Сегодня будет солнечно

— Хочешь кокс? — предлагает Хосок. — Нет, — отзывается Чонгук; на нем солнцезащитные очки, глаза смотрят вверх, на круглую форму солнца, надежно огражденную и выделяемую проползающим в небе облаком. Голова Хосока склоняется вбок. — Коктейль? — сам отхлебывает; пенка с противным звуком булькает, проходя сквозь трубочку к его неуверенно опущенным губам — признак хмурости, который куда больше говорит о пристальном внимании, с которым он Чонгука изучает, чем что-либо еще. — Нет, — повторяет Чонгук. Переплетает пальцы, кладя их на грудь, ладони почти соприкасаются. Хосок выпускает трубочку из губ. — Ты подался в монахи? Чонгук чуть поворачивает голову, глядя туда, где Хосок сидит, нависая над ним — на столике между шезлонгами, сгорбившись в своем купальном костюме. — Нет, — и тот факт, что его глаза по-прежнему под солнцезащитными очками, и Хосок не может их увидеть, лишь слегка удручает. Хосок снова сосет свою соломинку. — Ты знаешь другие слова кроме «нет»? Чонгук снова смотрит в небо. — Нет. — Чонгук, — Юнги чуть сдвигается, устраиваясь на шезлонге по другую сторону от хосоковой задницы. — У тебя ни одной эмоции не было за последние три дня, — заявляет. — Что за хуйня с твоей унылой задницей? Подотри уже сопли и выпей пина коладу. — Я не хочу пина коладу. Хосок немного выпрямляется, изгибает корпус и дергает бровями, глядя на Юнги; они обмениваются взглядами. — Видимо, он снова в завязке. Как думаешь, как долго это продлится? — Хосок поднимает руку, в которой не держит напиток, раскрывает ладонь и растопыривает пять пальцев. — Пять дней? Шесть? — Хоби, — медленно тянет Юнги, сдвигая вниз свои солнцезащитные очки и располагая их прямо над губами. — Может, сделаешь одну из своих пина колад, и если он не захочет, я, так и быть, пожертвую собой и выпью ее сам. Чонгук вполуха слушает, как Хосок щурит глаза и начинает препираться с Юнги из-за его лени и постоянной лежачей позы, утверждая, что тот проводит на ногах не больше часа в день — но с трудом улавливает то, о чем они говорят, потому что продолжает думать о сраной пина коладе и о том, как сильно он ее не хочет. Он думает о том, сколько раз клялся себе завязать с веществами и терпел неудачу. Они с Хосоком оба время от времени так делают — говорят, что бросят; Хосок — часто после того, как у Юнги случается срыв, Чонгук — просто часто. Потому что ему не нравится то, какими люди становятся под веществами, какие решения они принимают. Ему не нравится, что его отец решает ударить его сестру, сестра — проглотить еще одну таблетку, Юнги — смешать колеса с коктейлем, пока не дойдет до отключки, его мать — стать еще более амёбной и погрузиться в сюрреалистичный мир, запертый в ее мозгу, и что сам он решил, будто хочет, чтобы Тэхен его ненавидел. Чонгук хватает телефон, вглядывается в яркий экран, открытый, как всегда, на переписке с ним — смотрит на последнее сообщение, то, которое он сам отправил. мы можем поговорить? Тэхен не отвечает. Ну конечно, он не отвечает. Чонгук блокирует телефон и больше не смотрит на него, но экран все равно маячит перед глазами. Перед глазами все равно маячит лицо Тэхена, то, как по нему стекает эта блядская слеза. Он трезв уже три дня, но по ощущениям не скажешь — такое чувство, будто у него трехдневное похмелье. У него почти постоянно болит голова, приходится принять взятый у матери диазепам перед сном, прежде чем лечь в кровать. Он спит в своей комнате в первую ночь, но во вторую не может, потому что ложится в точно такой позе, в какой был, когда Тэхен инстинктивно обнял его во сне — и потом не может выкинуть из головы мысль, что это, вероятно, никогда больше не повторится. Он не может осмыслить, как умудряется скучать по чему-то, что случилось раза полтора от силы — что вообще едва, блять, случилось — но скучает, так что закидывается диазепамом, идет к Юнги, спрашивает его мнение по какой-то интересующей его теме и слушает его голос, пока не заснет. На третью ночь он идет прямо к нему и даже не берет с собой никаких таблеток. Юнги приглашает Хосока к себе, и они тихо болтают, в то время как Чонгук притворяется, что спит, пока в самом деле не отрубается. Сложно не думать, когда его глаза закрыты, и он один, и абсолютно ненавидит собственные мысли. У него никогда не было такого желания, такой нужды с кем-то поговорить. Это ощущается почти физически, сидит где-то в верхней части его грудины — то, насколько он хочет объясниться, пусть и не может. Он делает то, чего не делал никогда, о чем лишь слышал — заранее про себя планирует, что мог бы сказать в перспективе, если бы Тэхен дал ему шанс высказаться, пока лежит и вслушивается в приглушенный шепот разговора. Ничего из того, что приходит на ум, не звучит достаточно убедительно — ни в одной из гипотетических ситуаций, которые проецирует для него его разум, Тэхен не смотрит на него так, как смотрел, когда спросил, был ли он лишь очередным пари, и на третью ночь Чонгук так измотан этими мыслями, что ему не нужен диазепам. Радует только то, что он не приближался к веществам с тех пор, как отошел той ночью. Чонгук снова проверяет телефон, когда Хосок, попутно жалуясь на лень Юнги, встает и направляется к бару, чтобы приготовить для него еще одну сомнительную с точки зрения пропорций пина коладу. Тэхен не ответил на его сообщение — точно так же, как Чонгук тогда не ответил на его. — Что там у тебя в телефоне, Гук? — доносится протяжный голос Юнги. Он наблюдает за тем, как Чонгук блокирует устройство и прижимает к животу. — Ничего, — отзывается, поудобнее устраиваясь на шезлонге, как вдруг телефон вибрирует — рука уже подлетает к устройству, но стоит ему распахнуть глаза, как он тут же с досадой их смыкает. Это просто Инстаграм-уведомление, он же вроде их отключал. Одна бровь Юнги ползет вверх, но он никак это не комментирует. Чонгук вскидывает руку, проводит пальцами по лбу, откидывает волосы. — Кай больше ничего не говорил? Юнги смаргивает, отводит взгляд. — Нет, только что он там что-то проверял. — Окей, — отвечает Чонгук — хотя не окей, ничерта это не окей. — Ты идешь сегодня в Озон? — Нет, — быстро и коротко. Юнги тяжело вздыхает. — Ну в субботу-то ты точно придешь. — Почему это? Юнги снова поворачивает к нему голову. — Тебе не кажется, что будет слегка подозрительно, если ты пропустишь собственный день рождения? Чонгук никогда за всю свою жизнь ни о чем не заботился меньше, чем о своем днем рождения. Он на секунду задается глупым вопросом, будет ли Тэхену дело до того, что у него день рождения. Цепляться за эту мысль жалко, но она проносится у него в голове, и он ничего не может с этим поделать. Он вдруг чувствует прихоть — глупую, нелепую блажь увидеть его на своем дне рождения, но он не знает, сможет ли смотреть ему в глаза. — Так и быть, — сдается Чонгук. Хосок возвращается к ним с пина коладой, они с Юнги вовлекаются в разговор, а Чонгук смыкает глаза и накрывает телефон ладонью.

***

Тэхен правда не понимает, почему уже в четвертый раз решает одну и ту же задачу и все никак не может найти синус гребаного угла. Ему нужно научиться решать их как можно скорее — уже почти сентябрь, экзамен на носу. Он с головой погрузился в подготовку, но есть досадный дисбаланс между усилиями и временем, которые он в это вкладывает, и результатами и продуктивностью. Не отвлекаться каждые пару минут оказалось невозможным, но он стискивает зубы и пробует снова. Цифры, цифры, цифры — это всё, для чего у него в голове сейчас есть место, всё. Это всё, на чем он сосредоточен. Это ложь, настолько вопиющая, что смешно, но ему нравится снова и снова себе ее повторять. — Тэ, — окликает Чимин, перешагивая через его ноги — Тэхен сидит, вытянув их перед собой на ковре в его квартире. — Ты сегодня работаешь или нет? — хватает легкую куртку, висящую на двери, и набрасывает себе на плечи. Тэхен выпускает карандаш, который держит в зубах, опускает глаза на график на своем листе — в котором, про себя клянется, было больше смысла минуту назад. — А у меня есть выбор? Чимин не сводит глаз с ниточки слюны, что тянется от кончика обгрызанного карандаша Тэхена к его рту. — Ты отвратителен, — морщит нос. Тэхен сгибает одну ногу в колене, прижимает к ней свою папку. — Как думаешь, я смогу устроиться на работу в Озон в одно время с тобой? — интересуется, глаза находят чиминовы. — Все равно оно не пересекается с моими сменами. Чимин как следует продевает руки в рукава. — А спать когда будешь? — он склоняет голову. — Ты последние четыре дня ничем кроме математики не занимаешься. Тебе, блин, нужен отдых. — Тэхен все равно мало спит, и пожалуй, будет лучше, если он будет зарабатывать на этом деньги, а не только головную боль, с которой имеет дело сейчас. Тэхен пожимает плечами, постукивает карандашом по нижней губе. — Мне нравится математика. Чимин фыркает. — Не гони, никто не любит математику. Тебе нравятся искусство, здания и прочая подобная хрень. — Ага, — кивает в ответ и вздыхает, — а еще у меня экзамен на носу, и я хочу успеть заработать как можно больше денег на тот случай, если поступлю, и с октября мне придется ходить в настоящую школу. — Это всего лишь вечерняя школа. Тэхен цокает языком, стреляет в него коротким, обиженным взглядом. — Это серьезнее, чем ты, блять, можешь себе представить. Чимин легкий как игристое шампанское. Чимин много болтает, и большая часть того, что льется из его рта — бессмысленная чушь, и Тэхен научился это безмерно ценить. Короче говоря, Чимин отвлекает. — Мне теперь придется скидываться на двойную арендную плату, — Тэхен дразнит, и Чимин в ответ показывает средний палец. Он склоняет голову, застегивая молнию на куртке, но поднимает глаза, чтобы должным образом выразить свое раздражение — веки чуть опущены, взгляд потускневший. — Тэхен, — начинает он с суровостью, которая ему не идет, — я ведь тебе сказал: если ты попытаешься мне заплатить, я тебя вздерну. — Он делает паузу, а Тэхен качает головой и снова опускает глаза на листы перед собой. Чимин осторожен, когда заговаривает дальше: — Но я правда считаю, что тебе стоит вернуться домой… Тэхен не сразу отвечает, поправляет папку — устраивает поудобней на стыке своего колена и бедра. Глаза остаются прикованы к графикам, пока он слушает, как Чимин открывает дверь. — Вернусь, — язык быстро скользит вдоль губ, — скоро. — И поскольку он чувствует, как тонкая струйка напряжения ползет по спине, опасно сжимаясь в животе, и знает, что это опасный путь для его разума — всерьез сейчас думать о чем-то помимо перспективы пойти в школу, — издает какой-то сдавленный, неестественный смешок: — Хотя мне твой райончик больше по душе. Он ожидает смех в ответ, прощание, и что дверь закроется, но этого не следует. Вместо этого он слышит голос — поразительно знакомый, и струйка, которая начала формироваться, расцветает и поражает все его тело, растекается вдоль позвонков и стремительно набухает в животе. — Это правда? — спрашивает его сестра — и его глаза, заметно округляясь, устремляются на нее еще до того, как он вполне осознает, что она стоит в дверном проеме. — Ты вернешься домой? Тэхен стискивает зубы, отворачивается, небрежно скидывает с себя папку и рывком поднимается на ноги. — Иди ты нахер, Чимин! — гневно зыркает на друга, потому что знает, что это его рук дело, а Чимин отходит, совершенно не удивленный ее появлением — отодвигается в сторону, пропуская ее. — Я тебя точно прикончу! — и это не пустая угроза; он складывает руки на груди. — Прости, — бросает Чимин через плечо, переступая порог. — Пока, — он не закрывает за собой дверь, когда исчезает, потому что Джиу задерживается на пороге. Она не заходит полностью, и, возможно, это из-за того, как глаза Тэхена почти пульсируют предупреждением. Он буравит спину друга разъяренным взглядом, а потом смещает глаза на сестру. Его голос звучит глухо: — Чего ты хочешь? Тэхен ненавидит то, что всякий раз, когда он сталкивается с этим, он терпит поражение. Джиу заходит, закрывает дверь, и это финиш — им придется разговаривать. — Поговорить с тобой. Он тут же испускает вздох, отводит глаза и тупо упирает их в стену. Ощущает порыв пройтись, двинуться, начать мерить шагами комнату, но чтобы пересечь квартиру Чимина, достаточно сделать три полных шага, так что это бессмысленно. — Слушай, — снова поднимает взгляд на нее, — если хочешь передо мной извиниться или типа того, то не надо, — качает головой. — Потому что я не сержусь на тебя, просто ты… — он сглатывает, веки беспомощно трепещут, он снова смотрит в пол, — просто ты напоминаешь мне… Она делает шаг к нему, и ему приходится предпринять настоящее усилие, чтобы не отступить. — Я просто хочу, чтобы ты мог поговорить со мной, Тэ, — говорит ему, почти умоляет, — я хочу, чтобы ты вернулся домой. Вуджин… Он снова смотрит, сталкивается с ней глазами, снова вкладывает в них предупреждение. — Не обрабатывай меня, используя Вуджина как предлог. Я скоро вернусь домой, но не надо пытаться надавить мне на чувство вины нашим братом. — Тэхен, — она выдыхает, и в этом слышится какая-то особая усталость. Это третий раз, когда она пытается поговорить с ним с тех пор, как он ушел той ночью, и ее это порядком утомляет, потому что сперва он говорит, что не злится, а потом полностью отгораживается от нее. Приходится просить Чимина помочь ей подловить его, чтобы вывести на разговор, едва у нее появится шанс. — Почему ты так расстраиваешься из-за Чона Чонгука? — ее плечи поднимаются и опускаются, зрачки мечутся по его лицу с жалостью, от которой он снова отводит взгляд. Тэхену не нравится, как звучит это имя. Особенно — когда его произносит она. Он постукивает пальцем по локтю, вцепляется в него сильнее, чем нужно. Не торопится сформулировать вопрос — убеждает себя, что в этом действительно есть какой-то смысл. Его голос тихий, потому что он знает, что, озвучивая те слова, которые вертятся на языке, вторгается на территорию, которая пугает его, но ему никак этого не избежать: — Тебя когда-то по-настоящему заботил кто-то из тех, с кем ты спала? Она пристально вглядывается в его лицо. — Нет, — признается. Тэхен моргает. — Тогда не знаю, как тебе это объяснить, — он встречается с ней взглядом и не может вынести этой гребаной жалости, которая так ощутимо отражается в ее глазах, поэтому разворачивается, шагает в ту часть комнаты, которая отделена от кухни, и встает за стойкой, чтобы быть подальше от того, как она на него смотрит. Она косится в сторону, как и он, но вдруг снова с решимостью обращает к нему подбородок. — Почему ты мне не сказал? — она спрашивает, но не дает ему ответить — прежде, чем он успевает сказать что-то действительно важное, добавляет с нарочитыми нотками отвращения: — Почему он? Тэхен упирается пальцами в столешницу и смотрит на свои костяшки. — Я не говорил, потому что ты спрашиваешь, почему он, — отзывается. — Да, — Джиу безжалостно кивает и делает шаг вперед, — и может, у меня есть веские на то причины, он все же переспал со мной… — она встает по другую сторону столешницы и не решается продолжить, когда видит, как он почти физически реагирует, вздрагивает, едва факт этого слетает с ее губ. — Хотя, — прокашливается, в ее голос вдруг закрадывается неловкость; она пытается договорить, а он пытается не думать: — Он… эм, он в основном был заботлив со мной. Он не… Тэхен вскидывает голову, язык острый как кинжал: — Мне правда глубоко насрать на то, какой у вас был секс! — он скрипит зубами. — Пожалуйста, — из-за его тона капля жалости в ее глазах превращается в целое море, — прошу, не говори со мной об этом. Я просто хочу, блять, об этом забыть. Она отвечает ему паузой, которая, как ей кажется, ему нужна, а потом набирает в грудь воздуха. — А его? Он медлит, тоже выдерживая паузу, которую теперь сам же и провоцирует. — Что — его? В этот раз она выпаливает: — Ты хочешь забыть его? Его рот распахивается, но он не сразу заговаривает. Да — ответ, бесспорно, «да». Он так сильно хочет забыть его, что иногда жалеет, что однажды вообще остановил на нем свой взгляд. И в то же время нечто по-трогательному глупое в нем хочет цепляться за вспоминание об этом опыте. У него никогда не было ничего подобного Чонгуку, ничего настолько волнующего и заряжающего, ничего, чего бы он так сильно хотел, что заставляло бы его так много чувствовать. — Да, — отвечает наконец, и это правда, — но пока я не могу. — Он смотрит на нее с тяжестью в глазах, которую она едва в нем узнает, а потом выпрямляется за столешницей и снова складывает руки, глядя теперь на кафель. — Слушай, просто дай мне еще пару дней, окей? А потом я вернусь домой. Джиу в энный раз качает головой, когда он так резко отводит от нее глаза. Это бесит. Ее так невыносимо бесит, что он поступает так — что выбирает остаться у Чимина из-за Чона, мать его, Чонгука, потому что это она должна быть на первом месте, она и Вуджин, и хотя Тэхен по-прежнему делает все, что обещал, по дому, он не может просто ее избегать. — Я не понимаю, почему ты не можешь смотреть на меня из-за какого-то парня, Тэхен, — она выплевывает. — Это просто парень — просто секс! В Мажорвилле все со всеми спят. Теперь она получает то, чего хочет — он смотрит. Протыкает ее глазами. — Я — нет, — на языке так и вертится снова назвать ее шлюхой, но он этого не делает, потому что знает, что отчасти она права. — Я спал только с ним, — признается, потому что это правда. С тех пор, как Чонгук попросил его не прикасаться больше к Богому, он даже не взглянул ни на кого другого. Он никого другого не хотел. Губы Джиу неверяще кривятся, она вдруг издает отрывистый, удивленный смешок. Ты же невсерьез, говорит этот смех, и у него покалывает затылок. — Ты не можешь быть верным или ждать верности от кого-то, кто не член нашей семьи, Тэхен, — заявляет она — убедительно и колко. — Я-то думала, ты в курсе. Он снова отводит глаза, чуть качает головой, высовывает кончик языка. — Знаешь, — говорит он ей, — именно из-за такого вот мышления тебе нет смысла спрашивать меня, почему. — Это абсолютно бесполезно, потому что Джиу именно такая, каким он так отчаянно стремится быть — независимая, беспристрастная, избавленная от каких-либо ожиданий от людей, с которыми она бывает. Он всегда клянется про себя, что он такой же, что не хочет, чтобы люди чего-то ждали от него и не хочет ждать чего-то от них сам. Он не знает, как так вышло, что его исключением из этого правила стал наименее надежный человек в Мажорвилле. — Я был… — он изо всех сил пытается затолкать это поглубже, он не хочет это говорить, но слова сами вырываются из его глотки. — Я, блин, был готов быть ему верным! Ясно? — Тэхен, — она тянет его имя, словно одновременно ругая и прося о чем-то, и теперь сама опирается на столешницу. — У него есть девушка, — устало выдыхает, глядя на него в отчаянии, потому что он пытается понять, и она пытается тоже. — Он был с ней с тех пор, как им исполнилось тринадцать. Они, наверное, и с датой свадьбы определились. Как думаешь, какое место во всем этом занимаешь ты? Он чувствует себя тупицей, когда это говорит, но ответ выходит автоматическим: — Он ее не любит. Это значит для него так много, и ничто — для нее. Она тут же парирует: — И? — будто это очевидно, будто это даже младенцу понятно. — Думаешь, его родители друг друга любят? Тэхен лишь смаргивает. — Я… Она перебивает, быстро добавляя: — Его отец был готов ударить меня — постороннюю, женщину, — подтекст звучит отчетливо и ясно, представь, что он делает с теми, кто чем-то ему обязан, и Тэхен и сам это знает. Он видел — видел след от сигареты, когда обводил его пальцем. — Даже если у Чонгука когда-то и было намерение быть с тобой, в чем я сомневаюсь, думаешь, он бы смог себе это позволить? — она делает паузу, но не дожидается его ответа. — Ему пришлось бы отказаться от всего — от своей семьи, возможно, от друзей, от репутации, от обеспеченного будущего. Он во всем полагается на деньги своего отца. Единственное, что он зарабатывает сам, он зарабатывает подпольными боями — да и то, наверное, спускает все на наркоту. — Она говорит быстро и так уверенно, что он снова хочет зажать ладонями уши. — Он собирается унаследовать отцовский бизнес, потому что это все, к чему его готовили всю жизнь — точно так же, как его отец унаследовал от своего, — и жениться на Джулии, они навсегда станут воплощением идеальной мажорвилльской пары и нарожают богатеньких мажорвилльских детишек, — Тэхен моргает, в его глазах собирается горечь. Больше горечи только в ее словах. — Какое место, по-твоему, ты занимаешь в мире Чона Чонгука? Лучшее, что ты мог бы из всего этого извлечь — это что… чтобы он время от времени потрахивал тебя, потому что у него на девушек едва встает? Этого ты хочешь для себя? Быть секс-игрушкой Чона? Тэхен засасывает нижнюю губу и двигается. Часто-часто моргает, пялится в пол. У него в глазах щиплет, он не может на нее смотреть. Ему ни к чему это слышать. С Чонгуком все кончено, но ему все равно это слышать ни к чему. Он не был его секс-игрушкой, он знает это. Чонгук всегда заботился о нем, в том числе и в сексуальном плане — становился перед ним на колени, — и во второй раз, когда они поцеловались — в тот последний раз, когда они поцеловались, — в этом не было ничего, что было бы связано с сексом, ничего про трах. — Раз уж на то пошло, — она все еще говорит, и он слышит это сквозь звон в ушах, пока наклоняется, подбирает бумаги с пола и запихивает в сумку, — он оказал тебе услугу. — Он заталкивает листы, с такой силой пихает внутрь, что даже интересно, как дешевый материал еще не развалился от его движений. Почти до боли сильно прижимает тыльную сторону ладони к одному глазу, давит в нем горечь. Делает так и со вторым, выпрямляется и накидывает сумку на плечо. Он и в обеденный перерыв может задачки порешать. — Тэ, — Джиу окликает его, но он не отвечает — просто движется, снимает собственную куртку с вешалки. — Тэ, — снова пытается, — я говорю это лишь потому, что забочусь о тебе. Он знает. По крайней мере, часть его. Но эта часть запрятана так глубоко, что он едва может ее нащупать, потому что все, что сейчас звучит в его ушах — он оказал тебе услугу; вот, что это, такое, оказывается — блядская услуга. Он снова смаргивает. Он женится на Джулии. Он женится — вероятно, так и будет. Тэхен не знает, какого хера это раньше не приходило ему в голову. Чем бы они с Чонгуком ни были, каким бы колоссальным оно ему ни казалось, это объективно ничто. Он никогда не был достаточно смелым, чтобы принять концепцию будущего, потому что при любом разумном раскладе будущее Чонгука и его собственное будут, несомненно, разными. Тэхен так привык думать лишь о предстоящем дне, когда дело касалось Чонгука. Увижу ли я его завтра — и на этом все, лишь настолько далеко он мог заглядывать. Тэхен понимает, что это должно было кончиться — скорее раньше, чем позже. Но это не должно было кончиться так. И он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Мне пора на работу, — говорит он ей, — я вернусь домой через пару дней. Ее губы размыкаются: — Тэхен… — Не говори со мной о нем, и у нас все будет хорошо, окей? — он смотрит на нее — теперь как следует, по-настоящему, — бросает последний взгляд, прежде чем выйти и оставить ее в пустой чиминовой квартире.

***

Это просто-напросто несправедливо — то, что когда Тэхен так отчаянно хотел его увидеть, у него не было на это права, потому что он не мог заставить Чонгука оказаться рядом. Теперь же Чонгук шлет всего пару сообщений, которые Тэхену удается игнорировать, прежде чем появляется в месте, из которого Тэхену никак не сбежать. Чонгук приходит в Руж. Тэхен видит его и испытывает моментальный, блять, порыв уволиться. Но он этого не делает — не может. Будто прирастает к полу, и это никак не умаляет того, как его сердце ухает в желудок, едва глаза выхватывают чужое присутствие. Он знает, что Чонгук последует за ним, как только у него появится шанс. Он один, пришел в полном одиночестве — он пришел специально за этим, и Тэхен это знает тоже. Это пугает его — пугает то, как быстро и тревожно долбит сердце, потому что, если один только вид Чонгука поражает так физически и ощутимо, то как же Тэхен себя поведет, когда Чонгук приблизится? Тэхен сам идет в тот коридор — потому что не может затягивать страх ожидания его, не может справиться с тем, как крупно вздрагивает, когда кто-то проходит слишком близко к его спине, и потому что беспокоится, что Чонгук решит начать выяснять с ним отношения на публике. Он бесцельно следует по коридору, и ему приходится ждать меньше минуты, прежде чем дверь распахивается. Тэхен стоит так близко к противоположной стене, как только может, не вжимаясь при этом в нее. В этом коридоре есть что-то сковывающее, что-то удушающее, он борется, стараясь глотнуть воздуха — особенно, когда спина так близко к стене, — и когда Чонгук заходит и на очень короткую секунду застывает, прежде чем закрыть дверь, Тэхен чувствует, как помещение поглощает его без остатка. Он смотрит на свои ботинки — не в его глаза, хотя и ощущает невыносимо пристальный, неумолимый взгляд Чонгука на себе — ощущает той стороной лица, которая слегка горит. Само его присутствие в той же комнате таит в себе что-то ошеломляющее, не вполне неприятное, но осязаемое настолько, что Тэхен это чувствует собственной кожей. Когда дверь закрывается, Чонгук не заговаривает — не двигается, не подходит ближе, только смотрит на него. Проходит всего-то мгновение, но Тэхен не может его вынести, потому что оно тянется так бесконечно и медленно, будто не подвластно времени; он цепляется за себя, скрещивает руки на груди, вскидывает вверх глаза. Они как под воздействием магнитной тяги прилипают к чонгукову лицу, но стоит им увидеть чужие, как они смещаются и глядят в пространство позади него. Тэхен моргает. Глаза становятся влажнее, чем ему бы хотелось. — Раньше ты пропадал, когда я хотел, чтобы ты был здесь, и что же теперь… — он бестолково пожимает плечами и выплевывает с грубым обвинением — голос почти кажется чужим его собственным ушам, неожиданно срывается, но ему удается придать ему то, с чем ему комфортно — ровность, в которой все еще слышен укор: — Ты приходишь посмеяться мне в лицо? — Нет, — возражает Чонгук — всем своим телом; инстинктивно движется вперед и повторяет: — Нет. — Он мотает головой, и Тэхен может судить об этом потому, как наблюдает за пространством позади него, но он не видит выражение его лица, то, как чужие брови складываются домиком, а на лбу появляются складки: — Я хочу поговорить. Он хочет с ним поговорить — трезвым, — хочет объясниться. Он просто хочет видеть его. Тэхен почти отступает назад, когда он приближается, но ему удается остановить Чонгука тем, как он вздрагивает от чего-то столь простого, как намек на близость. Чонгуку приходится сделать над собой усилие, чтобы остаться на месте, но он хочет дать ему хоть какое-то пространство. — Мне нечего тебе сказать, — говорит ему Тэхен — опускает голову, упирает глаза в свою обувь. В его голосе есть нечто глухое, когда он это произносит — какая-то слабость. Тем не менее, ему есть, что сказать — ему так много нужно ему сказать. Чонгук проваливает все попытки — делает к нему шаг. — Тэ, — еще один шаг; глаза ищут лицо Тэхена, просят на него взглянуть, но тот упорствует, отказывается. — Тэхен, — окликает его со вторым шагом, и из-за этого голоса — из-за голоса Чонгука, произносящего его имя, — Тэхен жмурит веки, и лишь потом снова может упереть взгляд в пол. — Ты не посмотришь на меня? — Чонгук спрашивает с мучительной мягкостью; слова едва слышны между ними, они в лучшем случае — шепот. Тэхен чувствует спиной цементную стену позади себя, но все еще не прижимается к ней полностью. — Нет, — качает головой, отражая мягкость в чужом тоне — но в его собственном нет нежности, нет осторожности. Он надломленный. — Я не хочу тебя видеть, — шепчет ему, и когда Чонгук делает еще один шаг — когда вторгается в его пространство, тянется к нему, — снова вздрагивает, отстраняется всем телом, еще больше замыкается в себе. — Не хочу, чтобы ты меня трогал, — язык мажет вдоль нижней губы, лишь бы немного увлажнить пересохший рот, пока он наблюдает, как рука Чонгука ненадолго зависает между ними, прежде чем упасть и повиснуть у его фирменного ремня. Марка бренда мрачно смотрит на него, и он мрачно смотрит на нее в ответ. Он чувствует легкое покачивание головы Чонгука, чувствует его дыхание на своей щеке, пока тот приближается — оказывается так невозможно близко, так самонадеянно близко. Он не имеет права. — Ты ведь так не думаешь, Тэ, — Чонгук бормочет, и что-то в животе Тэхена набухает, поднимаясь из глубин. Он смотрит теперь на его шею, наблюдает, как кожа натягивается и дергается от движений рта, пока Чонгук говорит — так проникновенно и интимно: — Я хочу тебя. Тэхен снова вздрагивает, голова откидывается на стену. Глаза зажмуриваются, он проклинает самого себя. — Блять, — умоляет, — не надо, — дает слово: — мне плевать. Чонгук придвигается ближе — и не прикасается к нему, но его тело так близко, что излучает чистого Чонгука, само его естество, и Тэхен не знает, сможет ли вынести то, как оно почти касается его, как он чувствует его запах. — Ты тоже меня хочешь, — губы почти у самого его уха, и глаза Тэхена распахиваются. Он смотрит на него — наконец-то смотрит, заглядывает прямо в бездну проклятых чонгуковых глаз. — Не хочу, — говорит, его зубы клацают. — В смысле, хочу, но не стану, — обещает им обоим, и с каждым слогом его голос становится сильнее, громче, жаждет убежденности. — Я остановлюсь! — он клянется. — Я смогу, блять… от тебя очиститься. — Он смотрит на него всего, оглядывает с ног до головы — его туфли, брюки, марку на его ремне. Он сможет очиститься, все это — блядский яд. От Чонгука им так и разит. Тэхен его отталкивает. — Не стой ко мне так близко! — предупреждает, потому что Чонгук снова пытается обдурить его, снова пытается заманить его в ловушку этой огорошивающей близостью. — Тэ… — Чонгук пытается что-то сказать, отступает, но глаза Тэхена выжигают в нем дыру. — А что, по-твоему, должно было произойти?! — с какой-то неуёмной яростью, что рвется из его груди. Ему действительно есть, что сказать Чонгуку — есть, что прокричать, и этого так много. Оно так и сочится с языка. Он склоняет голову и сам теперь подходит ближе, спина окончательно отрывается от стены. — Пособлазняешь меня, — сужает глаза, — предложишь какую-нибудь сексуальную услугу, и я снова к тебе прибегу, чтобы и дальше своей тугой задницей отвлекать тебя от твоего отца-абьюзера? Они меняются ролями; Чонгук с секунду просто молча пялится, разинув рот, а потом глаза опускаются в пол. Неважно, кто отводит взгляд первым — они не могут смотреть друг другу в глаза. — Ты же всегда… Тэхен почти что скалится, рычит: — Я всегда — что?! — он смаргивает, глядя на него. Эта штука — штука, которая поднимается в его желудке, — теперь нарастает, заполняет его до краев. — Всегда прощаю тебя? — с вызовом приподнимает брови. Замолкает на очень короткую секунду, но та почему-то затягивается. Он кивает самому себе — и Чонгуку тоже, — цокает языком о нёбо и признается с горечью: — Да, наверное, это моя вина. — Чонгук смотрит на него, и в этот раз их взгляды друг на друге задерживаются. В обоих — тяжесть, но другого рода, ее трудно как-то обозначить. Тэхен качает головой. — Но не в этот раз. Чонгук молчит. Он молчит, и вся правда, что поднимается в горле Тэхена, льется из него безостановочным потоком. Его голос — честный, низкий, он вылетает из его рта и как будто даже губ не достигает, а сочится прямо из груди, минуя трахею. — Я тебе не кукла для битья, которую можно пинать ногами и вымещать всю злость из-за того, что не способен защитить свою сестру от своего папаши, ясно?! — тем самым голосом — швыряя эти слова прямо ему в лицо, только вот Тэхен едва ли находит в себе силы из-за этого переживать — не тогда, когда теперь у него хватает духу смотреть Чонгуку прямо в глаза. И это вымораживает — так чертовски вымораживает, потому что Тэхен ощущает что-то всякий раз, как эти глаза смотрят на него — особенно, когда смотрят на него вот так, с какой-то явной искренностью, когда они такие мягкие, почти просящие его о чем-то невысказанном; лишь эти глаза, вот так же, как сейчас — молчаливые и кричащие своим молчанием. Его голос все еще такой до умопомрачения ласковый. Он ласков, пока говорит с ним; насколько голос Тэхена — грубый, оголенный как нерв и хриплый, настолько же голос Чонгука — мягкий, тихий и почти боязливый: — Я не хотел причинить тебе боль, — говорит — клянется, и это чистая правда. Это никогда не было его намерением, но таков результат, и мысль об этом неожиданно и неотступно следует за ним везде. Чонгук никогда не умел справляться с таким человеческим чувством вины. Лицо Тэхена искажается, брови сходятся вместе, выражение становится страдальческим — так похожим на то, каким он выглядел той ночью, — и Чонгук едва может смотреть на него, но облечь свои эмоции в слова ему еще труднее, так что он пытается передать их глазами. — Тогда зачем? — Тэхен спрашивает; в его голосе сквозит уязвимость, тон заметно понижается. Он днями снова и снова спрашивал себя об этом, потерял из-за этого сон, отключился из-за этого от жизни — прижимался к стенке душа лбом, жмурился и обливался ледяной водой, чтобы изгнать эти мысли, а потом и горячей, почти кипятком, чтобы выжечь их с кожи, но не мог. Это почти все, о чем он может думать, потому что должна быть причина. — Зачем тогда ты это сделал? — Ради нас обоих! — говорит Чонгук единожды, в этот раз — громко и порывисто; слова вылетают из его рта, когда он делает шаг вперед, атакуя. Он тычет пальцем себе в грудь, глаза мелькают по всему лицу Тэхена, пытаются убедить: — Ты и я… — мотает головой, — мы слишком глубоко погружаемся в… — колеблется, — в это! — договаривает; друг в друга, имеет в виду, но не может сказать это вслух — видит, как Тэхен слегка меняется в лице, когда он называет их «этим». — Я думал… — он роняет руки, те безвольно падают вдоль тела. Все, что он планировал, что он хотел ему сказать, вылетает из головы. Ему так много нужно сказать, а он вдруг забывает вмиг, в чем собирался поклясться и что собирался объяснить. Когда он снова заговаривает, то неохотно обходится теми словами, что приходят на ум: — Я не хотел, чтобы кто-нибудь что-то сделал с тобой. Тэхен моргает. Тэхен почти что хочет рассмеяться. Он вглядывается в чужое лицо и едва успевает осмыслить то, что Чонгук пытается сказать; с губ слетает вздох недоверия, вслед за ним — почти обиженный смешок. — Ты правда в это веришь? — спрашивает, потому что не верит своим собственным ушам — наполовину ждет, что Чонгук внезапно разразится смехом и скажет ему, что все это — одна большая шутка, но в его глазах по-прежнему читается та невыносимая искренность, они все еще мечутся по тэхенову лицу, словно говоря с ним. К Тэхену вдруг приходит осознание, и он выпаливает: — Ты, блять, правда веришь, что в каком-то смысле сделал это ради меня?! У Чонгука отвисает челюсть; он почти готов признаться, что да, что на протяжении всего этого, каждую сраную секунду в его голове мелькал Тэхен — и до сих пор мелькает, — но ему не удается, потому что Тэхен его прерывает. Потому что Тэхен все еще слышит слова Джиу — все еще осознает, что в них есть холодная, суровая правда. Чон Чонгуку слишком многое пришлось бы потерять, чтобы быть с Ким Тэхеном. — Ты сделал это ради себя, — Тэхен делает к нему шаг; лицо кривится почти уродливо, каждая черта заостряется, в то время как глаза норовят сильнее сузиться, чтобы остаться сухими, он тычет пальцем ему в грудь. — Для себя, для себя, для себя, — повторяет как какое-то проклятье — а Чонгук лишь принимает это, позволяет пальцу многократно и быстро вонзаться в него, пока рука Тэхена не отнимается от складок на его одежде и не сжимается в кулак, устало в него упираясь, а лицо расслабляется. Он говорит куда спокойнее, но каким-то образом Чонгук воспринимает его слова куда отчетливее и острее, чем его палец. — И ты сделал это, чтобы причинить мне боль. Чонгук трясет головой. Нет, не для этого. Не для этого, блять! Рука смыкается на тэхеновом запястье, которое почти упирается в его грудь. Чонгук вцепляется в него, а Тэхен ему позволяет, пусть кожа и горит. — Это не так, — теперь его глаза вымаливают что-то, но его слова все так же неуверенны. Они застревают в его глотке, спотыкаются о язык, прежде чем сорваться с губ, и даже для его ушей их так раздражающе недостаточно: — Я не знал другого способа… держать тебя подальше. Он чувствует, как кулак Тэхена крепче прижимается к нему. — Держать меня подальше? — вылетает недоверчиво; он смотрит на Чонгука полными боли глазами. — Что ж… — вырывает руку из чужой хватки и прижимает к своему бедру, вытирает запястье о ткань, стирая память о прикосновении — кожа от него пульсирует. Склоняет голову и горько добавляет: — Подведем итог: ты сделал это со мной, потому что не хочешь, чтобы я был рядом, но у тебя слишком чешется член, чтобы ты держался от меня подальше сам? Его брови подлетают вверх, а его глаза и язык для Чонгука как колючие кинжалы. Он столько раз заставлял Тэхена злиться, но все совсем иначе, когда эта злость смешана с болью. Она все еще исходит от него удушающими волнами, но в его злобе пробита брешь, и Чонгук проглатывает собственные слова, потому что из его уст они прозвучали бы глупо. — Ты жесток, — говорит ему Тэхен — с тем же ледяным спокойствием, которое дает Чонгуку понять: он верит в то, что говорит. — Ты — жестокий человек. И тогда Тэхен пытается уйти. В его последнем заявлении есть что-то очень убедительное — такое простое, правдивое. Чонгук жесток к Тэхену — и Чонгук жесток к самому себе. Эта попытка Тэхена обойти его и исчезнуть — снова, а ведь Чонгук так давно толком его не видел, совсем его не касался, — вызывает что-то не вполне осознанное, и Чонгук разворачивается вместе с ним, и, едва Тэхен открывает дверь, как он ее захлопывает. Впечатывает руки в стены по бокам от него, загоняет, по сути, в ловушку между дверью и собой, но сохраняет дистанцию, а Тэхен стоит к нему спиной. Если это все, чего он заслуживает, Чонгук будет говорить с его затылком. — Тэхен, я совершил ошибку… — признает. Ошибка — вот, что это, блять, было. Он никогда не хотел этого делать. Он никогда не хотел причинять ему боль, никогда не хотел потерять его таким образом, который еще недавно казался столь надежным и логичным. — Это была не ошибка, — говорит Тэхен в дверь. — Это было решение. — Потому что, если у Чонгука было такое убийственно глупое оправдание сделать это, чтобы держать Тэхена подальше и положить конец всему, что между ними было, то это было именно решение. — Я был пьян, — горячо уверяет Чонгук, и говорить с тэхеновым затылком проще, потому что он не теряет здравый смысл при виде влаги, застилающей его глаза: — И под коксом… я не мог ясно мыслить. Я бы ни к кому другому трезвым не притронулся. Я не хочу. Сейчас он признается — признается в том, в чем обещал себе признаться. Он хотел сказать ему, умирал от непреодолимого желания признаться с тех самых пор, как поцеловал его и как ляпнул, что Тэхен — его, когда был внутри него — признаться в том, что не хочет никого другого, что Тэхена более чем достаточно. Но Тэхен качает головой. — Это ничего для меня не значит, — возражает, хотя это не совсем правда — и представляет, насколько волнующе было бы услышать эти слова раньше. И сейчас волнующе, но не только; сейчас это запачкано горечью. И тогда он разворачивается в ловушке чонгуковых рук, в его глаза возвращается свирепость. — Знаешь, каково это? — он приподнимает брови, спрашивая — приправляет свой вопрос иронией и все той же переполняющей его болью. — Такое чувство, что ты составил ебаный список того, что причинило бы мне наибольшую боль, и остановился на худшем пункте, — говорит теперь ему в лицо, и Чонгук хочет, чтобы он снова отвернулся. Он едва может на Тэхена смотреть. — Ты это сделал нарочно — чтобы, блин, ранить меня! — продолжает. Руки вскидываются в воздух и почти касаются чонгуковых, но он осторожен. — Просто чтобы что-то доказать? Из-за поцелуя? — Делает на этом паузу — потому что так оно и есть. С этого все и началось — с того, как губы Чонгука коснулись его. Тэхен так долго ждал чего-то столь простого, и когда получил, казалось, оно стоило того, а Чонгуку понадобилось все испортить, разорвать на мелкие кусочки. — Что дальше, а? — Тэхен скрещивает руки на груди и придвигается к нему на шаг. — Ты скажешь, что и правда хочешь меня, — будто это чисто гипотетически, хотя Чонгук, увы, ни в чем никогда так не был уверен. — Я скажу, что тоже тебя хочу, — продолжает, будто это чисто гипотетически, хотя Тэхен и сам, увы, ни в чем никогда так не был уверен. Пожимает плечами, и те резко опускаются. — А что ты сделаешь, если случайно рассмеешься над моей шуткой? — он склоняет голову. — Выкопаешь тело моей матери, чтобы и ее трахнуть? Чонгук роняет руки и пятится, запускает пальцы в волосы. — Это был не просто поцелуй, Тэ, — говорит он ему. — Дело вообще не в поцелуе, — качает головой. И голос Тэхена, наконец, повышается, гремит по коридорам. — Тогда что это было, Чонгук?! — он знает, что это не был гребаный поцелуй. — Что это было?! — делает к нему шаг, а Чонгук отступает. Тэхен знает, что это было не просто поцелуй для Чонгука, но хочет услышать, как он это скажет — и по тому, какие у него становятся глаза, на секунду смеет понадеяться, что это, возможно, случится. — Скажи мне, что это было? Тэхен снова в таком смятении — потому что Чонгук не может просто намекнуть на признание, а потом отступить, не тогда, когда Тэхен в принципе соизволил с ним поговорить. И какая-то его часть так отчаянно хочет, чтобы Чонгук сказал ему, что это был не просто секс. Что это был не просто поцелуй. Но Чонгук все так же просто смотрит. Его рот размыкается, грудь приподнимается, наполняясь воздухом — кажется, он вот-вот заговорит, — но тут же опадает с тяжким выдохом, и Тэхену больше нет дела до той его стороны, которая думает, что искренние глаза Чонгука заслуживают шанса на разговор — потому что молчащие губы Чонгука не заслужат его никогда. — Да пошел ты, — говорит ему Тэхен — за то, что заставил его думать, будто действительно скажет что-то стоящее. — Найди себе кого-то другого, с кем можно поэкспериментировать над своей гомосексуальностью, — это утомительно. Это истощает, отнимает все силы, и Тэхен снова пытается дотянуться до двери, но Чонгук опускает ладонь на его плечо, пытаясь не дать отвернуться, и сразу же ее отдергивает. — Дело не в сексе, — Чонгук клянется. Он ненавидит, что позволяет Тэхену думать, будто он — лишь эксперимент, игра, пари. Но это все, до чего его вынуждают сводить его инстинкты. — Дело в тебе. — Во мне? — повторяет Тэхен — кивает раз, второй, третий. — Ладно, — снова разворачивается к нему лицом, насмешливо бросает вызов. — Поговорим обо мне. Говоришь, что хочешь меня? — он смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Как именно ты меня хочешь? — как секс-игрушку, звучат в уме слова Джиу, это все, чем Тэхен может для него быть. — Чего ты от меня хочешь? — Потрахивать время от времени, потому что на девушек не встает. Тэхен знает, что с ним было легко — он прекрасно это осознает. — Чтобы я был твоим мальчиком на побегушках, когда тебе захочется кому-нибудь присунуть? — Чонгук открывает рот, чтобы ответить, но Тэхен еще не закончил. Он дергает бровями и склоняет голову, резко уточняет: — Чего ты хочешь только от меня, а не от моей сестры?! Чонгук поджимает губы; голос Тэхена все еще звучит так мучительно хрипло, что его попытка что-то ответить пресекается неподдельным натиском сожаления; оно пронизывает его тело — обрушивается так внезапно, а потом упорно долбит в голове. С сексом обычно не так. Он случается, а потом заканчивается. Ничего не значащие вещи уменьшаются и блекнут, и Ким Джиу для него ничего не значит — она существует отдельно от Тэхена, поэтому тоже должна была уменьшиться и поблекнуть. Но она не поблекнет. Тэхену придется жить с воспоминанием об этом, и Чонгуку тоже, потому что это всегда будет тем, из-за чего он Тэхена потерял — а Тэхен никогда не уменьшился бы и не поблек. И чего Чонгук вообще от него хочет? О чем он смеет его просить? Ни о чем сверх того, что уже у них было — не теперь; он вдруг вспоминает бурю в своей голове до того, как он сделал то, что сделал. Он начал забывать о ней из-за своей навязчивой идеи все исправить, отыграть назад — так, чтобы Тэхен его не ненавидел. Чтобы Тэхен снова хотел касаться его — и не столько даже ради секса, а просто, блять, чтобы он хотел трогать его и не вытирал потом руки, будто прикосновение Чонгука его пачкает. Раз уж на то пошло, он оказал тебе услугу, кричит Тэхену его разум, когда до него вдруг доходит: Чонгук ни о чем его не попросит. И, возможно, он и впрямь оказал Тэхену услугу. — Знаешь, что? — Тэхен выпячивает подбородок, глядя на него. — Спасибо. — Лицо Чонгука искажается от замешательства, брови хмурятся, во взгляде читается недоумение — тот мечется с одной тэхеновой черты на другую, рассматривает оба века, пока те опускаются, скрывают влажный блеск в чужих глазах: просто потому, что Тэхен не может держать их распахнутыми. Он измотан до смерти. — Спасибо, что открыл мне глаза — я уже начал забывать, кто ты есть. — Брови Чонгука моментально выпрямляются под воздействием его слов — он чуть втягивает шею, практически вздрагивает. — Ты отвратителен. Тэхен отодвигается от двери. Он правда хочет уйти. Он не может больше это выносить, не может на него смотреть, но пальцы Чонгука мягко обхватывают его локоть. — Тэ… — он шепчет, и когда Тэхен делает шаг назад, чтобы открыть дверь, звук удара раздается слишком близко — сбоку от его головы. Тэхен старается держать дистанцию, но все же поворачивается к нему лицом. Он так устал, а выражение лица Чонгука — такое мягкое, незнакомое с такого расстояния, но каждая черта, что его формирует, высечена в его сознании. — Я просто хотел увидеть тебя на прошлой неделе, — говорит он ему, вспоминая об этом — о своем разочаровании из-за того, что не мог даже увидеть это лицо, о том, как убеждал себя, что Чонгуку просто нужно время, чтобы со всем примириться и вернуться к нему. — Я просто хотел поцеловать тебя, — признается, взгляд сползает на чужие губы. Ответ Чонгука — моментальный, хриплый, инстинктивный, он подается к нему. — Ты можешь поцеловать меня… — выдыхает. Пожалуйста, поцелуй меня, думает он, но Тэхен отводит глаза — отводит губы, лицо, смотрит в пустоту в конце коридора. — Я больше не хочу, — он лжет, и все лицо Чонгука из-за этого вытягивается. Это ложь, потому что Тэхен еще не на том этапе — но он будет, обязательно. Это гребаное разрешение — предложение — задевает его, потому что… почему Чонгуку обязательно было натворить столько херни, чтобы с такой готовностью позволить это Тэхену теперь? Почему он не мог просто…? Тэхен рвано выдыхает через нос, ведет ладонью по всей длине предплечья, прогоняя прикосновение Чонгука, и смотрит на него краем глаза — проговаривает тверже: — Если ты прошел через все это дерьмо, чтобы заставить меня держаться от тебя подальше, то меньшее, что ты можешь сделать — держаться подальше от меня. Чонгук отступает в сторону, когда Тэхен задевает его плечом — когда в неизвестно который раз пытается повернуться к двери; он точно может сказать, что у него нет сил на большее, так что он отпустит Чонгука, обязательно отпустит. — Я просто… — начинает Чонгук — и замолкает. Тэхен смещает на него глаза в последний раз. — Ты просто — что? — спрашивает — и в его голосе даже больше нет горечи. Он просто пустой. Чонгук качает головой, вгрызаясь в нижнюю губу зубами, отворачивает лицо, но потом снова приковывает взгляд к Тэхену, смотрит глаза в глаза. — Это была не игра и не пари, ясно? — он клянется, потому что ему нужно, чтобы Тэхен знал. — Это просто был ты, я просто хотел тебя, — он снова отходит на пару шагов, чтобы дать ему возможность открыть дверь. — Я хочу тебя, — добавляет, просто и коротко. Он понятия не имеет, чем стало для них это я хочу тебя, что это стало значить. Это единственное, в чем им хватает смелости друг другу признаться, даже если это никогда не означает просто секс — и вряд ли означает секс вообще. Он не ждет, что Тэхен останется — и он не остается. Смаргивает, глядя на него в последний раз, а потом уходит.

***

Чонгук проводит на территории Кая настолько мало времени, насколько возможно — но, учитывая абсолютное нежелание Кая вдаваться в детали о своих намерениях, наведаться к нему в клуб кажется необходимым. А еще Чонгуку нужно чем-то себя занять — по иронии судьбы, валяться без дела начинает утомлять. Он тренируется больше, чем когда-либо раньше, но Юнги утверждает, что в настоящий момент не может найти ему соперника, так что отделать он может в лучшем случае воздух. А Чонгук ощущает назойливое желание что-то ударить — с такой силой засадить кулаком, чтобы кровоточили костяшки, но он никогда не был тем, кто бьет стены, и не планирует начинать сейчас. Он бы предпочел сломать кому-то челюсть. Карман оттягивает пузырек с диазепамом — ему просто нравится слушать, как гремят таблетки. Он ничего не принимал за последние три дня, но его греет мысль о том, что он может, если слишком сильно накроет — если захочет, чтобы что-то успокоило нервы. Заходя в клуб Кая — такой другой при свете дня, — он частично дает себе слово сохранять спокойствие независимо от того, как этот ублюдок будет пытаться его спровоцировать. Но внутри сидит какое-то потаенное желание, от которого покалывает костяшки пальцев — какая-то извращенная, злая надежда, что Кай даст ему достаточный повод замахнуться, — и он стискивает в пальцах пузырек с таблетками, чтобы те перестали шуметь при ходьбе. Он никогда не бил стену и никогда не бил Кая. Разница лишь в том, что ударить Кая он хотел всегда. Он видит его, и кровь в его теле свертывается — обжигает его там, где течет под кожей, разносится пожаром в венах. Бурлит внутри сильнее обычного от вида его спины, которой он подпирает стойку бара, глядя в папку — выполняя сраную бумажную работу и притворяясь порядочным членом общества, — потому что Чонгук отчаянно хочет обвинить его и его вечно подвешенный язык в действиях, которые он сам совершил, обвинить кого угодно и что угодно, лишь бы не пришлось жить дальше под тихий перезвон таблеток в кармане, без которых ему не заснуть. Кай слышит приближающиеся шаги и оборачивается. Ухмылка настолько мгновенно возникает на его самодовольном лице, что Чонгук задается вопросом, нужны ли тут вообще слова, чтобы спровоцировать его на удар. Он презирает Кая всеми фибрами души, но едва Чонгук мысленно произносит слово «презирать», как плечи чуть поникают, а походка теряет свойственную ей агрессивность, и он жалеет, что кокс не подтер его память, потому что он не может перестать прокручивать в голове то, как Тэхен ясно и твердо заявил, что презирает его. — А, именинник, — Кай роняет ручку, которую держит в руке — та катится по стойке, — всем телом разворачивается, смещая на Чонгука свое полное, безраздельное, очень покровительственное внимание. У Чонгука такое чувство, будто блядская змея на его шее ухмыляется, а ее глаза сверкают так же насмешливо, как глаза того, на чьей коже она расположилась — сходство их глаз поразительно. Кай склоняет голову, когда Чонгук идет к нему сквозь пустой танцпол; язык быстро и подсознательно высовывается, облизывает губы в уголке — этот сраный тик у Кая последние три года. — Пришел загадать желание? Чонгук останавливается на достаточно разумном расстоянии — слишком далеко, чтобы ненароком ему не вмазать. Скрещивает руки на груди, пока Кай стоит, открыв себя — вальяжный, и притом демонстративно собственнический, оба локтя уперты в стойку позади него. — Пришел узнать, какого хера ты делал в Озоне, — говорит ему Чонгук. С Каем нет никакого смысла ходить вокруг да около. Ухмылка Кая дергается. Он снова тычет языком в уголок рта. — Да вот проверяю, не изменилось ли чего, — отвечает со всем нахальством, обычно присущим Чонгуку, — а то я планирую скоро вернуться. Чонгук фыркает и поднимает бровь, руки все так же сложены на груди. — Ты сейчас бредишь, Кай? — каждое взаимодействие с ним ощущается как поединок. Кай коротко смеется, и даже в этом смешке слышно снисхождение. — Нет, — качает головой, — а вот ты, похоже, бредишь, — его голова теперь выпрямляется, и змея на шее смотрит прямо на Чонгука, — раз решил, что можешь чпокаться с парнем, и до меня это не дойдет. Глаза Чонгука на секунду опускаются в пол, а потом снова фокусируются на чужом лице. — Это лишь блядские домыслы, — беззаботно возражает, все еще пытаясь сохранить толику насмешки в своем голосе — как будто само предположение кажется ему нелепым. — Да ну? — брови Кая ползут вверх. — Тогда как же так выходит, что каждый раз, как ваши пути пересекаются, вы внезапно пропадаете? — он наблюдает за Чонгуком, пока до того доходит, что Кай что-то раскопал — и что это не только слух о том, что Чонгук ударил из-за Тэхена его брата; у Кая повсюду глаза. — Ванные комнаты, светские рауты, ваша с Джулией подсобка в Озоне, — уверенно перечисляет. — Ты трахаешь его, Чонгук. — Язык высовывается в уголке медленно расползающейся на его лице ухмылки. — Меня не проведешь. — Это он меня трахает, — лжет Чонгук. Это первое, что приходит ему в голову сказать, когда он видит в глазах Кая плотоядный блеск. Может, Тэхен и прав — Чонгук жесток, — но Кай есть Кай. — Это я подставляю задницу, — подчеркивает, — так что если собираешься что-то сделать, сделай со мной. Кай качает головой. — Мне совершенно поебать на твою сексуальную ориентацию, — он отталкивается от стойки, подходит к Чонгуку широкой, почти заигрывающей походкой — сам себя подставляет под удар кулака, повышает все риски. — Но, готов поспорить, твоему папуле не плевать, — он широко ухмыляется, снова склоняет голову. — Так что, если не хочешь, чтобы он узнал, что его сынуля любит, когда его долбят в зад, да еще и Ким, — Чонгук стискивает зубы, пытаясь сохранить безразличие на лице, — я хочу, чтобы ты развязал те ниточки, за которые дергаешь, чтобы я снова мог толкать в Озоне. Чонгук наблюдает, как чужой язык высовывается из уголка рта, и его язык отзеркаливает этот жест, облизывает губы, пока сам он размышляет. — Ладно, — соглашается, и брови Кая снова взмывают вверх в легком удивлении — но другого выхода у Чонгука нет, да и Кло с Юнги все равно находят способ покупать у Кая. — По рукам. Только никакого рогипнола, — твердо уточняет. — И еще… — мешкает — ненавидит то, что приходится просить кого-то вроде Кая: — Не впутывай в это его. — Он волнуется о том, насколько рискованно выдвигать такой ультиматум, потому что он знает, как устроен Кай — что он, вероятно, сконцентрируется именно на этом, — но они оба за неимением какой-то другой формы вежливости всегда уважительно относились к правилам и условиям. — Мы с ним уже не занимаемся этим, так что нет смысла его в это втягивать. Он почти бьет Кая прямо там и сразу. — Ути-и, — Кай тянет, издевается, и притворное сострадание кривит все его черты кроме самодовольного изгиба губ, — твой парень что, порвал с тобой, Чонгук-и? — говорит тошнотно приторно — как с ребенком, только что потерявшим свою игрушку. — И прямо перед твоим днем рождения… — он выпрямляет голову, но снова тут же наклоняет в другую сторону. — Хм-м, — мычит, и Чонгук понимает, что ему не понравится та порция дерьма, которая польется из его рта дальше: — Значит, он теперь свободен? Он не хочет проявлять излишнюю защиту — и не делает этого, потому что это в перспективе поставит под удар Тэхена, — но во время приступов агрессии Чонгук импульсивен, так что делает шаг вперед, что само по себе уже предупреждение, расскрещивает руки и тычет пальцем Каю в лицо. — Если ты, блядь… — цедит сквозь зубы, но Кай его перебивает. — Расслабься, — растягивает буквы. — Я ни перед кем не встаю раком, — добавляет, и Чонгуку интересно, так же ли он сам со стороны похож на кусок дерьма. Кай поджимает губы, вскидывает глаза, будто погруженный в какие-то глубокие раздумья. — Хотя, если я смогу заставить его развести ножки… — замолкает, и Чонгуку хочется размозжить его рожу прямо о поверхность его вонючей барной стойки. Он почти вытягивается всем телом как струна, мышцы напрягаются, но в нем еще остается намек на взвешенность и спокойствие от того времени, когда он еще знал о такой штуке как самообладание. — Кай… — Той ночью в Озоне он выглядел довольно симпатичным. Чонгук делает еще один шаг, подходя к нему вплотную и оказываясь у него перед лицом. — Если хочешь туда вернуться, — он почти шипит, — держись, нахуй, от него подальше. — Скользит глазами по его лицу, замечая, как змея движется вместе с чужой глоткой, когда Кай сглатывает. Если Кай выведет его из себя, у него физически не будет никаких шансов против Чонгука. У него нет понятия о технике, рядом нет оружия, и Чонгук отделал бы его сильнее, чем любого из тех, с кем дрался перед Тэхеном. Он добавляет: — И от Кло. Рот Кая смыкается в линию, когда он изучает злобу на чужом лице вот так вблизи. Ему требуется мгновение, но он снова заговаривает — теперь твердо, отчего любое подобие дразнящей насмешки ускользает с его губ, и вот он говорит с Чон Чонгуком так, как с ним должно говорить. Он говорит осторожно. — Тут я ставлю ультиматумы, Чонгук, — говорит он ему и самому себе. — На данный момент у тебя ничего против меня нет, — язык скользит к уголку рта. — И тебя бесит, что ты не можешь добавить Юнги в это условие, не так ли? — он контролирует свой голос, свои слова, но лицо Чонгука остается сдержанным, надежно замкнутым из-за постоянно сжатой челюсти. — Потому что мне не нужно идти к Юнги — это он приходит ко мне, — теперь он говорит враждебно, и Чонгук знает: если Кай сбавляет насмешливый тон, он нервничает. — Держу пари, я смогу добиться того же отношения и от этого хорошенького голубка. Ничего против меня нет, говорит он, и Чонгуку хочется расхохотаться. Он придвигается ближе. — Держись от него подальше, — приказывает, потому что Кай не заслуживает даже смотреть в тэхенову сторону, не говоря уже о том, чтобы называть его по имени. — Потому что неважно, кому ты распиздишь о том, с кем я трахаюсь — ничто не изменит того факта, что и ты, и я, и Намджун, мы все знаем, что тех девчонок накачали именно твоим товаром. Их накачал не Кай. Чонгук это знает, и Намджун знает, и Кай тоже знает. Но все улики указывают на него. Кай щурится. — Если я падаю, то и ты падаешь. Их взгляды схлестываются, так похожие по своей природе. Чонгук говорит с ним медленно и вдумчиво — проговаривает каждое слово четко, леденяще: — Можешь снова продавать в Озоне, но если ты хоть приблизишься к нему или моей сестре — или позвонишь ей, блять, звонки тоже считаются, — Бен Чхоль узнает, что случилось с его дочерью, — он отстраняется и пятится назад, пока Кай исподлобья смотрит на него. — Может, Намджуна здесь и нет, но у меня все еще есть его заявление — подписанное. Он разворачивается и пересекает танцпол, направляясь к выходу. — С днем рождения, чтоб тебя! — кричит Кай ему вслед, и Чонгук отвечает на это поднятым средним пальцем.

***

Тэхен здесь. Это первое, что Чонгук замечает, когда устраивается в вип-комнате. Он опаздывает, но зато он платит, так что вряд ли кто-то расстроен. Юнги поглощен наблюдением за Хосоком, чья спина прислонена к его плечу, но на хосоковых коленях — незнакомая девица, мажет губами по его шее, так что Юнги требуется где-то минута, чтобы заметить его появление. Чонгук обращает на него свое внимание, когда тот его видит — потом смещает глаза с той части комнаты, где сидят они с Хосоком, в другую сторону, там, где расположилась его девушка — она намеренно приберегла для него местечко. Ее глаза сразу же приклеиваются к нему — смотрят прямо и вопрошающе, и когда он не отвечает на ее взгляд, она сглатывает, одно ее веко дергается. Она почти неловко озирается по сторонам, выискивая любопытные глаза — проверяя, стал ли кто-то свидетелем ее унижения из-за того, что Чонгук никак на нее не отреагировал, — а потом поправляет спавшую бретельку платья и залпом выпивает шот. Чонгук садится на расстоянии двух человек от Юнги, недосягаемый. Кто-то неторопливо проходит перед ним, загораживая ему Тэхена — приветствует его, раскрывает объятия и хлопает его по ладони своей. Чонгук отвечает на жест, накрывает чужую ладонь и пожимает, выслушивая поздравления и кивая невпопад, но это не ново. Что ново, так это то, что теперь Джулия не сидит на его коленях, а все его внимание сосредоточено за спиной того, кто подошел его поздравить. Другие также его приветствуют, но он чересчур пренебрежителен даже для самого себя. Обычно он пьян или под кайфом, или что-то еще, что делает его хоть немного более приятным в отношении тех, кто хочет поднять за него тост и дать ему повод выпить еще. Он трезв. Перед ним стоит напиток — просто, чтобы стоять, — но он не делает ни единого глотка; проливает немного на пол, на который и так уже достаточно пролили жидкости, и теперь он липкий. Джулия ждет его, слишком гордая, чтобы подойти к нему самой на глазах у стольких людей. Но не дожидается — Чонгук к ней не подходит. Потому что в какой-то момент Чимин исчезает, и Тэхен остается один на один с Пак Богомом. Чонгук не пьет, но зато Тэхен пьет чуть ли не за них двоих, и это видно по тому, как он пытается танцевать — как он улыбается, но не людям, а потолку, как запрокидывает голову. Он пьет больше того, за что может заплатить, и Чонгуку знакомо это чувство, когда ты опрокинул уже слишком много, чтобы париться, хотя для него это никогда и не имело значения. Чонгук дергает официанта, который обслуживает только их столик, за запястье, словно желая сделать заказ, и говорит, что заплатит за Тэхена — за половину, потому что Тэхену это заметить или знать не нужно. Тэхен танцует с Богомом; он танцует вплотную к Богому, чуть ли о него не трется, и Чонгук знает, что это — просто попытка отвлечься, и все равно это задевает его, напрягает его, потому что он понятия не имеет, насколько Тэхен хочет отвлечься и на что готов пойти, особенно, когда его сознание затуманено, потому что он все пьет и пьет, не переставая, а Чонгуку не нравятся решения, которые люди принимают под веществами. Чонгук их ненавидит. Тэхен ни разу за всю ночь на него не взглянул — а потом он вдруг бросает взгляд, и все вокруг прекращается и гаснет. Он застывает. Тэхен отвык видеть Чонгука в Озоне. Его так давно здесь не было. Но сейчас он здесь, смотрит на него — чисто ради прихоти, — и Тэхену так трудно отвести взгляд. Он думал, что опьянение облегчит задачу, только вот не облегчает. Предполагалось, что все станет размытым, станет вращаться перед глазами — и так оно и происходит, но это справедливо для всего кроме лица Чон Чонгука. Он прекращает танцевать, и их взгляды сталкиваются, и это столь крошечный отрезок времени, хотя притом его так мало — тогда Богом наклоняется, что-то говорит ему на ухо, и Тэхен разрывает зрительный контакт. О чем бы Богом ни спросил, Тэхен кивает, берет его за блядскую руку, и они вдвоем начинают пробираться сквозь толпу, оставив стаканы на барной стойке. Взгляд Чонгука беспомощно, непрошенно следует за ними, приклеенный к тэхенову затылку. Рука сжимает стакан, пальцы стискивают так, что он боится, как бы не треснул хрусталь. Он умоляет себя отвернуться, он хочет отвернуться. Тэхен хочет, чтобы Чонгук держался подальше, и ему так и следует поступить — в этом и была цель, в том, чтобы освободить их друг от друга, — вот только он не хочет, а Богом ведет Тэхена в сраную уборную, так что Чонгук поднимается на ноги. Он достигает цели легче, чем они — быстрее, чем они. Они разговаривают, когда он открывает дверь, но замолкают, стоит ему войти. Стоят лицом друг к другу, прислонившись к темным мраморным стойкам раковин — к тем самым, к которым Тэхен прижимался бедрами в тот первый раз, когда Чонгук к нему прикоснулся, когда они тоже оказались здесь из-за Богома, когда Тэхен сказал ему, что Богома не хочет. Это все еще правда, Чонгук знает — должно быть правдой. Богом к нему слишком близко. Тэхен вполоборота поворачивается, чтобы посмотреть, ноги на мгновение теряют опору, и Чонгук чуть не подскакивает к нему, чтобы удержать, но Богом первым кладет руку ему на плечо — оказывается быстрее из-за того, как близко к Тэхену стоит. — Чонгук? — брови Тэхена хмурятся. На секунду он решает, что ему мерещится, но Чонгук блять, здесь, собственной персоной. Чонгук всегда и везде — кроме тех случаев, когда Тэхен хочет, чтобы он был рядом; вот тогда его нет — разве что в тэхеновых мыслях, и они опьяняют сильнее, чем весь алкоголь, выпитый им за сегодня. Глаза Богома тоже мечутся к нему, сужаются, но Чонгук захлопывает дверь. Игнорирует Богома, делает к Тэхену шаг. — Тэхен. — Чонгук еще ни разу не был трезвым в этом туалете. Все кажется таким чертовски ярким. — Можно с тобой поговорить? Тэхен сдвигается, складывая руки на груди, и Чонгук почти хочет поблагодарить его за этот жест, потому что тем самым он почти незаметно стряхивает с себя руку Богома. — Да ну? — снова горечь, в груди Тэхена возникает что-то смелое и наполненное, когда он смотрит на него теперь. — А то ведь наш последний разговор так удался, — насмешливо выплевывает. Чонгук качает головой, делает еще шаг — он почти так же близко теперь, потому что Тэхен от Богома отходит, поворачивает корпус, чтобы поравняться грудью с Чонгуком, и это так очевидно бессознательно, сам факт этого пробуждает в Чонгуке что-то, что он не может ни объяснить, ни определить. — Всего на пару минут, Тэ, — обещает. Тэхен размыкает губы, но раздается другой голос. — Тэхен, — обе головы тут же поворачиваются к Богому. Точно так же, как Чонгук не смотрит на Богома, глаза самого Богома все это время не сходят с Тэхена. — Не уходи, черт возьми. Чонгук щурится. — Он пьян, — объявляет, громко и коротко. Внимание Богома медленно переключается на него, он отвечает с сожалением: — Вот именно, — клацнув зубами. Чонгуку хочется поиздеваться. — Да, вот именно, — он отклоняет тело от Тэхена, встает к нему боком — так, что теперь чужой груди касается его плечо, — поворачивается лицом к Богому, который все так же стоит за тэхеновой спиной. — Так что держи свои сраные руки при себе. — Чонгук, — Тэхен пытается, и Чонгук чуть не покрывается гусиной кожицей от того, как близко к затылку звучит его голос. Входит какой-то парень, которого никто из них не узнает, и когда он открывает дверь, музыка доносится громче. Парня интересует лишь писсуар, на который он мгновенно натыкается. Богому плевать. — Почему ты не присматриваешь за своей девушкой? — он говорит поверх звука расстегиваемой парнем молнии. — Он — не твой. Чонгук окидывает беглым взглядом парня, а потом его горящие враждебностью глаза возвращаются к Богому. Ему тоже плевать. — Хочешь воспользоваться ситуацией? — издевается; парень громко справляет нужду. — Стать его блядской жилеткой? — Чонгук подчеркивает это слово тем, как его выплевывает, потому что не может позволить никому в этой комнате — даже парню, который прудит океан, — поверить, будто Богом может стать для Тэхена чем-то еще. Парень застегивает штаны. И уходит в середине смелого, глупого заявления Богома: — Я хочу обращаться с ним как следует. Чонгук фыркает, плечи трясутся от смеха, который вызывают в нем эти слова — снова делает шаг к нему. Теперь Тэхен полностью оказывается за его спиной. — Ты с ним никак не будешь обращаться, потому что ты, блять, к нему не прикоснешься. — Это ему решать, — быстро вставляет Богом. — Он тебя не хочет, — так же быстро парирует Чонгук. Богом приподнимает бровь. — Да что ты? — бросает вызов. — А тебя он типа хочет? — он интересуется с такой самодовольной иронией, и Чонгук, наверное, этого заслуживает, но его это выбешивает. По большей части он зол потому, что неделю назад мог бы с легкостью сказать, что да, что он хочет Тэхена, а Тэхен хочет его в ответ. Только вот он потерял такую привилегию. Он больше не может считать Тэхена своим. Осознание этого всплывает в его груди, разуме и крови несколько раз на дню, но теперь он вынужден коситься в лицо парню, которому позволено к Тэхену прикасаться, пока это осознание поглощает Чонгука, и поэтому он шипит: — А ты совсем не жалеешь свое ебаное лицо, да? — делает угрожающий шаг к нему; он не разбил до крови костяшки о череп Кая, но, может, о череп Богома удастся. — Чонгук, — он слышит голос Тэхена. Чувствует его руку — прикосновение к его плечу такое робкое, но ощущение от него распространяется по всему телу и стекает вниз по позвонкам. Мышцы спины напрягаются под легкими касаниями пальцев, плечи отводятся назад, инстинктивно выгибаются навстречу. — Прекрати. Чонгук знает: что бы он ни сказал вслух, он не станет разбивать костяшки до крови о череп Богома — не с Тэхеном за спиной. — А тебе-то какое до него дело? — все еще допытывается Богом — все еще напрашивается. — Он и есть мое дело… — и, по мнению Чонгука, это не нуждается в продолжении; Тэхен — его дело, Тэхен просто — его, и точка, но это глупо, это неправильно. Тэхен едва ли может на него смотреть. Так что он заканчивает: — …если ты тащишь его в сраный туалет, пока он на ногах не стоит. Грудь Богома наполняется коротким смешком. — Гляньте на этого святошу. Чонгук дергает головой в его сторону, цокает языком. — Я никогда не называл себя святошей, но держу пари, это все, что крутится в твоей благодетельной башке. — Он откидывает голову назад, выставляя острые углы челюсти, и глядит на Богома со всем чоновским презрением. — Ты что, правда хотел спасти его от меня? Играешь в блядского героя? Пальцы Тэхена стискивают его крепче, впиваются в ткань рубашки, и это настоящее прикосновение. Чонгук всем телом напрягается — не может поверить, как быстро к нему возвращается эта невыносимая чувствительность к тэхеновым прикосновениям, но, может, он никогда и не привыкал к этому восхитительному, вызывающему трепет ощущению от его рук. Просто он знает, что теперь должен больше это ценить. — Чонгук… В этот раз Богом выжидает паузу, сильнее щурится — Чонгук задел за живое, но Богом этого не признает, они все это знают. — Я и не был ему для этого нужен, — Богом качает головой. — Он и так пришел в себя. — Пришел в себя? — следующий шаг Чонгука чисто инстинктивный, но ему удается ступить лишь наполовину, потому что рука Тэхена показательно сжимается на его плече, и он снова отшатывается назад. — Вякни что-то еще, — дерзит, — давай, попробуй! Богом выпячивает подбородок, у него подергиваются пальцы, но взгляд падает на руку на чонгуковом плече. — Твой кулак — единственный твой аргумент? Чонгук качает головой. — Нет, но для тебя ничего другого нет и не будет! Богом делает шаг к нему, и какая-то часть Чонгука очень хочет спровоцировать его ударить первым прямо здесь, перед Тэхеном — но, что бы Богом ни собирался сказать или сделать, его попытка пресекается, и ему не удается. — Чонгук, — голос Тэхена твердо раздается за его спиной. — Я пойду. Чонгук разворачивается ровно в тот момент, когда Богом тоже пытается взглянуть на Тэхена, отклоняет корпус в сторону. — Что? — Что?! Рука Тэхена падает с его плеча, едва Чонгук смещает фокус на него; глаза Чонгука моментально теряют свой тяжелый блеск и становятся мягкими и удивленными, когда встречаются с его. Тэхен награждает его ответным взглядом, но его собственные глаза смотрят сурово. — Пусть это будет твой чертов подарок на день рождения, — говорит ему, и сердце Чонгука пропускает удар. Тэхен знает. Ему не плевать. Грудь Чонгука расширяется из-за чего-то непонятного, и он ничего не может ответить — глаза лишь мечутся по всему его лицу, оглядывают. Он открывает рот, желая выпустить наружу то, что наполняет его грудь, и форма, которую принимают его губы, размыкаясь, почти похожа на улыбку. Но Тэхен так быстро отводит глаза — поворачивается к Богому. — Я узнаю, что он хочет, и вернусь, — говорит через чонгуково плечо, и Богом мнется, но кивает. Грудь Чонгука пустеет так же внезапно, как до этого наполнилась. Во взаимопонимании между ними есть нечто такое, что до удивления сильно действует ему на нервы, липко лижет внутренности. Потому что предполагалось, что это они с Тэхеном будут понимать друг друга, защищая друг друга и стоя плечом к плечу — против всех остальных, против его отца, против Богома, против его друзей, против его сестры — сестры Тэхена. Блядская сестра Тэхена. — Где? — уточняет Тэхен, так и не поднимая на него глаза. Язык Чонгука тычется в щеку. — В той комнате. Они идут к ней почти порознь — соблюдая дистанцию, которую выстраивает Тэхен. Они были в этой комнате дважды до всего этого. Они занимались сексом на этом диване, к которому Чонгук теперь подходит, а Тэхен застывает почти у самой двери. Он смотрит на него и заговаривает — коротко и твердо. Его глаза прикованы к Чонгуку, но затуманены нетрезвым блеском, зрачки расширены, не сразу успевают привыкнуть к яркости комнаты в сравнении с тусклой темнотой Озона. — Чего ты хочешь? — спрашивает. Чонгук вонзает зубы в нижнюю губу, жует ее. На самом деле, он не продумал так далеко наперед — он просто не хотел, чтобы Тэхен напивался с Богомом в уборной клуба: не сегодня, не в его день рождения, не так скоро. Он хочет быть тем, кто позволит Тэхену двигаться дальше, но он не такой — не сейчас и не так, не когда Тэхен пытается оправиться при первом же удобном случае с кем-то, кто к нему какое-то время клеился, с кем-то, кто раньше целовал его, и с кем он работает. Не тогда, когда Чонгук смотрит. — Просто… — он начинает, делает шаг вперед. Голос теряет враждебность, с которой он разговаривал с Богомом, в нем звенит почти уязвимость — и оттенок нерешительности, который ее почти перекрывает. — Не с ним, — говорит осторожно, — просто не при мне, — продолжает, потому что не хочет просить Тэхена никогда не быть ни с кем другим — и неважно, как сильно он не хочет, чтобы Тэхен был с кем-то другим. Только вот это ошибка. Он совершает ошибку, формулируя это именно так, потому что от этих слов у Тэхена все внутри закипает. Ноздри раздуваются, глаза так сильно расширяются — Чонгук никогда не видел, чтобы ярость так быстро возникала на его лице, но он пьян, все запреты забыты, а тормоза спущены, и это чувство попросту захлестывает его волной. — Ты это, нахуй, серьезно?! — на грани шипения и вопля. — Не перед тобой… — голос обиженный и язвительный, как и его лицо — черты заостряются от явного отвращения, кривятся, и на это мучительно даже смотреть. — Ты отымел мою сестру, Чонгук, — он выдает это так громко и отчетливо, что Чонгук чуть не пятится назад от того, как эти слова звучат. — В моем доме, пока я там был — пока я все слышал! — Тэхен в этот раз делает шаг к нему, исказившиеся черты его лица разглаживаются, но от этого на выражение его лица смотреть не легче, на нем все еще — одна сплошная эмоция. — Ты не имеешь права просить меня об этом. Ты не имеешь права хоть о чем-то меня просить, — чуть не задыхаясь. Слова застревают у Чонгука в горле, но никак не могут достичь его языка и губ — и неважно, сколько времени Тэхен ему дает, глядя на него с вопросительным ожиданием. Это та самая часть разговора, где Чонгуку следует защищать себя, оправдывать. Но ему нечего сказать в свою защиту. Тэхен со вздохом отворачивается, сглатывает, прежде чем снова поднять на Чонгука глаза — такие же наказывающие, как и до этого, если не хуже. — Чертовски жалко с твоей стороны об этом просить, ты это понимаешь? — слова срываются с губ вместе с запахом алкоголя. Он делает еще один шаг к нему. — Потому что… а что, если бы все, блять, было наоборот, а?! — он продолжает надвигаться — медленно, но уверенно подбирается к Чонгуку, глаза оказываются ближе и выглядят теперь еще более зловеще. Чонгук видит в них блеск. — Тебе бы понравилось, если бы я позволил ему так же жестко меня трахнуть, как ты трахнул мою сестру? — Тэхен выпаливает, клацает зубами, и Чонгук опускает взгляд в пол. — Ты бы хотел это слышать? Хотел бы, чтобы я стонал его имя, а он стонал бы мое? Чонгуку приходится подавить дрожь. — Хватит, — умоляет. Он не хочет это представлять, у него от этого мурашки по коже. А Тэхен это слышал. — Хочешь, чтобы я прекратил? — его голос дрожит, и в нем как будто слезы. Он делает еще несколько шагов к Чонгуку и наклоняет корпус, пытается перехватить его глаза, потому что хочет заглянуть в них — ему это нужно. Они такие же ошеломляющие, как всегда, но сейчас — иного рода. Они беззащитные, неприкрытые, и это подстегивает его говорить больше. — Думаешь, я не хотел, чтобы ты остановился, пока слушал, как ты дышишь рядом с ней?! Чонгук вскидывает голову и смотрит на него — дает ему то, о чем его просят, и Тэхен внезапно ближе, чем Чонгук ожидал. — Дело было не в ней! — Это был не секс, это было ничто — не то же самое, что было бы у Тэхена с Богомом. — Я ни секунду не думал о ней! — он всматривается в тэхеново лицо, пытается собраться с мыслями, объясниться, потому что сомневается, что Тэхен даст ему еще один шанс — это и так уже второй, и пока неудачный. Чонгук даже первого не заслужил. — Да? — Тэхен фыркает. — Давай тогда сравняем счет. Я трахну твою сестру. — Он хлопает в ладоши. — Нет, а давай лучше наденем на Кло Ын страпон, пусть отымеет меня в задницу. Ты можешь посмотреть, я даже чертов попкорн оплачу… — Тэхен, — Чонгук выговаривает, делает паузу. Он пытается снова: — Если бы кто-то узнал… — О чем? — зубы Тэхена стукаются друг об друга, и Чонгук слышит это даже сквозь приглушенные звуки музыки — настолько он близко. — Если бы кто-то узнал о чем? — зрачки скользят между его глаз, мечутся от одного к другому. — Отделали бы меня? — дергает бровями, плечами, сразу же их опускает. — Я бы стерпел, — и он это всерьез. — В любой, сука, день — я бы лучше стерпел это, чем то, что сделал ты. Удар достигает цели мгновенно. Физическая боль — гребаная детская забава. Тэхен отходит от него, меряет шагами комнату. Глаза снова щиплет, потому что он снова думает, ему снова приходится вспомнить. И именно поэтому он предпочел бы получить трубой по голове, чем это. Он понятия не имеет, сколько это будет длиться. Оно прекратится в какой-то момент — должно прекратиться, — но не сейчас, не сразу. Это все еще так остро и пронзительно, все еще причиняет почти физическую боль, и он так отчаянно хочет почувствовать что-то еще, что-то помимо этой пустой боли, помимо опустошения, от которого у него такое чувство, будто все органы испарились, и он пуст внутри, и не знает, сможет ли снова наполниться. Он ненавидит то, как сильно это вклинивается ему в голову — идея бессмысленности всего, бессмысленности происходящего, — потому что он никогда не был тем, кто сознательно ищет в чем-то смысл, он просто хотел продолжать жить дальше, сделать своего младшего брата счастливым. У него никогда не было смысла, поэтому он не понимает, почему у него такое чувство, будто он его утратил. Словно все онемело. И это внутреннее онемение никогда еще не было таким подавляющим. — Знаешь, что? — снова заговаривает, видя откровенную неспособность Чонгука ответить — останавливается на ходу и поворачивается к нему. — Врежь мне. Глаза Чонгука подлетают к нему. — Что? — спрашивает безучастно. Смаргивает. — Давай, — Тэхен снова движется к нему. — Врежь мне, — с вызовом; уголки рта кривятся, обнажая зубы. — Я ведь пидор, так? — склоняет голову, в глазах — жажда разрушения. Он продолжает с какой-то иронией в голосе: — У меня к тебе чувства, — облизывает губы на этих словах, и Чонгук хочет отвести глаза, но не может; он хочет услышать, как Тэхен скажет это снова, но не хочет слышать, как он говорит это так. — Получается, я пидор, а твой папаша хочет, чтобы ты меня отделал, так ведь? — дергает бровями, почти срывается на крик: — Будь хорошим мальчиком, делай так, как хочет твой сраный папаша — как хотел бы Кай, Юнги и все твои сраные друзья! Чонгук может лишь смотреть, но едва ли может говорить. Он трясет головой. Он не ударит его — он никогда бы его не ударил. — Вот почему ты это сделал, верно? — Тэхен склоняет голову вбок, делает очередной мучительный шаг. Чонгук почти ощущает на себе его дыхание теперь. — Ты боялся, что они причинят мне боль, поэтому ты защитил меня, — Тэхен так сильно выделяет это слово, что оно звучит в ушах Чонгука так же нелепо, каким Тэхену кажется. Его следующая реплика — громкая, почти что трезвая, и от нее Чонгук чуть ли не всем телом вздрагивает. — Зачем же тогда было вырывать мое сердце, пока ты меня защищал? Чонгук снова трясет головой. Он не хотел этого, он никогда этого не хотел. Он не может поверить, что сделал это. Он никогда не хотел видеть его лицо таким, его глаза такими, слышать, как его голос искажается и ломается вот так. — Ударь меня, — Тэхен снова делает шаг — и, когда Чонгук ничего не отвечает, толкает его в грудь. Чонгук ничего не отвечает, как воды в рот набрал, а Тэхен никогда не хотел спровоцировать кого-то сильнее и на большее. Он просто хочет почувствовать что-то еще, хочет возненавидеть Чонгука еще сильнее. Он не хочет чувствовать ничего кроме ненависти, когда смотрит в его глаза — когда видит, как он качает головой. Лишь слепую ненависть. — Ну, давай же! — снова толкает. — Я же не девчонка, просто ударь! — умоляет. — Ударь меня, как хочешь ударить своего папашу, но никогда этого не сделаешь, потому что у тебя нет яиц!.. При следующем толчке Чонгук хватает его за запястья, притягивает к себе. — Черт, да я не хочу тебя бить! — он выдавливает, заставляет себя посмотреть ему в глаза — потому что, если Тэхен не верит его словам, то взгляд — все, что у Чонгука осталось. Тэхен останавливается. Смотрит на него и замирает. С секунду он смотрит на него так же, как смотрел всегда — уязвимо и удивленно, обводя глазами все его лицо, словно видит его впервые и никогда не хочет прекращать смотреть. Рот приоткрывается из-за сдавленных, негромких вздохов, от которых грудь неровно поднимается и опускается. И на мимолетный миг Чонгук позволяет себе подумать, что, возможно, все кончено. Что Тэхен, может быть, услышит его — может быть, простит его. Но потом тэхеновы глаза сужаются. — Ну тогда трахни меня, — тем же кошмарно бесцветным голосом, и у Чонгука кровь стынет в жилах. — Ты ведь этого хочешь, так? Отыметь меня? — резко спрашивает, приближается на шаг, а Чонгуку приходится на шаг отступить. — Тэ… — Ты же трахал меня, — проговаривает по слогам, каждый звук протыкает Чонгука насквозь. — Классно ведь ебал меня направо и налево — хочешь еще разок? Давай, трахни меня, можешь пожестче выебать, — он подходит все ближе, в голосе звучит насмешка, и Чонгук узнает в нем частичку Тэхена, только без спускового крючка в виде омрачающих все происходящее эмоций. — Ты ведь для этого привел меня сюда в прошлый раз, — на последнем его шаге Чонгук теряет равновесие, падает на диван — на тот самый диван, на котором он Тэхена трахнул. Он поднимает на него глаза, смотрит на Тэхена снизу-вверх, пока тот возвышается над ним. — Все не так… Он пьян, думает Чонгук. Он пьян, и он ничего такого не имеет в виду, и он не такой. Это не Тэхен. — Не так? — Тэхен ухмыляется, кривит губы, встает между его ног. — Тогда как, Чонгук? — склоняет голову. — Ты хочешь мою глотку, в этом дело? Я все забываю, что я просто горячий рот для ебли, ты ведь так сказал в отеле? — голос приобретает незнакомые нотки. Он звучит совсем иначе. Тэхен пьян. Чонгук себя в этом убеждает. Только вот дело не в нем, не в алкоголе — он здесь вообще не причем. Просто Тэхену больно. Это чистая, неподдельная боль, которая делает его таким — которая так меняет его, и все это — блядская вина Чонгука. Тэхен сказал, в отеле; это было так давно. Чонгук почти забыл, что когда-то говорил такое, потому что не может даже представить себе, что говорил это всерьез — но Тэхен не забыл, и не забудет. Сколько раз Чонгук причинял ему боль и даже, мать вашу, не замечал? Что-то скручивается у него в желудке. Как это произошло? Кричит его собственный разум. Как это блять, произошло? Почему ему так больно от того, что Тэхену больно? Тэхен нахален, когда ему больно. Он упирает одно колено в чонгуково бедро, опускает подбородок и склоняет набок голову — почти притворно надувает губы, но его глаза все еще предательски суровы. — Ну что, трахнешь меня, а, Гук? Чонгук чуть поджимает ноги, отводит бедро от легкого давления тэхеновой коленки, потому что кожу даже сквозь одежду слишком жжет. Сглатывает что-то горькое на языке, качает головой. — Нет, — отвечает. Он никогда бы не прикоснулся к Тэхену, когда он так пьян и когда ему так больно — когда он опьянен болью. — Почему нет? — Тэхен упирается о диван вторым коленом и опускается на Чонгука. — Можешь взять меня без резинки, — шепчет с хриплом выдохом, почти непристойным, медленно двигаясь сверху; лицо все еще возвышается над Чонгуком, но теперь оно так близко. Чонгук смотрит, не моргая, на родинку на его носу. — Я никогда не спал ни с кем кроме тебя, — его голос твердеет и звучит скорее зло, чем сексуально, более честно, его губы почти у чонгукова рта. Чонгук вжимается спиной в диван, пытается отодвинуться, покоситься в сторону, но Тэхен поднимает руку, давит ему на челюсть и щеку, заставляет повернуть к нему лицо. — Тэ… — Чонгук пытается сопротивляться, но его дыхание сбивается, когда Тэхен наклоняется к его лицу, едва касаясь, невесомо ведет губами по его подбородку. — Что? — выдыхает в его кожу, а потом крепче прижимается к ней губами — почти в поцелуе, но не двигает ртом, не оказывает давления, а просто размыкает губы и осторожно прикасается. Чонгук не может дышать, и Тэхен придвигается вперед, прижимается к нему, пока их тела не оказываются на одном уровне, полностью садится на него. Он устраивается сверху, но все так же двигает бедрами, пытается удобнее усесться, дразнит Чонгука. Зубы скользят по коже шеи — прямо под челюстью, — мягко там надавливают. Руки Чонгука находят его бедра, предупреждающе сжимают. — Слезь с меня, Тэ, — говорит — пытается быть твердым, но Тэхен на нем елозит, и голос Чонгука ломается. — Почему? — Тэхен выпрямляется, отрываясь от его шеи, снова смотрит в его глаза, и пытка от его взгляда куда хуже, чем прикосновение его губ — тех самых, которые теперь почти касаются чонгуковых, пока подушечка большого пальца нежно гладит его по щеке и челюсти. Тэхен шепчет прямо ему в губы: — Ты же вроде как сказал, что хочешь меня… Несоответствие между тем, как он так чувственно и нежно Чонгука касается, и посылом в том, что он говорит и делает, едва ли узнаваемо в Тэхене. Это почти жестоко, а Тэхен не такой. Так не должно быть, думает Чонгук. Он это озвучивает. — Только не так, — шепчет в его рот и качает головой, взгляд ненадолго опускается на чужие губы, они опаляют дыханием. Он не знает, чей выдох — его, а чей — тэхенов. — Не так? — Тэхен двигается, трется о него всем телом, и Чонгук сминает его бедра, пытаясь успокоить, как-то обездвижить. — Не знал, что с тобой можно как-то по-другому, — бормочет так интимно и сокровенно прямо в приоткрытые губы, глядя прямо в оголенные глаза. Он расслабляет локоть свободной руки на плече Чонгука, давит предплечьем на его поясницу — заманивая таким образом его в ловушку и изгибая нижнюю часть тела под таким углом, чтобы Чонгук мог чувствовать его тепло рядом с собой. Чонгук не может на него смотреть, но Тэхен слишком близко, чтобы отвести глаза, так что он их закрывает. — Нет, — отвечает — чувствует, как безжизненные губы ловят это слово вместе с его выдохом. — Нет? — Тэхен переспрашивает, елозя нижней частью тела, непристойно и грубо по нему скользя, и Чонгук едва способен соображать. — Ты же хочешь, — почти плаксиво тянет напротив его рта, хмурит брови, сильнее прижимается к Чонгуку и впивается пальцами в кожу его щеки. — Я тебя чувствую, у тебя встает на меня, — со всхлипом, его голос становится тоньше и выше, будто он и сам возбужден, будто он и сам отчаянно чего-то хочет. Это правда. У Чонгука еще не встал — пока нет, — но вот тело начинает реагировать, оно всегда реагирует на Тэхена. Только вот в этом нет ничего сексуального, это ни капельки не связано с сексом — ни для него, ни для Тэхена. Потому что действия Тэхена — это не призыв; это атака. Какая-то часть Тэхена ожидает, что Чонгук повалит его на диван и оттрахает так, как он о том просит. Какая-то часть его в этом нуждается — нуждается, потому что ничто так не увековечит его ненависть к нему, как это. Он хочет, чтобы Чонгук воспользовался этим — воспользовался им, чтобы доказал ему раз и навсегда, что он — кусок дерьма, и все это просто секс. Но Чонгук этого не делает. Открывает глаза, смотрит прямо на него и отвечает: — Нет. Тэхен стискивает зубы. — Ну же, Чон, — осмеливается, бросает вызов. Пальцы отпускают его лицо, обхватывают чонгукову ладонь и, стиснув, отводят ее назад, прижимают к своей заднице и накрывают своей. — Я возбужден, я хочу, чтобы ты это сделал со мной. — Он откидывает голову, и Чонгук почти следует губами за его. — Разве это не так работает? — Ты пьян, — Чонгук ощущает это по его дыханию, видит это по его глазам. Тэхен фыркает. — Ты же сам был под наркотой половину времени, — он снова ерзает, наклоняется к нему, сильнее прижимает к себе его руку, которую держит своей. — Выеби меня, — голос утратил всю свою хриплую соблазнительность. Он грубый, властный и отчаянный — и какой угодно, но только не сексуальный. Тэхен в отчаянии, потому что он проигрывает ходы, не может думать ни о чем другом, а Чонгук по-прежнему отказывается, по-прежнему не дает ему доказательства, которые ему нужны — доказательства, что он не заслуживает ни грамма внимания Тэхена, и никогда не заслуживал, что он просто ублюдок, и для него это был лишь секс. Чонгук пытается вытащить из-под него свою руку, отдернуть ее. Но Тэхен перехватывает его запястье в воздухе, когда оно выскальзывает из-под его ладони, и вцепляется в него. — Ты пожалеешь об этом, — глаза Чонгука мечутся между его. А глаза Тэхена мечутся между чонгуковыми. Становятся узкими как щелочки. Он заговаривает снова жестче, искренней — с неприкрытой болью, — кривит лицо: — Как будто ты, блядь, не жалел каждый раз, как ко мне прикасался, — почти выплевывает из себя эти слова. Он отпускает его руку, и тогда Чонгук ловит его запястье, удерживает их ладони вместе в воздухе рядом с тэхеновым телом. — Я не жалею, — говорит Чонгук прежде, чем успевает подумать; это как инстинкт. — Я не жалею о тебе. Тэхен замирает у него на коленях, и во второй раз за ночь Чонгук в самом деле узнает тэхеновы глаза, когда они глядят на него сверху-вниз. На секунду они лишь смотрят друг на друга, и только звуки приглушенной музыки на фоне и их дыхание наполняют комнату. Во второй раз за ночь Чонгук думает, что, может, ему позволят сказать больше. Во второй раз за ночь все рассыпается, исчезает в мгновение ока. Тэхен снова атакует, снова двигается. — Тогда сунь в меня пальцы, — просит в его шею. Тэхеновы губы снова там, накрывают яремную вену, мажут вдоль нее зубами, языком, потому что он не может больше смотреть в лживые глаза Чонгука. Они мягкие, открытые, и он просто не может. — Нет, Тэ, — Чонгук крепко удерживает их пальцы в воздухе, пока Тэхен пытается притянуть их обратно к себе. Чонгук все еще сильнее его физически, хотя в этот момент он чувствует себя невероятно слабым. — Почему нет? — зубы Тэхена впиваются в кожу шеи. — Ладно тебе, можем без пальцев, если хочешь — можешь порвать меня, почему нет? — покусывая сонную артерию. — Наверняка будет больно, — его тело так знакомо движется поверх. — Хочу, чтобы ты сделал мне больно, Гук, — выдыхает, — разве ты сам не хочешь того же? — Нет. — Чонгук качает головой, и Тэхен отнимает губы от его горла. — Я не хочу делать тебе больно. — Никогда больше. Он никогда больше не хочет его ранить. Тэхен вскидывает голову, отрываясь от ложбинки у основания чужой шеи, дыхание оседает на коже подбородка, щек и губ Чонгука. Он снова так близко. — Ты не трахнешь меня? — спрашивает, и в этот раз выходит мягче. Спокойнее. Это не похоже на вызов — просто вопрос. Чонгук сглатывает пустоту. Отвечает с тем же бессилием, качает головой — медленно и мягко, так же тихо говорит: — Нет. Язык Тэхена скользит по нижней губе, веки опускаются, зрачки устремляются к чонгукову рту. Он тяжело вздыхает, выдыхает, снова вскидывает вверх глаза, встречается с Чонгуком взглядом — тот просто терпеливо ждет. Тэхен тоже сглатывает. Удобнее устраивается на его коленях, откидывается назад, трется бедрами о бедра, оставляя между ними пространство. Испускает рваный вздох и спрашивает: — Ты поцелуешь меня? Чонгук делает паузу, на мгновение даже грудь замирает вместе с дыханием. Он вглядывается в тэхеново лицо, пытается понять, что это — игра или нет, — но Тэхен лишь сводит брови, глаза так красиво блестят, так нерешительно соскальзывают со рта Чонгука на его глаза, от прежней смелости не остается и следа. И Чонгук не может отвергнуть его сейчас, не в этот момент. Он выдыхает: — Да. Веки Тэхена трепещут, он опускает глаза, и за этим следует секунда или две, когда он просто смотрит. А потом он наклоняется и целует сам — целует так, как хотел, чтобы его целовали все это время. Он прижимается губами к губам Чонгука, приникает верхней между его губ и всего лишь раз слегка надавливает. Секунду ждет, почти отстраняется, а потом проделывает то же снова — целует так легко, что это едва ли поцелуй. Третье касание его губ дольше, тверже, влажнее, и когда он собирается оторвать губы еще на одно мимолетное мгновение, Чонгук подается за ним, прихватывает губами его нижнюю, лишь бы скорее, теснее к Тэхену прижаться. Для него на уровне инстинкта попытаться воспользоваться этим поцелуем, доминировать в нем, но стоит ему оторвать спину от дивана, как он полностью теряет контакт. Их глаза размыкаются и сталкиваются одновременно, когда Тэхен высвобождает руку из руки Чонгука и вжимает в его грудь, отталкивая его, с влажным звуком разъединяя их рты. — Я задаю темп, — предупреждающе шепчет; рука скользит вверх и обхватывает его шею. — Я решаю, — настаивает. Чонгук пристально смотрит на него, дышит так, словно пробежал милю, и кивает. Откидывается обратно на диван, расслабляясь, кладет вторую руку на бедро Тэхена — робко и легко, — и ждет. Тэхен не спешит снова наклониться. В первый раз, когда он это делает, Чонгук подается к нему, и Тэхену приходится отдернуть голову и отодвинуться. Их глаза изучают друг друга в безмолвном поединке, молча повторяя сказанное лишь недавно, и Чонгук поджимает губы, застывая, прислоняется к спинке дивана. В следующий миг Тэхен закрывает глаза и снова прикасается губами к его губам. Он целует его медленно и словно пробуя, как будто целуется в самый первый раз. Он целует его так, как заслуживал, чтобы его целовали все эти разы, и целует просто ради того, чтобы целовать. Этот поцелуй почти что целомудренный — настолько, что закладывает уши, — но потом Тэхен вдруг резко выдыхает через нос, рукой крепче стискивает чонгуков затылок, наклоняет голову и распахивает рот напротив его рта. Темп почти не меняется. Он быстрее, но все еще медленный. Чонгук терпелив, он принимает все, что Тэхен ему дает, хотя его пальцы бесконтрольно и необратимо сминают чужие бедра, когда он чувствует, как чужой язык скользит поверх его. Есть что-то невероятно горячее в том, чтобы целовать Тэхена — что-то, от чего волоски на теле встают дыбом, что-то, от чего его сердце учащенно бьется. Тэхен склоняет голову, целует его глубже, и одна рука Чонгука медленно и осторожно скользит по его спине, ладонь раскрывается. Он подается к нему, и они почти снова друг друга касаются, тело Тэхена выгибается под его ладонью. Тэхен целует его, наморщив лоб и сведя вместе брови. Ему больно целовать Чонгука. А Чонгуку больно целовать его. Тэхен хочет получить от этого то, что он заслуживает, хочет поцеловать его так, как он всегда хотел, но знает, что любой поцелуй с Чонгуком — все, чего он хочет. Он не хочет, чтобы поцелуй обязательно был нежным или невинным. Тэхен просто хочет, чтобы он был с ним. И Тэхен ненавидит его, всей душой его презирает, потому что так сильно хочет этого, так плавится от этого, хочет иметь возможность целовать Чонгука, трогать Чонгука, быть с Чонгуком — но не может, потому что Чонгуку понадобилось вырвать это у него из рук. Еще один влажный звук разделяет их одновременно с этой мыслью, рука Тэхена в этот раз проворнее и резче — упирается в него, отталкивает. В этот раз он устанавливает дистанцию между ними — настоящую дистанцию, на расстоянии половины вытянутой руки: — Достаточно. Чонгук беспрекословно следует за его рукой и откидывается обратно, размыкает глаза. Смотрит на него. Глаза Тэхена так пытливо всматриваются в него, но он не знает, чего ищет. Ни один из них не знает. Его голос тихий, когда он заговаривает, большой палец неосознанно постукивает по нему сквозь слои одежды, и это почти заставляет Чонгука крупно задрожать. — Разве это было так трудно? — его брови дергаются вверх и опускаются, и он выглядит таким совершенно разбитым, что это оглушает Чонгука так, как он не ожидал, что это с ним возможно. — Это всё, чего я от тебя хотел — всё. — Он с решимостью качает головой, добавляет тверже, громче: — А теперь я ничего не хочу. Он чувствует, как Тэхен встает, чувствует, как тот приподнимается на его бедрах, желая отстраниться — и реагирует на автомате, чистом импульсе. Руки крепче ложатся на его бедра, стискивают, пытаясь удержать его на месте, голос до бесстыдного отчаянный: — Тэ, не уходи, — однажды Тэхен — в тот самый раз, как латал его в ванной — сказал ему, что если бы Чонгук попросил его остаться, он бы остался, поэтому он пытается. Раньше он думал, что не может о таком просить. Думал, что у них до такого не дойдет. Но сейчас он готов на все, потому что знает, что Тэхен не даст ему другого шанса высказаться. Один раз и так был с натяжкой, второй — больше того, что он заслуживает. А рассчитывать на третий — бред сумасшедшего, особенно с учетом того, насколько убедительно звучит в ушах Чонгука это его «ничего». — Это было тяжело. Прости, но это была одна из самых трудных вещей, которые я когда-либо делал, — он на секунду замолкает и качает головой. — Мне так жаль. Лицо Тэхена расслабляется, выражение становится пустым. — Не знал, что ты умеешь извиняться, — замечает, и до Чонгука вдруг доходит, что это первый раз, когда он говорит «прости» после всего, что сделал. Он так часто прокручивает это в голове — прости, прости, прости, боже мой, прости, — что до сих пор не осознавал, что это ни разу не слетало с его губ. — Умею, — уверяет. — Прости меня, Тэ, — он повторит это столько раз, сколько Тэхен захочет услышать. Он не знает, чего ожидает. Он не получает ничего. Тэхен отводит глаза. Смотрит в потолок. — Убери от меня свои руки, Чонгук. Он колеблется, но подчиняется. Отпускает его и смотрит, как Тэхен уходит — смотрит, как он, наверное, возвращается к Богому. Чонгук не может видеть, как он возвращается к Богому. Чонгуку насрать на свой день рождения. Он уходит домой.

***

Тэхен не возвращается к Богому. Он идет к себе — в свой собственный дом, где спят Джиу и Вуджин. Раздевается и встает под холодный душ. Опирается предплечьем о кафель, прижимается к нему лбом, жмурится и дрочит, впиваясь зубами в распухшие губы до синяков. Он легко засыпает, он устал и до смерти измотан.

***

Чонгук стоит за кухонным островком, вытянув руки над столешницей, и призывает себя что-то сделать, пошевелиться, но не может. Нет, все, что он может сейчас — думать. Потому что это все. Вот и все. У него не будет другого шанса. Он Тэхена потерял. И когда Чонгуку вдруг хочется плакать, это не только из-за того, что он потерял Тэхена. Нет, ему хочется плакать из-за всего, что произошло в его жизни и превратило его в того человека, который предпринял все те шаги, чтобы потерять Тэхена. Ему хочется плакать из-за всех принятых им решений, которые к этому привели. А Чонгук не плакал трезвым с тех самых пор, как однажды укусил своего отца, и тот сорвался на него. Ему много о чем есть сожалеть — а с другой стороны, сожалеть больше не о чем. У него ничего больше нет. У него нет Джулии, потому что у Джулии никогда не было его — не так, как она хотела. Он любит Кло больше всех на свете, но Кло, наверное, любит Джина даже больше после всего того, через что они прошли. Джин, безусловно, больше этого заслуживает. А Кло и Джин — пусть они многое пережили, но у них всегда был баланс. Ни один из них не идеален, не безгрешен. Джин спал с женщинами старше и за деньги вешал им лапшу, что они прекрасны, а Кло всегда пыталась свести на нет свой семейный опыт с помощью наркотиков и беспорядочных половых связей. И хотя они всегда были несправедливы к другим, они всегда были справедливы друг к другу. Чонгук никогда не был справедлив к Тэхену. Чонгук бросился в этот омут с головой, полагая, что имеет дело с Кимом, с кем-то, кто по сути ниже его — он впутался в это с твердой убежденностью, что хотеть парня, по крайней мере — для него, совершенно неправильно. Он начал обвинять Тэхена в том, что он красив и слишком соблазнителен, что провоцирует, когда тот не делал практически ничего — просто был самим собой. Он ввязался в это как в какую-то игру. И дело не только в том, как именно Чонгук покончил со всей своей несправедливостью к Тэхену. Все, что он делал — от того, как это началось, до того, как это закончилось — всего этого Тэхен не заслужил, пусть даже о него всю жизнь достаточно вытирали ноги, чтобы он это позволил. Он не обращается со мной как с дерьмом, сказал ему Тэхен. Спасибо, что открыл мне глаза, сказал он ему. Слеза наполовину скатывается по его щеке и падает на стойку, как вдруг дверь открывается. На секунду сердце в груди разгоняется, кровь обжигает лицо, и он прижимает ладонь к глазам, прогоняя влагу — разворачивается, снова прислоняется к столешнице спиной. Но все в порядке, ничего. Это Кло Ын. Ее собственные глаза — воспаленные и покрасневшие, и странно, что она здесь — странно, что ее не было на его дне рождения. Он так ни разу и не увидел ее за вечер, но она не дает ему и шанса спросить — сразу же спешит к нему, оказываясь перед ним, глаза округляются. — Чонгук… — пытается перехватить его взгляд, в ее собственном загорается беспокойство, но он почти сгибается напополам, опускает голову и смотрит в пол. — Я все проебал, Кло, — вырывается у него — бездумно, иррационально. — Я все проебал. Ее руки — на его предплечьях, он поднимает ладони, пытаясь спрятать от нее лицо. — Все в порядке, Чонгук-и, — обещает, но в ее голосе слышится паника. Она не видела его таким с тех пор, как они были детьми. Мало что способно причинить Чонгуку боль — он потратил всю жизнь, чтобы в этом убедиться. Он лишь качает головой, но когда силится заговорить, то чуть ли не давится комом, пытаясь не расплакаться. Пальцы Кло стискивают его руки, она пытается перехватить его ладони, успокоить. — Мужчинам не стыдно плакать, Чонгук. Его глаза вдруг поднимаются и встречаются с ее глазами — такими же покрасневшими, как сейчас его. И на мгновение он смотрит на нее вот так — в лицо своей сестры, Кло Ын. Он доверяет мало кому, но ей он доверяет. И поэтому он выпускает все. — Наверное, заниматься сексом с парнями, даже если ты сам парень, тоже не стыдно? — эти слова так и вертятся во рту, жалят язык, он чувствует себя неловко, когда она отнимает руки от его. Но она не смотрит на него иначе. Если удивление и есть, то не из-за самого факта — а из-за того, что он это признает. — Это ведь не стыдно — плакать из-за парней? — Ты про Тэхена? — уточняет она — медленно и неуверенно. Она осторожна; он сейчас хрупок. И нет абсолютно никакого смысла это отрицать. Он знает, что она подозревала. — Я ранил его, — признается, и что-то внутри него сжимается просто от того, что он произносит это вслух. — Я причинил ему очень сильную боль. Я всегда причиняю людям боль, но… — Тш-ш, — Кло успокаивает, подходит ближе и вытирает слезу, которая стекает с его подбородка, пока он говорит так быстро, честно. — Чонгук. — Рука ложится на его плечо, пальцы вырисовывают на нем какую-то фигуру. — Сколько раз мы с Джином причиняли друг другу боль, и мы все равно любим… — Я переспал с его сестрой, — перебивает он внезапно, и ее рот громко, с лязгом закрывается. Он позволяет этому повиснуть между ними, добавляет: — В его доме. Специально, чтобы он услышал. Он смотрит вниз, и в этот раз — не чтобы спрятать слезы. А потому, что он не может вынести того, как меняется ее лицо. — Чонгук… — она смолкает. — Я думал… — он заикается; плакать тяжело. Он не знает, как дышать и плакать одновременно. — Я думал, если он меня возненавидит, никто никогда не узнает, и мы оба просто покончим с этим, освободимся, вернемся к нашим жизням — он ведь ненавидел меня раньше, почему он не мог просто возненавидеть меня снова… — он давится слезами, сглатывает их, сильнее прижимается спиной к столешнице. — Я не думал, что… — шепчет. Кло слушает его, выслушивает молча и внимательно, но качает головой. — Если ты ждешь, что я стану это оправдывать, то я не стану. Она не станет. Он знает, что не станет, но еще он знает, что она поймет, потому что они с Кло всегда так поступают, всегда компрометируют самих себя при первом намеке на что-то хорошее и искреннее в их жизни — возможно, потому, что думают, что не заслуживают этого, или потому, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, или потому, что боятся это потерять, боятся, что у них это отнимут, поэтому лишают себя этого сами. — Я и не жду, — он трясет головой, снова смотрит на нее. — Я не жду этого от тебя. — Тогда и от него не жди. Он мотает головой сильнее, резче. — Я не жду, — признает и это. Он не ждет этого от Тэхена. — Вряд ли я чувствовал бы к нему то, что чувствую, если бы думал, что он это простит. Он снова опускает взгляд, пялится себе под ноги. — Я его не заслуживаю, — очень тихим голосом, настолько, что его собственная сестра с трудом его распознает. — Так ведь? Она качает головой, хоть он и не смотрит. — Я не могу сказать тебе, чего ты заслуживаешь, Гук, — говорит она. — Но этого он точно не заслуживает. — Я знаю, — выпаливает коротко и быстро, на одном дыхании. Он смотрит на мраморную плитку под своими брендовыми туфлями. Он даже не знает, какой сраный бренд на нем сегодня — мать купила ему их на день рождения. Он снова вскидывает голову. — Почему я такой? — он спрашивает ее, но в то же время нет, в то же время — просто говорит, выплескивает это из себя. — Почему я не мог просто оттащить его в сторонку, сказать ему, эй, Тэ, знаешь, я думаю, нам следует быть осторожнее. А не взять и… — говорить становится все труднее, а не легче. Он больше не может все это признавать. — Он сказал, я вырвал его сердце — он так смотрел на меня… Я его сегодня не узнавал, он вел себя как… как один из нас. Ему не нравится думать, что он мог сломать его — изменить его. Тэхену не нужно меняться, ему нужно оставаться именно таким, какой он есть. Рука Кло сжимает напряженную мышцу его плеча. Каждый мускул в его теле натянут до предела. — Ты всегда хочешь всех защитить, — она так часто была по другую сторону — с того самого первого раза, как он укусил их отца за руку. — Только ты никогда не знаешь, как это сделать. Чонгук вздыхает и качает головой. Он знает это — но еще он знает, что с его стороны нелепо думать, будто это была хоть какая-то защита. — Знаешь, — он смотрит на нее, его глаза почти снова сухие. — Я все думал, что это мир меня наебывает, когда дело касалось его, но во всем виноват я сам, правда? — Чонгук… — Я и Джулии причиняю боль, — он перебивает. Неважно, как она пытается успокоить его, во что она пытается заставить его поверить; они с Чонгуком всегда были друг к другу безжалостны. Кло вздыхает тоже, ее плечи опадают. — Хотя бы для нее сделай то, чего не сделал для него, — предлагает она. — Поговори с ней. — Я должен, — он кивает. — Я должен ей рассказать. — Он отводит взгляд, смотрит на что-то и одновременно ни на что за ее спиной. — Я не создан, чтобы ее любить. Кло молчит какое-то время. — Ты — гей, — отмечает она. Он выпрямляется, переминается с ноги на ногу, смотрит поначалу в пол. — Я не знаю, кто я, — говорит он ей, поднимая голову. — Но я… — слова застревают в глотке, пытаются вырваться, но он прокашливается, борется с ними, выталкивает их наружу. — Он что-то значит для меня, — выдает наконец. — Он очень многое для меня значит. А я все испортил. Язык Кло скользит вдоль ее губ. Она дает ему секунду, не решается. — А он… — она тоже почти запинается. Она никогда не видела Чонгука таким. — Он правда много для тебя значит? Он отводит глаза, упирает их в часы на стене. Они не ходят, просто здесь для красоты. — Видимо, больше, чем я могу вынести, — выдавливает с горечью, злясь на самого себя. — Ты сказал ему об этом? И он вынужден покачать головой. — Ни разу, — признается ей. — Я не мог. — Держись от него подальше, Чонгук. Если тебе не все равно, просто оставь его в покое. — Она ищет подтверждение в его взгляде, но он не позволяет ей увидеть, поэтому она настаивает, снова привлекая к себе его внимание: — Обещаешь мне? Теперь он смотрит. — Я так и сделаю, — он кивает. Втягивает носом воздух, с шумом выпускает из себя. В голове пульсирует — жаль, что он не выпил диазепам, но Кло Ын действует на него куда лучше. — Я понимаю, что, — он смотрит на свои пальцы, — что это хорошо, что я его оттолкнул, что его больше не будет рядом со мной, потому что я лишь сильнее испортил бы его. Я просто жалею, что… что поступил вот так, — он сталкивается с ней глазами. — Я просто жалею, что причинил ему боль. Ему чуждо понятия верности в постели. Они с Джулией всегда сходились в том, что секс с другими ничего не значит — но это не оправдание, никакое, даже близко нет. Потому что он мог смириться с тем, что Джулия спит с кем-то еще, но одна мысль о Тэхене с кем-то другим разрывает его на части. Он не может представить себе, каково бы это было — что бы он чувствовал. Печально известный Чон Чонгук никогда не думал, что может чувствовать достаточно, чтобы, разбив чье-то сердце, разбить еще и свое. — Я больше не хочу быть Ядовитым близнецом, Кло, — он тянется к ней, заключает ее в объятия, и она инстинктивно обнимает его в ответ. — Мы можем быть кем-то еще? — Знаешь, Чонгук-и, — она гладит его по волосам, — ты — тот, кого я люблю больше всех в этом мире, слышишь? Мы можем быть такими, какими захочешь. Ты и я. Чонгук отодвигается и смотрит на нее. Ты и я. Они так давно не говорили этого друг другу. — Думаю, тебя я тоже не заслуживаю, — признается он, потому что он и правда совершенно не заслуживает. — Очень жаль, потому что я всегда буду с тобой, — ее губы изгибаются в уголках. Она почти улыбается — и он бы тоже улыбнулся, но у него нет сил. И тогда ее улыбка тоже гаснет на лице, она вглядывается в его черты. Моргает. — Хочешь рассказать мне, что у вас произошло? Он хочет воспользоваться моментом, но ему нужна секунда. Ему страшно. Ему так чертовски страшно произнести все это вслух, потому что, если он скажет, то все станет правдой, а он просто трус, вот и все. Его легко напугать. Но он проглатывает это и кивает. — Да. И пока Чонгук наливает стакан воды, прежде чем начать рассказ, она быстро достает из кармана телефон. Набирает одно-единственное сообщение: Твоему брату грустно.