее вжимает в уши подушку. Приглушенные звуки продолжаются, и затем на пружины опускается еще одно тело — пауза, и он слышит рычание, вздох. И тогда внутри него все холодеет. Потому что Тэхен может распознать, как Чонгук дышит во время секса, даже через стенку. Он бредит. Бредит, у него уже галлюцинации, потому что он не стал бы — Чонгук бы не стал… — Агх, Чонгук… Тэхен забывает, как дышать. Тэхен чувствует себя жалким. Абсолютно, бесповоротно и всецело жалким. До него доходит — так медленно, и в то же время так внезапно. До него доходит, и в то же время нет, потому что он просто не может устаканить это в голове, не может осмыслить, челюсть отвисает сама по себе. Он отказывается думать, какие-то тупые, оцепеневшие секунды просто слушает, отчаянно надеясь, что ослышался, что это кошмар, который снится ему из-за огромного количества времени, которое он потратил, снова и снова проматывая каждую секунду их последнего взаимодействия с Чонгуком. Он надеется, а потом теряет надежду. Он знает, как Чонгук звучит, это пропечаталось в его черепной коробке, проступило на участках его кожи, которых касались губы Чонгука, когда он вдыхал в него, двигался в нем. И, может, Чонгук бы не стал, а вот Чон Чонгук определенно стал бы. Он с сокрушительной, разрушающей отчетливостью осознает, что вот оно — то, как он слышит о Чонгуке спустя неделю его полного исчезновения: как он через стену трахает его сестру. Тэхен выпрямляется в постели — не осознает это движение, просто делает и все. Сейчас они занимаются этим, занимаются тем самым, и даже с одним работающим наушником и подушкой, прижатой к ушам, он все равно слышит. Он снова и снова становился жертвой жестокости Чонгука, но все это логично помечается в его сознанием как «мелочь», когда он со всей силой — физической и моральной — давит руками на подушку, лишь бы заглушить эти звуки — эти ужасные, блядские звуки, проникающие сквозь тонкую бумагу никудышных стен этого разрушающегося дома и его разрушающегося сердца. Это мучительно в куда большем смысле, чем он знал раньше. Тэхен не такой сильный, как Джиу, Чимин и все остальные, он слегка не приспособлен к миру, в который оказался втянут. Ему и раньше причиняли боль. Намджун причинял ему боль. Его отец иногда причиняет ему боль. Сам Чонгук неоднократно причинял ему боль. Но эта боль нова. Она округлая и подавляющая, идущая сверху и снизу, из него и внутрь. Это ведь его сестра в соседней комнате хнычет, и стонет, и визжит, и мяукает, и издает все те звуки, которые только известны человечеству, и каждый этот звук, каждый слог, образующий имя Чонгука, проникает сквозь его кожу, кости, кровь и сердце. На самом деле она не громкая — и близко нет, но ее голос кажется таким, когда произносит его имя. Это какой-то новый вид боли — всепоглощающей, ослепляющей, жаждущей мести боли. Тэхен никогда в жизни не хотел ранить кого-то так сильно, как сейчас надеется, что сможет ранить Чонгука. Только вот не сможет: знает, что не сможет. Чонгуку просто слишком все равно, чтобы страдать так сильно из-за Тэхена, и он прямо здесь, за стенкой от него, доказывает этот факт самым жестоким, самым грубым способом из всех возможных, и это лишь усугубляет боль Тэхена, если в нем вообще есть место для большей боли. Он не станет плакать. Со всей дури жмется лбом к стене, пытаясь сделать себе больно. Он хочет почувствовать, хочет ощутить что-то очень-очень физическое, что-то полностью физическое, потому что он хотя бы знает, как с этим справляться; физическая боль терпима, и у нее как будто есть конец. Он жмурится. Он, блять, не заплачет. Он должен уйти. Ему некуда, но он должен убраться — и не только из этого дома, не только сейчас. Он должен убраться из жизни Чонгука раз и навсегда и избавить его, этого испорченного, эмоционально недоступного ублюдка, от непрерывной, мучительной радости того, что позволяет Чонгуку играть на нем, как пианисту на клавишах, издает каждый звук, который тот от него хочет, изгибаясь и натягиваясь под его пальцами. С него хватит. Все кончено, раз и навсегда, и оно к лучшему. С Тэхеном покончено. Он не понимает, как умудрился забыть, как все это началось; что Чонгук пихал ему деньги, когда Тэхен впервые ему отсосал, что он есть в его жизни, потому что проиграл пари, что Чонгук не целует его в постели и не болтает с ним на крышах, не дает ему вести свою машину и не дарит верх от пижамы, которая сейчас на нем. Нет, Чонгук жесток, он — Чон Чонгук, сын своего отца, и он, блядь, был рожден причинять боль. Он так легко заставил Тэхена забыть. Первый этаж, думает Тэхен. Лучше на первый этаж. Он слезает с койки, спускается вниз. Шагает как в тумане, но не плачет. Руки крепко вцепляются в кухонную раковину — может, от этого тоже будет больно, может, удастся посильнее ухватиться. Костяшки пальцев белеют, фаланги изгибаются под неестественным углом от того, как впиваются в ржавый металл. Плечи сходятся вместе, неуклюже горбятся, и ему интересно, можно ли сломать их, если он достаточно низко наклонится. Ему все еще слышно. Он поворачивает кран. Врубает сразу и горячую, и холодную воду, настолько, насколько может, выкручивает на максимум струю, и плевать он хотел на цену. Пусть, блядь, Джиу заплатит за воду. Он подставляет руки под струю, ощущает жжение; жар пересиливает холод. Он стоит так с пару секунд, а потом сильнее наклоняется, набирает воду в ладони и выплескивает ее в лицо, проводит по нему рукой — то теперь горячее и мокрое. Снова плещет водой, но локти дрожат, когда пальцы ни за что не держатся, и он проливает воду на себя, она стекает по груди и шее; неприятно, но он не может найти в себе силы беспокоиться. Стискивает раковину обеими ладонями, чтобы унять дрожь в локтях. Снова жмурится, роняет голову. Пытается дышать — медленно, вдыхая-выдыхая. Это не должно иметь значения, вообще. Ему следовало держать в уме, что Чонгук — кусок дерьма. Он зол на Чонгука за то, что он — тот, кто он есть, и зол на себя за то, что был таким доверчивым, что так легко обо всем забыл, решив, будто пара разговоров, пара улыбок и поцелуй что-то изменят. Он трет один глаз тыльной стороной ладони. Дыхание выравнивается, и он ощущает более спокойную боль, а не ярость, как секунду назад. Все казалось таким реальным. Я никуда не уйду, сказал он ему, и Тэхен, черт возьми, ему поверил. Это звучало так честно, так неподдельно искренне. Он не знает, как долго там стоит, когда слышит шаги; убавляет воду, наливает в стакан и пытается сделать глоток, его кожа высохла. Слышит звук застегивающегося ремня. Он знает, что все кончено; это длится так недолго, максимум час, и то это преувеличение, потому что в данный момент он не способен судить о чем-то столь банальном и бессмысленном, как минуты, и он задается вопросом, как нечто такое — нечто, что не может занять даже часа, — способно нанести такой ущерб. На самом деле, потребовалось меньше минуты, чтобы добиться полного эффекта. Меньше секунды. Он слышит шаги, спускающиеся по лестнице, и замирает; плечи и спина расправляются с животной быстротой — как у жертвы, инстинктивно почуявшей присутствие хищника, — и он снова не дышит, задерживает дыхание на случай, если оно его выдаст. Он замерзает — он примерз. Пытается пошевелиться, но не может. Он хочет отсюда убраться. Слишком хорошо знает, как ходит его сестра, а как — Чонгук, чтобы быть уверенным, что это он. Включается душ. Это Джиу включила; она всегда принимает душ в такие ночи, как эта. Тэхен не хочет его видеть. Это смешно — он провел целую неделю, отчаянно пытаясь хотя бы мельком его увидеть, а теперь его до дрожи пугает сама перспектива. Он поворачивается к лестнице спиной, отчаянно молясь, чтобы у Чонгука хватило порядочности не подойти к нему после всего, а просто уйти. Он хорошо знает свой дом, знает, как тот звучит, может судить по скрипу ступенек о том, как Чонгук идет; что пропускает третью, ту, о которой Тэхен предупредил его какое-то время назад, и достигает последней. Что останавливается там. Тэхен стоит, чувствуя, как каждый волосок на его теле встает дыбом, как нижняя губа втягивается в рот, а разум упрямо скандирует обещание не заплакать. Он зашел так далеко — он теперь не проиграет. Пауза Чонгука на лестнице осязаема, она создает некоторую траекторию напряжения, которое движется от его тела к тэхенову. Он тоже не готов его увидеть. Вид спины Тэхена, склонившегося над кухонной раковиной, странно пугает его — почти отрезвляет; зрачки становятся еще шире, чем они есть и так из-за всего, что отравляет его кровь. На Тэхене его рубашка. Он не видел его неделю, целую блядскую неделю, и он скучал по нему. У него нет никакой конкретной цели, когда губы размыкаются и выдают: — Тэхен, — только это. Слышать его голос сейчас — слышать охрипшим от траха, — больно, а Тэхен вынужден. Он рвано дышит носом, отрывается от раковины, поворачивается, но как только видит его, слегка растрепанного, в расстегнутой рубашке, то зрелище так знакомо ему, только теперь все не так. Он отводит глаза и делает шаг, хочет уйти вон, вонвонвон. Вытирает рот тыльной стороной ладони, шагает в сторону гостиной, ноги несут его без каких-либо сознательных указаний — просто из чистой потребности не быть с Чонгуком в одной комнате. Он почти пролетает мимо него, когда Чонгук вдруг делает последний шаг, нужный для того, чтобы оказаться на одном с ним кухонном полу, и тянется за ним; пальцы, чересчур проворные, обвивают его локоть, когда Тэхен пытается уклониться от их захвата. — Тэхен, — снова зовет, с такой блядской наглостью — Тэхен не знает, есть ли у нее предел, — пытается притянуть его к себе. Он резко разворачивается, находит глазами — широко распахнутыми, уязвимыми — чужое лицо, морщит лоб; ведет локтем, резким движением высвобождаясь из захвата, и отталкивает ладонь Чонгука, не давая снова себя стиснуть. — Не прикасайся ко мне! — шипит — предупреждает; не узнает свой собственный голос, как и Чонгук. Пятится назад, шагает медленно и осторожно, стараясь не споткнуться, но не хочет терять Чонгука из виду сейчас — вдруг он снова попытается его тронуть. От контакта с ним к глотке почти подступает желчь. Тэхен даже не знает, как ему удается смотреть на него, но как только глаза останавливаются на Чонгуке дольше, чем на секунду, становится труднее отвести их — будто прямо перед ним происходит автокатастрофа, когда он видит его лицо, его глаза, такие расширенные, чуть красные в уголках. Он пятится, а Чонгук в таком же темпе движется к нему — так же медленно и осторожно, как хищник крадется к добыче. Есть что-то слегка жестокое, бесчеловечное в том, как он смотрит на него. Его глаза пусты, ни о чем не говорят. Ни одна черта его лица Тэхену ни о чем не говорит, и от этого его сердце еще ниже падает в желудок. — Почему? — Чонгук спрашивает, вопрос почти на выдохе слетает с его губ; он неизменно отзеркаливает шаг Тэхена, хищно следует за ним сфокусированными, но нетрезвыми глазами. Он спрашивает так, будто не в этом был весь смысл — лишиться привилегии к Тэхену прикасаться. Голос Тэхена искажается, и, будь в нем сила, которую он пытается призвать сейчас, это был бы визг, но он не может эту силу обрести. Слова выходят из глотки задушенными, он их еле выдавливает: — Что значит, почему? Рука Чонгука снова тянется к нему, пытается силком остановить у края дивана. — Иди сюда, — просит, и в этом есть что-то мучительно мягкое; в том, как он протягивает пальцы, есть настоящее ожидание, и Тэхен почти спотыкается, пытаясь избежать контакта с ними, тело не скоординировано и неповоротливо из-за того, как он дрожит и как все его сознание сосредоточено на Чонгуке. — Нет, — Тэхен качает головой — слабо, мелко мотает ей пару раз, ничего не может с собой поделать; чуть спотыкается, пытаясь отойти подальше, протискивается между диваном и кофейным столиком и почти напарывается на кабель для зарядки джойстика. — Заткнись, нахуй, — говорит, рыча, не сводит глаз с Чонгука: они мечутся, так отчаянно ищут какое-то объяснение, но на деле слепы ко всему из-за того, как часто им приходится моргать. — Ты, блять, обдолбан в хлам! — рявкает, заявляя об этом, потому что это единственное, что он действительно может прочитать в его глазах, но это не объяснение и не оправдание, это ничто, это просто факт. Он видит, как чонгукова рука снова поднимается, и тогда почти ревет: — Я сказал, не трогай меня! — умоляет: — Уйди. Чонгук чувствует себя почти что трезвым; должно быть, он отходит, наверняка, потому что остаточная эйфория просачивается из него и исчезает, так внезапно сменяясь пустотой, катастрофой падения и тревогой — но, может быть, это просто глаза Тэхена. — Тэхен, — будто это единственное слово, которое он сейчас знает. Он произносит его голосом, так не похожим на хриплую дрожь самого Тэхена. Проговаривает четко первый слог, и с отчетливым оттенком паники — второй. Чужое имя искажается на языке, потому что решимость Тэхена держаться от него подальше становится все более яркой с каждым его движением и с каждым звуком его голоса, с тем, как кривятся его черты. Слова слетают с губ Тэхена так быстро и сумбурно, что у него почти заплетается язык. Он говорит гортанью: — Забирай свое дерьмо и проваливай, — требует, и его взгляд куда более уничтожающий из-за того, как он уязвим и неприкрыт, чем вложенный в его слова посыл. — Проваливай, — бесцветно, — свали. Свали из моей жизни. Чонгук снова пытается — со стойкостью, в которой теперь тоже слышится хриплость; есть какая-то наивность и маниакальность в звучании чужого имени, которое он снова и снова твердит, хотя сам не знает, чего этим хочет добиться: — Тэхен… — Вот, возьми, — Тэхен прерывает, нервно шипя, наклоняется к устройству, к которому подключен джойстик — к плейстейшен, в который они как-то вместе играли, — выдергивает кабели и пытается всучить Чонгуку, но плейстейшен оказывается на диване. — Я купил его на твои деньги, — объявляет, — это тоже забирай. — И он сдергивает с плеч рубашку — гребаную рубашку Чонгука, которую носил всю неделю, потому что она, блять, пахла им, и он хотел сохранить ее как напоминание о нем, но теперь просто хочет забыть. Смотрит ему прямо в глаза, когда грубо срывает с себя, руки так трясутся, что он случайно отрывает одну пуговицу. Пихает Чонгуку в грудь, и Чонгук обхватывает ткань рукой лишь в попытке накрыть руку Тэхена своей, но она выскальзывает прямо у него из пальцев. — Все забирай! — Тэхен почти кричит, голос отскакивает от стен и пробирается Чонгуку в уши, искаженный чем-то, от чего его сердце бьется быстрее и совсем не так, как от кокса. Он ощущает панику, куда более реальную, чем та, что вызвана отходняком от наркоты. — Мне плевать, — Тэхен пожимает плечами, глаза мечутся по сторонам, и он снова наклоняется, подбирает какой-то предмет и швыряет им в Чонгука. — И блядскую машинку брата тоже забери, — Чонгук на секунду прерывает зрительный контакт, чтобы уклониться в сторону, затем снова перехватывает взгляд Тэхена и видит в нем новый приступ яростного запала. — Все! — голос Тэхена в конце срывается, он всплескивает руками, роняет их по бокам. Следующее предложение звучит слабее, почти как мольба: — Забирай все и уходи. Чонгук бросает рубашку на диван, чтобы освободить руку. Хочет коснуться его, хочет успокоить. — Тэ, иди ко… — Нет, — Тэхен делает шаг назад, — не называй меня так. Чонгук бездумно следует за ним, повторяя его шаг, тянется к нему — и успешно, потому что Тэхену больше некуда идти. Он привлекает его к себе за запястье, их грудные клетки почти соприкасаются. — Почему?.. — Я сказал, не трогай меня, — Тэхен предупреждает, вырывает запястье из его хватки и обхватывает собственной ладонью, проводит пальцами по коже, стирая воспоминание о чужом прикосновении, но Чонгук беспокоится, что схватил его слишком крепко, и Тэхен пытается унять боль, лоб от этой мысли морщится. — Я не хочу никогда больше тебя видеть, Чонгук, — в этот раз Тэхен так близко, что Чонгук может видеть каждую деталь его лица ужасно ясно и отчетливо. Каждая его черта выражает какое-то чувство, их обилие поглощает все его лицо, и решимость самого Чонгука тает. Он должен был оттолкнуть его, в этом и был смысл — убедиться, что Тэхен никогда больше к нему не подойдет, — но он хочет притянуть его ближе, сказать, что ему жаль, что он не хотел всего этого, что он сделал это ради них. — Уходи, — шепотом, и из-за того, как опускает голову, его дыхание бьет Чонгука в солнечное сплетение; он отворачивает от него лицо, и когда шепчет, становится только хуже. — Тэ… Тэхен поднимает глаза, сжимает кулаки, слабо толкает Чонгука в грудь: — Уходи, — голос звучит тверже, и пальцы Чонгука снова крепче обвивают его запястья. Он притягивает его ближе, так, что они почти соприкасаются, сглатывает, заговаривает снова, пытается сохранять голос ровным, твердым: — Почему тебе так больно, Тэ? — ему не должно быть больно — он должен ненавидеть Чонгука, да, но он не должен испытывать боль, глаза не должны быть такими стеклянными и блестеть вот так. Голос не должен так дрожать. Это жестоко. Это так жестоко — спрашивать Тэхена о таком, — и все, что он может сказать ему, когда его глаза сужаются до размера щелочек, это: — Пошел ты… — он проговаривает это медленно, выделяя каждую букву — так глубоко и протяжно, как только может. — Я думал, ты не… — Пошел ты, — еще медленнее; эмоции сочатся с языка, как ядовитый сок, и хоть руки Чонгука держат его за запястья, Тэхен с каждой новой порцией ругательств упирает кулаки ему в грудь: — Пошелтыпошелтыпошелты, — свирепо смотрит, пытается глазами сделать в нем дыру. — Я презираю тебя, — его губы кривятся так решительно, так уверенно, так больно. — Уходи. Чонгук не понимает. Его всю жизнь выводили из себя, просили отвалить, потому что Чонгук — это Чон, ядовитый близнец, он всегда готов к насмешкам. Чужая ненависть обычно вызывает в нем ухмылку, в лучшем случае — безразличие. Он никогда особо не переживал на этот счет, он заслуживал ненависть сознательно. Он не понимает, почему каждый тэхенов кулак, который падает на его грудь, каждый полуудар будто проникает под его кожу и поражает внутренности. Он не может понять, почему так хочет попросить Тэхена забрать свои слова обратно, попросить сказать, что это неправда, что он не презирает его. И он зол; Чонгук зол, потому что все должно было сработать не так. Все должно было быть просто — как сорвать блядский пластырь, выкинуть из жизни и забыть в мгновение. И это все — чертова вина Тэхена, потому что Чонгуку невыносимо видеть, что ему больно. Пальцы в этот раз сильнее стискивают тэхеновы запястья — Чонгук дергает его на себя, и вот они снова соприкасаются, их тела соединяются, выравниваются друг напротив друга; Тэхен врезается в него — резко, обжигающе, ощущение его тела столь знакомое и легкое, но не так, как раньше, не сейчас. В этот раз пальцы Чонгука, которые держат его за запястья, причиняют боль, но не такую, как его глаза, которые сужаются, сверкают, пристально изучают его собственные; зрачки захватывают в плен его — тяжелые, неумолимые. — Ты сказал, что я ничего не значу для тебя, Тэ, ты обещал. У Тэхена отвисает челюсть; зубы стукаются друг о друга, и в следующую секунду он лишь смотрит исподлобья. Дышит сквозь раздувающиеся ноздри, обводит языком верхний ряд зубов, а потом очень медленно, очень выразительно рычит: — Ну, а я, блять, солгал. Вырывает запястья из хватки Чонгука, и тот отпускает его, потому что на секунду теряет силу в теле и способность смотреть Тэхену в лицо. Тэхен отшатывается. — Ты знал, что я лгу, — он добавляет; голос спокойный и жуткий, но по-прежнему дрожит, хрипом царапает глотку. — Ты попросил меня солгать. Он отступает еще дальше, дальше от прохода между столом и диваном, где он, по сути, в ловушке, где Чонгуку так легко его достать. Ходит взад и вперед, рука путается в волосах, тянет за пряди, он смотрит на то, как двигаются его ноги, и когда Чонгук ничего не отвечает, резко поворачивает голову к нему, впивается в него глазами; голос снова срывается с кончиков гланд, снова дрожит от ярости: — Что это было? — руки поднимаются и снова падают, безвольно ударяясь о бока. — Последний, мать его, уровень? — он сыпет вопросами; гнев в нем утихает, сменяется беспомощностью, и Чонгук хочет гнев назад. — Финальный босс? — опускает голову. — Чпокнуть сестру Кима? Глаза Чонгука вскидываются на него, он выдыхает: — Что? Тэхен сглатывает, складывая руки перед грудью, прижимая ладони к ребрам — пытаясь скрыть как можно больше своего голого тела. — Кто на этот раз выиграл, а? — подбородок обвиняюще выпячивается, глаза сверкают. — Ты или Джулия? Чонгук полностью поворачивается к нему, хочет снова к нему прикоснуться, пообещать ему, что все было не так, но между ними диван, и он не может. — Тэхен… — пытается, но его глаза теряют всю свою твердость капля за каплей, когда Тэхен смотрит на него вот так. Тэхен перебивает. — Это тоже было пари? — хриплость в его голосе теперь другая, она исходит из груди и горла, и он давится ей, вынужденный сделать паузу, сглотнуть. — Заставить меня… — он колеблется, брови сдвигаются вместе, лоб морщится, он пытается подобрать слова, но безуспешно, потому что не может этого произнести, — заставить меня заниматься… — снова пытается, но не может закончить предложение, потому что в нем есть признание, которое он попросту не может сказать — которое Чонгук не заслуживает слышать, а Тэхен не должен испытывать. — А потом просто… — беспомощно жестикулирует, и тогда к уголку его глаза подступает слеза, наполовину скатывается по щеке, он ее вытирает рукой. — Блять, — выдыхает, отводит глаза. Он не должен плакать, особенно — перед ним. И он не плачет, нет, это лишь слеза, всего одна, он вытирает ее и заглатывает обратно. Чонгук моргает, губы размыкаются. Слеза. Это ебаная слеза. Что он наделал, чтооннаделал? Что, Он, Блять, Наделал? Он не знает, ненавидит ли его Тэхен, но уверен на все сто ебаных процентов, что ненавидит сам себя. Чонгук смотрит на то, как перекашиваются тэхеновы черты, и хочет повернуть время вспять. Он хотел, чтобы Тэхен ненавидел его, он нуждался в этом — по крайней мере, он так думал, — но он не может это выносить, не может позволить, чтобы он так смотрел на него. Эти глаза разбивают и разбиты, разбивают тем, как они разбиты. И Чонгук тому причиной. Сердце зловеще бьется от этого факта, от того, что он ответственен за это. И пусть он хотел, чтобы Тэхен ненавидел его, но он никогда не хотел, чтобы Тэхен ощущал себя частью пари, игры. Тэхен, наверное, никогда в жизни не чувствовал себя достойным, не чувствовал свою истинную ценность, потому что он — Ким. — Тэ… — Чонгук снова силится сказать — заговаривает шепотом, но резкий вздох Тэхена его прерывает. — Ты хотел доказать, что я нихрена для тебя не значу? — Тэхен попутно со словами движется к двери. — Мои, блять, поздравления, — останавливается у двери, глядя Чонгуку в глаза в последний раз за эту ночь, прежде чем продолжить: — Миссия выполнена, — опускает голову, глаза, дергает за ручку и открывает дверь. — А теперь уходи. — Кивает в сторону выхода и добавляет со смесью решимости и поражения, глядя в пол: — С меня хватит. Чонгук смотрит на ту часть его лица, которую Тэхен дает ему увидеть. Он прекрасен, когда он такой, печаль по-трагичному великолепно ложится на его лицо, но Чонгуку хочется, чтобы она исчезла. Чонгук предпочел бы видеть его отвратительным, чем печальным, хотя знает: это невозможно. Он не знает, сколько мешкает, прежде чем подойти к двери, и когда наконец останавливается перед Тэхеном, то не для того, чтобы уйти. А чтобы заговорить. Вскидывает руку, пытаясь дотронуться до его лица, но Тэхен отворачивается, не позволяя. Рука безвольно падает вдоль тела, и Чонгук наблюдает, как горло Тэхена дергается, когда он сглатывает. Чонгук закусывает нижнюю губу, он не может подобрать слова. Тянется к ручке и видит, как пальцы Тэхена мгновенно с нее исчезают, словно прикосновение может его обжечь, но Чонгук сам этого хотел. Он закрывает за собою дверь, когда выходит, так что Тэхену не приходится. Тэхен задерживается у двери дольше, чем ему хочется, прежде чем идет на кухню и шарится по полкам. Соджу, есть только блядское соджу, а он хочет что-то покрепче, поэтому к черту, блять, соджу; наливает себе стакан холодной воды, плюхается на стул, упирается локтем в стол и тут же поднимает руку, прикрывая ею лоб. Снова жмурится, из глаз выступает вторая слеза — и последняя, которую он позволит себе из-за таких как Чон Чонгук. Это ебаная шутка, что Тэхену дают лишь пару минут побыть одному до того, как душ прекращается, и из него неизбежно выходит Джиу; она, завернутая в полотенце, останавливается на середины лестницы и смотрит на него, сидящего за кухонным столом. — Тэхен, я слышала крики? Тэхен залпом выпивает стакан, пока она говорит; ему нужно, потому что в горле так чертовски сухо, и он надеется, что сила воды и его глотков помогут убрать комок, который скапливается в горле, давит на трахею. Ставит стакан так осторожно, как только может, сверлит взглядом раковину, когда спрашивает: — Он тебя целовал? — голос звучит хрипло и сдавленно, застрявший в горле комок еще там. Брови Джиу складываются домиком, одна ее рука лежит на перилах, другая держит полотенце. — Что? Тэхен смачивает губы языком, поворачивается, смотрит на нее. — Чонгук, — уточняет, смаргивает, — он тебя целовал? — А, — ее брови опускаются, она кашляет, поправляет полотенце. — Ты его видел? Тэхен втягивает носом воздух, прикрывает глаза на дольше, чем нужно, чтобы просто моргнуть. Она лишь теперь замечает, что его глаза блестят, слезятся. — Можешь, блять, просто ответить — он тебя целовал? — он спрашивает снова, с кончика языка капает раздражение. Джиу качает головой, спускается на одну ступеньку ниже. Она босиком, но Тэхен беспокоит ее. — Нет, не целовал. Я не… Тэ, ты в порядке? — стул скрипит, когда Тэхен встает и, повернувшись к двери, делает к ней пару шагов. — Тэхен, ты куда? Никуда. Останавливается, одна рука на поясе, другая прикрывает рот. Тогда он разворачивается, шагает обратно, подходит к подножию лестницы. Поднимает голову, открывая ей лицо, смотрит на нее, не отворачиваясь — покрасневшими, немигающими глазами. — Почему ты с ним переспала? — прямо, сбивчиво, фраза повисает в воздухе. Джиу спускается еще на шаг. — Ты про Чонгука? — уточняет, и в том, как она это произносит, есть оттенок фамильярности, который задевает Тэхена до глубины души, тянет желудок. Глаза Тэхена снова смыкаются, дыхание становится отрывистым. — Не произноси его имя, — умоляет, и лишь потом снова может на нее взглянуть. — Тэхен… — начинает она, одновременно делая шаг, но он ее перебивает. — Почему он? — продолжает наседать. — Почему тебе понадобилось трахаться с ним? — Почему ты так расстроен, Тэхен? — ее тон слегка повышается, руки скрещиваются на груди, она переходит в оборону из-за странной интонации в его голосе. — Он горяч, — пожимает плечами, — и он — Чон, — снова движение плеч, такое небрежное, что ему хочется выплеснуть на что-то стакан с водой все сильнее и сильнее с каждым свидетельством ее безразличия, которое переходит от языка ее тела к небрежно брошенным словам: — А еще он классно трахается, вот и все… — А, — Тэхен хмыкает, губы почти уродливо кривятся, он горько улыбается. — Я в курсе, что он ахуенно трахается, — заявляет, выплевывает слова с такой скоростью, что зубы нечаянно стукаются друг о друга. — Я с ним неделями трахался. Он слишком наслаждается уроном, который эти слова наносят ее лицу, чтобы сожалеть о них. Она моргает, размыкает губы, с них срывается какой-то непонятный звук. Глаза приковываются к Тэхену, широко распахнутые и подчеркнуто растерянные, округлившиеся до пределов — так, что недоумение в них перерастает в ужас. Он видит, как ее рот распахивается еще шире, и возможно, она хочет сказать что-то еще, но какую-то бесконечно долгую минуту не в силах. Она отклоняет шею, втягивает голову в плечи, как будто кто-то физически к ней тянется. Один раз моргает, нервно трясет головой. — Тэхен, — голос неуверенный, неровный, — это какая-то шутка, — предупреждающе, — это, блять, несмешно, — делает к нему еще один шаг. — А я и не шучу, — Тэхен цокает языком, качает головой и склоняет ее, почти кладет себе на плечо. Глаза сужаются, он приоткрывает губы и внимательно изучает свою сестру — с едким, неестественным видом что-то прикидывает. И потом беспощадно бьет: — Знаешь, мне давно интересно: есть хоть кто-то, с кем ты, блять, не поебалась бы? Ее голос сокращается до вздоха. — Что?.. — шепчет, и Тэхен не знает, почему внутри него шевелится хладнокровное, жестокое удовлетворение, когда он видит, как черты ее лица вытягиваются от зарождающейся боли и растерянности. — Я имею в виду, — Тэхен продолжает, поджимая губы и опуская их вниз в каком-то нарочито сомнительном размышлении: — Почему тебе обязательно быть такой шлюхой? Джиу крепче перехватывает полотенце, прижимая к телу, пока ее брат безжалостно косится на нее исподлобья: — Тэхен, — она слабо качает головой, — это несправедливо. Тэхен вдруг смеется — получается не более, чем выдох. — А жизнь вообще пиздецки несправедлива, не так ли? — всплескивает руками, продолжая смотреть на нее, продолжая буравить глазами — они не сходят с ее лица, хотя у него подергиваются запястья. Она не отвечает — абсолютно ничего не говорит; стоит, почти не двигаясь, с той минуты, как Тэхен признался, а теперь как будто полностью теряет дар речи, потому что он видит лишь, как она дышит и сглатывает, и как смотрит на него глазами, в которых так много всего, но он видит все сквозь красную поволоку, так что не вполне понимает, что пытаются передать ее глаза. Молча смотрит на нее, пока это не становится невыносимо. Руки опускаются, ударяются о брюки, он смотрит себе под ноги. — Прости, — бормочет, срывается с места, хватает свою толстовку со стойки, где он ее оставил, только вернувшись домой. — Я не… Ты не… Ты не такая, — он качает головой. — Я просто… я просто не могу сейчас слышать твой голос, — он набрасывает ткань на плечи и застегивает молнию. Он не может, потому что ее гребаный голос звучал так громко, что даже через стену у него в ушах застучала кровь. Это не ее вина, он знает, и она права, это несправедливо, потому что это не ее вина, но все равно — это ее голос. Тэхена не должно так сильно это задевать, он не должен вздрагивать просто от голоса своей сестры — это должен быть пустяк, абсолютное ничто. Но он никогда и ни к кому не испытывал ничего подобного, и никогда это не было так жестоко разрушено — он правда не знает, куда себя деть. Он ощущает что-то очень похожее на потерю. Он привык к тому, что всегда есть возможность следующего взаимодействия с Чонгуком — они зашли так далеко, что начали, блин, планировать встречи с помощью этих блядских сообщений, — и тот факт, что всего этого больше не будет, отдает внутри него какой-то пустотой. И что теперь делать с тем временем, когда Чонгук занимал его мысли и время, что будет в следующий раз, когда он неизбежно заявится в Руж, и Тэхену придется видеть его, обслуживать его? Он не может сейчас выносить эти мысли, он вообще не может думать. Из-за этого ком в горле снова начинает нарастать. — Я останусь у Чимина, — заявляет, направляясь к выходу, у двери обувает какие-то тапки: он даже не уверен, что они его. Теперь Джиу заговаривает, но по-прежнему не двигается, не пытается его остановить. — Тэхен, уже поздно. Метро не работает. — Я пройдусь, — и она в полотенце, не сможет догнать его, так что вынуждена наблюдать, как он хлопает дверью и исчезает.