Сегодня будет солнечно

— Ты злишься? — Тэхен спрашивает, осторожно помешивая трубочкой кубики льда в своем стакане. Смотреть на Богома, стоящего за барной стойкой, ему определенно не хочется. Он чуть ерзает на высоком стуле, устраивается удобнее. Он никогда раньше не был в Руже в качестве посетителя, но единственное другое место, куда он может пойти — это дом, да и плюс, ему нравится пробовать что-то впервые. — Нет, не злюсь, — Богом готовит очередной напиток для кого-то из гостей снаружи, пока Минхо разносит заказы. Уже поздно, в это время дня мало кто заглядывает в Руж выпить — в основном перекусить, — так что Тэхен единственный, кто сидит за баром, что он безмерно ценит. — Наверное, я ничего другого и не ждал. — Тэхен ощущает на себе его взгляд, но упорно следит за движением трубочки вокруг кубиков льда. — Ты ведь всегда к нему идешь. Тэхен вздыхает. — Это был последний раз, — он надеется. — С ним покончено. Но, Богом… — в этот раз он смаргивает, чувствует, что должен посмотреть ему в глаза. — Если я сейчас и буду в каком-то смысле с тобой, вероятно, это будет из-за него. Вероятно, говорит он — чтобы как-то смягчить правду. А правда в том, что он не может отделить поцелуи, прикосновения, секс от Чонгука. Он не может отделить от Чонгука чувства. Он знает, что, если и позволит кому-то к себе прикоснуться, то едва он закроет глаза, и мир погрузится в темноту, на обратной стороне век он наверняка увидит Чонгука. Богом ставит тарелку на стол через щель, ведущую на кухню, передавая ее Минхо, ждет, пока тот отойдет на определенное расстояние, и лишь потом снова обращает взгляд на Тэхена. — Послушай, Тэхен, — он подходит ближе, останавливается прямо перед ним. — Ты мне нравишься, но пока не настолько, чтобы я из-за этого причинял себе боль, окей? — его брови изгибаются, а взгляд становится пытливым, так что Тэхен снова опускает свой на лед. — Окей, — отзывается, проводя языком по нижней губе. Его руки скрещены на груди, плечи сведены вместе, сам он сгибается вперед, облокачиваясь на стойку. — Я просто подумал, что ты… — он мешкает, подбирает слова, — что ты должен знать. Богом чуть наклоняется, пытаясь заглянуть ему в глаза, но Тэхен слишком сосредоточен на этом гребаном льду. — А еще мне просто кажется, тебе стоит попробовать что-то здоровое — с каким-нибудь парнем, — он замолкает и склоняет голову, но выпрямляется, когда осознает, что не получит то внимание, на которое про себя рассчитывает. — Со мной, — неуверенно заканчивает. — Нам необязательно торопиться, — уверяет. Рот Тэхена размыкается, но он с секунду ничего не отвечает — косится в сторону. Пожимает плечами. — Даже не знаю, — качает головой. — Это… — запинается, — слишком скоро, — наконец выдавливает, но это не единственная причина, по которой он не хочет пробовать с Богомом. Он ни с кем и ничего не хочет пробовать сейчас. Он хочет лишь научиться не думать о Чонгуке. Богом испускает вздох, отталкивается от стойки и забирает у Минхо заказ. — Я говорил, что он причинит тебе боль, — замечает, не оборачиваясь на Тэхена — берется за очередной напиток, слишком громко позвякивая льдом в стакане. Тэхен обхватывает пальцами свой собственный стакан. Подносит к губам и пьет прямо так, из него, а не через трубочку, попутно запрокидывает голову. Так легче и быстрее с ним разделаться. — Угу, — мычит, ударяет стеклянным дном о стойку сильнее, чем собирался. Это самая бесполезная вещь, которую только можно услышать — и самая неприятная. Я же тебе говорил. Тэхену не нужно было ничего говорить. Он и сам все прекрасно знал. — И как же он умудрился? — Богом подходит ближе, наливает драфтовое пиво. Сердце Тэхена тут же реагирует, сокращается в мимолетной, но болезненной конвульсии, которую он неизменно ощущает при каждом воспоминании о том, что Чонгук сделал. Он сглатывает. — Я правда не хочу об этом говорить, — признается. Он не хочет говорить об этом, думать. Он просто хочет выпить. Голос кого-то, кто подходит слишком близко, вдруг звучит со стороны — осторожно, но уверенно вклинивается в разговор, будто имеет на это право: — Уверен? — голос женский, и из-за него Тэхен почти что вздрагивает. Он резко поворачивает голову в сторону этого голоса, глаза приковываются к только что вошедшей посетительнице, и видеть ее здесь в новинку. Он не припомнит, чтобы Кло Ын раньше заглядывала в Руж. — Да какого хера… — злой выдох; воздух на секунду застревает в его легких, а потом выходит через нос, стул трясется от его попытки встать. Но Кло Ын такая же, как ее брат. Ее пальцы держат его за запястье — за запястье той руки, которой он хватается за стойку, чтобы сохранить равновесие, пока встает, — демонстративно и нахально его стискивают. — Постой, — говорит она, обращая на него глаза — он резко поворачивает голову и свирепо косится на ее ладонь поверх своей. — Я не стану нарушать твои границы, — обещает, спокойно и искренне. — Всего на минутку, — и с каждым звуком ее голос становится мягче. Он моргает, она тоже, и тогда он отводит взгляд, забирается обратно на табурет, нервно скользнув по губам языком. Устремляет взгляд прямо перед собой, лицо такое подчеркнуто злое — а он и правда зол, он просто вне себя. Потому что он не хочет иметь ничего общего с Чонгуком, а Кло Ын имеет к нему самое непосредственное отношение. Она взбирается на барный стул рядом с ним. — Я буду то же, что он, — кивает Богому. — А ему можно повторить. Богом бросает взгляд на Тэхена, снова склоняя голову вбок в молчаливом вопросе, а Тэхен колеблется, но потом кивает. Если он собирается говорить с Чон, то подкрепиться алкоголем ему явно бы не помешало. Колени Кло Ын повернуты не к стойке, а к нему. Он без остановки дрыгает ногой. — Он тебе нравится? — она тихо уточняет, кивая подбородком на Богома, когда тот отходит, чтобы сделать напитки. Тэхену хочется фыркнуть. — Чего? — почти клацает зубами. Он говорит с враждебностью, направленной на Чонгука, а не на нее, и ему ненавистно, что он — просто по тому, как она смотрит на него, — может сказать, что ее присутствие и ее приход совсем не случайны. Он может сказать, что она знает куда больше, чем в последний раз, когда удостоила его своим вниманием. Так что он не стесняется — выпаливает как на духу: — Он подослал тебя узнать, встречаюсь ли я сейчас с Богомом или типа того? — Нет, — Кло Ын качает головой. Его бесит то, как мягко она с ним говорит. Кло Ын полагается быть жестокой — ей полагается быть самой настоящей сукой. Именно такой ее выставляют слухи. Но Чонгук любит ее, вспоминает Тэхен — он любит ее больше всего на свете, — и может быть… может быть, она не такая. — Он не знает, что я здесь. Он относится к ее словам без доли недоверия — потому что, откровенно говоря, отправлять к Тэхену посыльных совсем не в чонгуковом стиле. В этот самый момент Тэхен задается вопросом, сколько людей знают, что он спал с Чонгуком. Сколько людей знают — и при этом с ними все в порядке, Тэхену не размозжили череп, ничего такого. И Кло Ын говорит с ним так, будто она куда лучше все принимает, чем Джиу. Она говорит гораздо спокойнее, гораздо ласковее. Гораздо деликатней. Она не говорит ему, что он — чья-то игрушка для траха. И все равно Тэхен еле-еле способен изобразить некое подобие вежливости, пока с ней говорит. Он не хочет видеть возле себя кого-то или что-то связанное с Чонгуком, а она — как чонгукова проекция, сидит и смотрит на него этими своими безмятежными, но внимательными глазами. — Тогда чего ты хочешь? Богом ставит перед ними их напитки и медлит, но Кло Ын смещает взгляд на него, брови подлетают вверх, и на секунду она в самом деле кажется той сукой, какой является по слухам. Богом оглядывает Тэхена, но его внимание по-прежнему приковано к выражению лица Кло Ын — ее черты сейчас настойчивые, молчаливые и властные, так похожие на черты ее брата. Богом качает головой, отходит, и ее лицо тут же расслабляется, стервозность улетучивается вмиг. Она снова поворачивает голову к нему. — Хотела посмотреть, как у тебя дела, — выговаривает и замолкает. Тянет носом воздух, словно что-то стесняет дыхание, и он расценивает это как колебание, но ее веки моргают всего один раз, прежде чем она вновь смотрит на него. — Я знаю, что на родную сестру тебе сейчас не так-то просто смотреть. Он моргает. Его колени все еще подпрыгивают на табурете, и ему требуется мгновение, чтобы выдохнуть: — Ты знаешь? — брови сходятся вместе от удивления. Колени снова начинают дергаться, в этот раз быстрее. Пальцы снова стискивают стакан, язык и горло так и чешутся опрокинуть его залпом. Она кивает. — Он рассказал мне, — почему-то эти слова выходят еще мягче. — Всё, — добавляет, и ему интересно, что все это значит. Ему интересно, знает ли она, каким Чонгук был с ним в первую неделю всего этого — и каким он был в последнюю; как отказывался целовать его, и как потом отказывался остановиться. Как он смотрит на него этими глазами. Эти глаза. Тэхен пристально вглядывается в ее. — На тебя смотреть тоже не так-то легко, — признается; тон опускается, в нем теперь какое-то бессилие. Он теряет всю свою враждебность. — У тебя глаза почти как у него, — говорит он ей, но ключевое слово здесь — почти. Она — не он. Он моргает часто-часто, опускает голову к стакану. Пьет. Никто никогда не станет им. — Ты хотела посмотреть, как у меня дела? — он ставит стакан, снова поднимает на нее глаза. Коленки останавливаются, в этот раз окончательно. — Я пиздецки несчастен, — говорит ей. — Можешь так ему и передать, если это его осчастливит. Она активнее мотает головой, медленно наклоняется в сторону, изгибает корпус — так, чтобы быть к нему ближе. — Его бы это не осчастливило, Тэхен, — она произносит его имя так, будто знает его, и он ловит себя на том, что оно не кажется ему таким уж незнакомым, когда слетает с ее губ. У него такое чувство, что он тоже знает ее — из-за того, как много Чонгук о ней говорил; он ощущает, что тоже имеет право обращаться к ней по имени. — Он не… — Если честно, — Тэхен ее перебивает, вскидывает вверх ладонь, как бы прося ее, нахрен, заткнуться, потому что он не может этого вынести, — мне плевать. Я не хочу слышать о нем или говорить о нем, не хочу видеть его или разговаривать с ним. — Он трясет головой и обещает всем в энный раз: — С ним все кончено. И, что важнее, он обещает это самому себе. Ее рот так и остается приоткрытым, но затем она смыкает губы. — Ладно, — отворачивает голову, отпивает свой напиток в первый раз с тех пор, как его перед ней поставили. Глотает. — Ладно, если ты и правда со всем покончил, если не собираешься когда-то дать ему шанс, могу я попросить тебя держаться от него подальше? — она заканчивает, снова окидывая его осторожным взглядом, и с секунду он просто на нее таращится, разинув рот. Размыкает губы: — Я? — выходит громко, чуть ли не визгливо. Ему не нравятся некоторые части этого вопроса. Вообще-то, ему все в нем не нравится. Ему не нравится это ее «если», не нравится тот факт, что она оставляет место недоверию к его последнему обещанию, которое он так отчаянно стремится сдержать — тот факт, что она расценивает это как возможность шанса, будто есть такая вероятность, будто есть какое-то понимание того, что это был бы за шанс, будто то, что было у них с Чонгуком, можно каким-то образом поместить в некие рамки — будто это могло бы повториться при еще одном шансе. Не могло бы оно повториться, потому что нет никакого четкого определения того, что бы этот их шанс собой представлял. Между ними не было никакой конкретики. Это было непрерывное развитие, ни одна секунда между ними не была похожа на другую, каждое слово перетекало в следующее, каждый момент обострялся, не было двух одинаковых взаимодействий, и они достигли своей точки кипения — так, что начали вариться в этом заживо, и это Тэхен обжегся. Он так сильно обжегся. Все это нарастало, пока не достигло той обжигающей кульминации, и он задается вопросом, что именно было кульминационной точкой — поцелуй или его последствия. Он полагает, что и то, и другое — кульминации двух разных историй. — Я понимаю, с моей стороны это так лицемерно — просить тебя об этом, — она быстро вставляет, и он смаргивает, выдавая недоверие. В его голове это не лицемерно. Это смешно. — Но мне кажется, часть него надеется, что ты его простишь, а я просто хочу, чтобы он двигался дальше, хорошо? Следующий вздох Тэхена — смешок, настолько невеселый и натянутый, что у него болит горло от горечи, стягивающей сейчас его трахею. — Что я его прощу? Это смешно. Все это — просто курам на смех. Его глаза становятся стеклянными, выпучиваются на нее. — Я знаю, что ты поцеловал его в наш день рождения, — говорит ему, и Тэхен отводит взгляд, вперивает его прямо перед собой. Тот поцелуй был ошибкой, и он понял это, когда наклонился и приник губами к его губам. Тот поцелуй был ошибкой, но Чонгук задолжал ему столько поцелуев — Тэхен чувствовал, что имеет право урвать один. Он ничего не отвечает, и она продолжает, обращаясь к его профилю: — Ты ведь не такой, как мы, Тэхен. Я знаю, ты не хочешь играть с ним в игры — особенно в те, которым нет конца. — Она на секунду замолкает, подбирает в уме слова. — Просто оставь его, — просит его, и ему не нравится это пожелание, но ее слова сказаны так неуверенно, что ему трудно не начать защищаться. — Это он пришел ко мне, — он поворачивается к ней, тычет пальцем себе в грудь. — Я и сам не хочу, чтобы он был рядом со мной. Она пристально смотрит ему в глаза, и он в самом деле ненавидит то, насколько знакомыми и проникающими они кажутся. — Я правда надеюсь, что однажды ты сможешь сказать это искренне и веря в это всей душой, — все так же мягко, ласково, но его оскорбляет то, какой намек она в это вкладывает. Больше всего его раздражает то, что она права. Он говорит это неискренне. Чего он по-настоящему хочет — так это не хотеть, чтобы Чонгук был рядом с ним, но на это потребуется время. Он отводит глаза, и он знает, что сам факт этого подтверждает ее страшное предположение, но он не может утруждать себя притворством. — Теперь он будет держаться от тебя подальше, он пообещал. Его взгляд снова падает на нее, и он из всех сил старается игнорировать острую боль, которая простреливает его грудь. — Он пообещал? — он пытается сказать это вслух, четко и не вкладывая в это никаких эмоций, но вместо этого выходит шепотом. Всматривается в ее лицо — пытается понять, что это шутка, своего рода проверка. Она испытывает его на прочность, хочет узнать, насколько он разочаруется, и делает это великолепно, потому что разочарование достигает каждой его косточки, каждой клетки крови, лесным пожаром разгорается внутри. — Да, — она кивает. Блестяще, думает он, так и должно быть — просто, мать его, потрясающе. Это именно то, чего он хочет, это должно значительно облегчить ему задачу все забыть. Тэхен будет держаться подальше, и Чонгук тоже будет держаться подальше, и у них не будет повода видеться — абсолютно никакого. Чонгук уйдет из его жизни навсегда, и это к лучшему. — Пока ты этого хочешь, — добавляет Кло Ын — и да, слухи правдивы, она в самом деле жестока, хотя, возможно, даже этого не осознает. Он сглатывает. — Хочу, — отвечает. Лжет. Такое ощущение, что он постоянно лжет. — Ладно, — повторяет она. — Я знаю, ты не хочешь играть в игры, — снова говорит — будто это все, что возможно между ним и Чонгуком, если вдруг все повторится. Она права, он не хочет играть с ним ни в какие игры — кроме разве что Овервотча или другого шутера. — Не хочешь брать его на слабо, не хочешь давить на него, чтобы посмотреть, как сильно он прогнется, — продолжает — и она по-прежнему права. Он не хочет ничего из этого — он хочет лишь увидеть вторую его машину, и научить его складывать носки, и единственное слабо, на которое он хочет его взять и где хочет надавить — это узнать, как долго он позволял бы ему использовать себя в качестве подушки. — Это он хочет — не ты, — не меняйся с ним ролями, слышит он, хоть она и не облекает это в слова, тем самым избавляя его от обвинения, которое в них прозвучало бы, скажи она это вслух — потому что она не имеет права его обвинять. — А он? — Тэхен спрашивает — и наблюдает, как ее брови хмурятся. — М-м? Тэхен отводит взгляд, пялится на свои пальцы, поигрывает ими. — Неужели он такой? — одна его коленка снова начинает дергаться. — Временами… — он облизывает губы, слова даются ему с трудом, но он выталкивает их, не думая, потому что глупая часть него считает, что Чонгук тоже не такой. — Иногда он казался таким… — и замолкает, потому что не знает, что собирается сказать — в любом случае, нет смысла вести этот разговор; не с Кло Ын, которая, безусловно, знает другого Чонгука, нежели все остальные. — Он казался другим. Кло Ын не отвечает, да и он не дает ей время ответить — он не хочет слышать, что она думает об этом его полном надежды и наивности предположении. Обращает к ней лицо: — Ты собираешься рассказать ему, что говорила со мной? — он, конечно, не хочет, чтобы уязвимость его, увы, каким-то образом укоренившегося мнения о том, что Чонгук — не конченый ублюдок и садист, дошла до него. Он не понимает, почему в нем еще присутствует это мимолетное желание защищать Чонгука всякий раз, как кто-то другой о нем высказывается — даже если это его сестра, которая (Тэхен это чувствует по тому факту, что она здесь, по тому, о чем она просит его) отвечает взаимностью на любовь, которую Чонгук бесповоротно и безоговорочно испытывает к ней всем сердцем. Она чуть наклоняет голову. — Хочешь, чтобы я рассказала? Он качает головой. — Нет. Она на мгновение втягивает в рот нижнюю губу и быстро выпускает, повторяя его покачивание головой. — Тогда не расскажу. Следующий за этим кивок Тэхена — единственное «спасибо», которое он способен ей сказать; он крепче сжимает в руке стакан и подносит ко рту, чтобы чем-то себя занять, дать себе повод снова отвести от нее взгляд. Держит стакан у самых губ, когда говорит: — Он ранил меня, — признается в жидкость со льдом; выдыхаемые слова оседают паром изнутри стакана. Кло Ын кивает, ее губы плотно поджимаются, лицо становится осунувшимся. Она бледная. Сейчас сезон загара, но ее лицо почти бумажно белое — за исключением темных кругов под глазами. Ему остается лишь удивляться, почему она их не прячет; он ожидает от Чонов желание скрывать свои несовершенства. — Значит, — она опускает голову, — ты хочешь ранить его в ответ? Тэхен отнимает стакан от губ, проводит языком по верхней, на которой остались сладкие капли джина с тоником — кожу из-за них чуть щиплет. — А это… — он сглатывает сухость — не джин и не тоник, а лишь факт сказанных им слов, — это плохо, что я не хочу? — Он снова поворачивается к ней. — Мне не нравится мысль о том, что ему будет больно, — проговаривает тихо, и все же с таким слышным сожалением. Он сожалеет, что это правда, но это так. Он знает, что тот поцелуй был ошибкой — просто потому, что чувствовал, как это причиняет боль им обоим. В этот раз Кло Ын отводит взгляд, моргает, глядя, как Богом протягивает Минхо тарелку. Она не может больше смотреть на него, не может смотреть на то, что потерял ее брат — на то, что он мог бы иметь. — Если это что-то да значит, — она опускает глаза на свои колени, — я не думаю, что он хотел причинить тебе боль. Он не может снова это слышать — не хочет снова это слышать. От того, что эти слова звучат из ее уст, ему не становится менее больно. Тэхен качает головой, тоже отворачивается. Впивается зубами в губы, упрекая себя в том, что принимает это так близко к сердцу; похоже, он ни на шаг не продвинулся, не добился никакого прогресса. Прошли дни с тех пор, как он видел Чонгука — почти две недели с тех пор, как все это случилось, — и оно все еще причиняет ему боль; прямо как свежая рана — колет иглой, когда он слишком сильно на этом фокусируется, все еще заставляет его губы скривиться, а брови нахмуриться. Все еще выталкивает из его горла слова, которые он не хочет произносить, все еще заставляет его спрашивать себя по меньшей мере раз в час то, что он сейчас проговаривает вслух: — Тогда чего он хотел? Ответа Чонгука на этот вопрос было просто-напросто недостаточно, и он был слишком зол, чтобы его услышать. Он сомневается, что хоть какого-то объяснения могло бы быть достаточно. Кло Ын качает головой. — Я не знаю, — в ее голосе слышно сочувствие, но он решает, что это лучше, чем жалость его собственной сестры. — Оттолкнуть тебя, — она пожимает плечами. Тэхен на собирался ударять стаканом по барной стойке, но жидкость все-таки выплескивается, когда он резко ставит его обратно на поверхность. — Почему?! — настаивает, потому что Чонгук и об этом толком никогда ему не говорил. Они слишком глубоко погрузились в это, зло звучат его слова — его оправдания — в тэхеновой памяти. Он не хотел, чтобы кто-то причинил Тэхену боль. И что в итоге? К чему хорошему, блять, это привело?! Кло Ын не произносит это — не говорит ему о том, что это была какая-то неудачная попытка защиты. Она говорит нечто другое — упирает предплечье в стойку и склоняется над ней, пытается выхватить взглядом его глаза, его лицо. Смотрит на него — делает что то, что так типично для ее брата, — и пытается поведать ему правду своими глазами, потому что ее слова, возможно, не имеют столь большой ценности. — Потому что ты пугаешь его, — говорит она ему — низким, сбивчивым и сокровенным тоном. Ее взгляд на секунду чуть ли не с опаской устремляется на Богома, а потом возвращается к Тэхену. Она качает головой. — Ему не нравится, когда его что-то пугает — он не знает, как с этим справиться. Тэхен молча, коротко сканирует ее глазами. Он дает ей то, чего она от него хочет — свой взгляд, но когда она заговаривает, и от нее разит этой наглой искренностью, он моргает, вновь отводит глаза. Пугает, говорит она, и Тэхен стискивает зубы; будто страх не въелся в каждую его косточку. Чонгук, блять, ужасает его до смерти. Ничто не пугает Тэхена так, как то, что он чувствует к Чонгуку, чего он хочет от него. Его пугает то, кто такой Чонгук и кто он сам рядом с Чонгуком. Его пугает то, как сильно он его хочет, и пугает то, как он мог бы им обладать. Он в полном ужасе. Но он не спал с его чертовой сестрой. До нее довольно быстро доходит, что словесного ответа она не получит. Ее голос становится ласковым и безмятежным, и она вдруг заговаривает — вкрадчиво, почти как если бы рассказывала сказку. Она говорит ему тихо и интимно — только ему, эта история предназначена лишь для его ушей: — Знаешь, — начинает осторожно, — когда мой отец ударил меня в первый раз… — глаза Тэхена с тревогой устремляются на нее из-за того, как она настолько откровенно и бесстыдно заявляет об этом — а она сглатывает, коротко и быстро кивает: — …я знаю, что ты в курсе. — Она делает паузу и молчит до тех пор, пока он снова не упирает взгляд в бутылки позади бара. Им обоим так будет легче. В ту секунду до него вдруг доходит, что Чонгук в самом деле много рассказал ей о них, рассказал о некоторых их диалогах, о вещах, в которых Тэхену признался. — Когда он ударил меня в первый раз, Гуки укусил его, чтобы отвлечь, — она сглатывает, ждет. — А когда он ударил меня во второй раз, то был так пьян, что Чонгук был слишком напуган, чтобы что-то предпринять. Я думаю, он чувствовал себя беспомощным. — Прошлая пауза была сделана для Тэхена, эта — для нее самой. — Но после этого он куда сильнее боялся встретиться лицом к лицу со мной — потому что ему было стыдно, что он не защитил меня. Он тогда неделю провел у Юнги. Он не умеет справляться со страхом — не с таким, как этот, не перед людьми, которые ему не безразличны. Каждое ее слово не вызывает в нем ничего кроме слепой ярости. Тэхен зол. Тэхен, блядь, в бешенстве, потому что из-за нее он с такой легкостью вспоминает, почему с такой готовностью бросается Чонгука защищать. Он снова злится, потому что Чонгуку пришлось пойти и полностью погубить себя из-за Тэхена, а сам Тэхен был настолько тупым, что, когда Богом назвал Чонгука гаденышем, посмотрел ему прямо в глаза и заявил: «ты его не знаешь», потому что так глупо в Чонгука верил. И из-за нее он вспоминает, почему он верил. Но не может забыть, почему не верит теперь — не тогда, когда это затрагивает его самого, вызывает бурю в его мыслях, пока он чувствует, как пульсируют, вздуваясь, вены. А, может, он просто выпил слишком много джина и недостаточно воды. — И я говорю это не потому, что прошу тебя простить его, — она все продолжает говорить, и это злит его еще сильнее. — Я бы не стала тебя о таком просить. Я говорю это, потому что думаю, что ты имеешь право знать, что ты ему не безразличен, — заключает она, и он кипит от гнева. И тогда Тэхен все-таки встает, отчего табурет царапает пол — ножки скрежещут по нему так же яростно, как он себя чувствует. Казалось, было тяжело слышать от своей сестры, что Чонгуку плевать на него, но гораздо больнее слышать от чонгуковой сестры, что Чонгуку не плевать. — Если он хотел оттолкнуть меня, — Тэхен выплевывает, наблюдая, как она достает из фирменной сумочки деньги, — то ему это удалось. — Он сует руку в задний карман, выуживает пару жалких купюр. Она умоляюще тянет его имя, когда до нее доходит его намерение. — Если он хотел сделать мне больно, — он бросает на нее свирепый взгляд, — то это ему тоже удалось, — зубы стукаются друг о друга одновременно с этим выводом. Он швыряет деньги на барную стойку. — И я сам могу заплатить за свою выпивку! — и прежде, чем она успевает должным образом встать и ответить, уходит.

***

Общение с сиблингами, думает Тэхен, куда более утомительно, чем он мог себе представить. И пока он размышляет об этом, приходит к выводу, что его воображение, должно быть, играет с ним злую шутку, потому что то, что он видит, подходя к ступенькам задней двери, определенно не может быть реальностью — ни за что; он официально сошел с ума. Потому что жизнь просто-напросто не может быть настолько всратой, чтобы на этих самых ступеньках сидел Намджун — не сегодня, не сейчас. Он до сих пор пытается проглотить осадок от сегодняшнего разговора с чонгуковой сестрой, и еще одной такой беседы ему определенно не вынести. Он не в том состоянии, чтобы осмыслить тот факт, что Намджун здесь, на его пороге — на их пороге. Может, кто-то что-то подмешал в его напиток, и у него начались галлюцинации? Это Мажорвилль, так что он бы не удивился. Он не видел Намджуна месяцы, у него слегка изменилась прическа, но видеть его на этих ступеньках не так уж непривычно. Напротив, Тэхен раз за разом был тому свидетелем — он сидел здесь рядом с ним, когда умерла их мать, и каждый раз, как их отец уходил, они сидели на этом самом пороге и болтали. Что-то наполняет его грудь, когда он смотрит на сидящего там Намджуна — что-то слегка согревающее, но, помимо этого, все тот же испепеляющий гнев, что и раньше. Тэхен никогда в жизни не был так постоянно, непрерывно зол, но теперь думает, что, возможно, это все, из чего он состоял все эти дни — из циркулирующей в нем кругами как спираль, неоспоримой злости. Он зол на Чонгука, на Джиу, на Кло Ын, на самого себя, и теперь… теперь он зол на Намджуна. Он был таким подавленным с тех пор, как понял, что в ближайшее время тот не вернется. Он вдруг понимает, что для него лучше злиться, чем грустить. С гневом иметь дело куда проще. Он имеет с ним дело и сейчас, когда останавливается как вкопанный на полпути и просто пялится — пытаясь, наверно, с минуту установить, реально ли то, что он видит. Стоит ему остановиться, как Намджун поднимает глаза, устремляет взгляд на него. Он ничего не говорит — смотрит так, будто так же потрясен, увидев его, как и сам Тэхен, и это почему-то злит Тэхена еще больше. Намджун смотрит, а потом внезапно встает; он выше Тэхена, его хён, его старший брат — старший брат, который его бросил. — Что ты здесь делаешь? — Тэхен все эти месяцы задавался вопросом, почему Намджун ушел, но теперь, глядя в его глаза, все, что он может спросить у него — это почему он вернулся. Намджуновы губы дергаются, едва заметная, легкая улыбка окрашивает его черты, но она не достигает глаз и медленно сползает с его лица. Ему как будто неловко. — Дверь была заперта, — отвечает, потирая заднюю часть шеи, другой рукой указывает на дверь, потом роняет ее и мнет ткань джинсов, которые Тэхен на нем раньше не видел. — У меня же больше нет ключа. Тэхен скрещивает руки на груди. Он невольно повышает голос: — Я не про сраные ступеньки, Намджун. Обращаться по имени к брату ощущается странным, непривычным на языке — Тэхен и подумать не мог, что такое возможно. Молчание Намджуна — долгое, лицо полностью сбрасывает маску этой вымученной, глуповатой улыбки. Он бросает на Тэхена беглый взгляд, прежде чем снова скосить его на свои ноги, наблюдают, как они переносят его вес. — Твоему брату грустно. Тэхен озадаченно моргает. Брови сходятся вместе на переносице. — Что? Намджун пинает камень под своей ногой — ботинками, которые Тэхен тоже на нем не видел; видимо, деньги от наркотиков приносят куда больше пользы, когда не надо париться о том, чтобы платить ими за квартиру и кормить семью. Намджун вскидывает взгляд. — Это сообщение, которое я получил от Чон, мать ее, Кло Ын о тебе, Тэ. Тэхен снова моргает — и, блять, он думал, единственное место, в котором он оставил сегодня Чонгука — это в своей голове, а не на губах, он думал, что с этим покончено, и он явно не предполагал, что сможет воспринять Чонов и Намджуна в одном предложении. Да и пошло оно все, думает он — качает головой и неторопливо заходит в свой дом, обходя Намджуна и вставляя ключ, который есть только у него из них двоих, в замок. Злость делает его медлительней и неуклюжей, но он ничего не может с этим поделать. Намджун поворачивается вслед за ним, заговаривает, пока Тэхен возится с замком, еще больше заводясь из-за собственной неуклюжести. Он ненавидит то, какими чертовски глупыми порой бывают эмоции, как злость злит тебя еще сильнее. — Можно мне войти? Тэхен поворачивает к нему только голову, когда, наконец, открывает дверь: — Этот дом такой же твой, как и мой, не так ли? — с явной насмешкой; переступает порог. — Знаю, — Намджун смотрит ему вслед, провожает глазами, когда тот так уверенно и комфортно входит, привычным движением бросает ключи на кухонную стойку. Он тоже пересекает порог. — Я просто подумал… Тэхен круто разворачивается. — Подумал что? — обрывает его все с той же горькой ожесточенностью. — Что потерял право свободно здесь передвигаться, когда взял и бросил нас? Намджун входит, дверь за ним захлопывается. — Тэхен… — пытается возразить. Он разговаривает так уравновешенно, так невыносимо по-взрослому — как всегда, как настоящий хозяин дома, самый разумный, находчивый, тот, кто хотел уберечь всех от своего дерьма, но ушел и практически похоронил их этим. — И теперь ты возвращаешься из-за сообщения? — лоб Тэхена вопросительно морщится, веки почти смыкаются, но выражение его глаз едва ли можно назвать свирепым. Все намного хуже. Намджун дает ему выговориться, выплеснуть эмоции — замолкает в надежде дать ему тем самым минутку расслабиться и отойти. — Кло Ын, — заговаривает, снова подходя к нему, словно близость придаст его словам больший вес, — написала мне сообщение, — руки складываются на груди. — О том, что тебе, Тэхен, грустно. — Это и впрямь звучит так же сюрреалистично, как намекает его тон, и Тэхен задается вопросом, достаточно ли этого, чтобы шокировать его старшего брата и заставить вернуться — ему интересно, что бы он почувствовал, если бы узнал, что Чон Чонгук драл его, Тэхена, на намджуновой кровати. — Что, блин, за дела у тебя с Кло Ын? Тэхен вдыхает через нос, встречается с ним взглядом. — Это правда, — заявляет, — мне грустно, — признается, качает головой. — Но я не знаю, доверяю ли тебе, чтобы сказать, почему. Он не знает, как относится к тому, что Намджун сейчас вообще в их доме — потому что если Вуджин, который, скорее всего, сейчас спит наверху, увидит его, у него появится надежда, надежда, что Намджун останется, как он надеется всякий раз, как их отец возвращается домой — а этого Тэхен не может допустить. Он в принципе не знает, что чувствует сейчас к Намджуну и к тому, что он стоит здесь, на их кухне. Честно говоря, Тэхену хочется его ударить. Но он этого не делает. Довольствуется тем, что обрушивает на него свой гнев. — Почему ты ушел, Намджун? — он почти переходит на крик — делает к нему шаг, голос звучит сквозь зубы, подстегиваемый большим количеством эмоций, чем ему хочется, чем полезно для здоровья, чем Кимам позволено демонстрировать. — Почему ты, черт возьми, бросил меня?! Намджун отводит взгляд, когда этот вопрос раздается так громко, ясно и язвительно. Снова смотрит на эти свои новые ботинки. Тэхен распознает в нем стыд, но ему почти плевать. Ему надоело, что все думают, будто сожаление может залечить раны. — Нам пришлось строить все заново! — продолжает Тэхен, пока Намджун пялится на эти ботинки, которые не смог бы купить, если бы остался. — Мы из кожи вон лезли, но нам все равно пришлось менять весь свой порядок, чтобы обходиться без денег, которые ты приносил, найти летний детский садик для Вуджина, потому что мы с Джиу работаем днями, ведь не толкаем сраные наркотики! — в глубине души он боится, что может разбудить Вуджина криком, так что переходит на шипение. — А как же… — Намджун почти что поднимает голову, снова опускает глаза, и со второй попытки ему удается встретиться с Тэхеном взглядом. Он облизывает губы. — А как же отец? Тэхен ощетинивается; на лице — полное отсутствие веселости, зато очень явное присутствие презрения. — А что отец? — выплевывает. — Он на очередной афере, Джун! — он всплескивает руками и бессильно роняет по швам собственных поношенных джинсов, пожимая плечами. — Кто знает, как далеко он зашел в этот раз, чтобы найти женщину, которая не в курсе, что он — чертов Ким, и что это значит для него?! Рот Намджуна приоткрывается, а затем плотно смыкается, он обводит взглядом кухню, изучает каждую деталь — она осталась прежней за исключением плиты, та стоит косо и блестит, и Тэхен тоже поворачивает голову, упирает в нее взгляд. Он жалеет, что не может вытащить ее оттуда, где ее установили, и думает о том, стоит ли ему удовлетворить явное любопытство Намджуна и рассказать ему о том, как он ее купил. В повисшей тишине снова поворачивается к Намджуну. — Ты даже не предупредил, хён, — втягивает носом воздух, — ни знака. В один день ты мечтал сбежать из этого места, как делал всегда, а на следующий день тебя, черт возьми, уже не было! В глазах Тэхена, которыми он смотрит на своего брата, плещется что-то до ужаса опустошенное. Намджун едва ли может ответить. — И теперь ты вернулся, потому что тебе написала Кло?! Тэхен не осознает, что выдает себя с потрохами просто тем, как так спокойно и фамильярно называет ее Кло — но Чонгук всегда называет ее так; он к этому привык. Намджун несколько раз качает головой, подходит ближе. — Я вернулся из-за того, что она мне написала, Тэхен, — он обещает ему, говорит теперь твердо — почти так же, как когда раньше его отчитывал; это способ внушить, что его слова правдивы. — Я вернулся из-за тебя. Тэхен отвечает усмешкой, язык тычется в уголок рта. Он кивает — машет головой как китайский болванчик. — А ты знаешь, почему она тебе написала? — его тон почти успокаивается, потому что страх разбудить Вуджина перевешивает его злость. — Знаешь, как сильно ты был мне нужен последние пару недель?! Потому что мы, — он вскидывает брови, указывает пальцами сперва на Намджуна, а потом — на самого себя, — мы — Кимы, у нас всегда были только мы, и я потерял Джиу — я потерял ее, и у меня никого не было… — Слова застревают в глотке, пока он силится их выговорить, осознание этого запечатлевается в его уме, едва ему приходится произнести это вслух. Он делает паузу, чтобы сглотнуть, но это не избавляет его от горького привкуса на языке, и это проявляется в его следующем заявлении: — Мне разбили сердце, а рядом не было никого. Намджун всегда был из тех людей, которым есть что сказать. Сейчас же он погружен в молчание, и Тэхен не может судить о том, что творится в его голове, поскольку он не делает ничего — только смотрит, — но ему и в своей голове тяжело разобраться, когда он признается в собственном разбитом сердце. Что Тэхен знает точно — что он не может быть тем, кто снова нарушит молчание, не после своего последнего заявления. Он честен, когда говорит, что не знает, доверяет ли Намджуну, чтобы рассказать, почему ему грустно, он не хочет раскрывать уязвимую, сокровенную часть себя, и думает о том, как его брат за это время успел стать таким знакомым незнакомцем в его голове. — Что значит «потерял Джиу»? — решает спросить Намджун, не комментируя последнее предложение, которое как будто куда больше вырвано из груди Тэхена, чем им сказано. Он мотает головой. — Ты не можешь потерять Джиу… Тэхен моргает. Его голос утратил всю свою силу, но по-прежнему звучит язвительно, когда он отворачивается и что-то бормочет себе под нос. — Угу, а еще я думал, что не смогу потерять тебя. Губы Намджуна приоткрываются, и он подходит ближе, почти тянется к нему, и Тэхен знает, что в этот раз он заговорит, но не уверен, что хочет слышать, что он скажет — не сейчас. — Знаешь, что? — он перебивает, вскидывает вверх ладони, выставляет их перед собой, как будто защищаясь. — Я не могу, — он качает головой, делает шаг назад. — Я не могу сейчас все это продолжать. Я иду спать. Он уходит с этими словами, поднимается наверх, и все, что Намджун может сделать — позволить ему развернуться и уйти. Тэхен хотя бы говорит ему, что уходит. Намджун не проявил такой же вежливости. Однако что совершенно и удручающе нелепо — так это то, что он, блять, хочет позвонить Чонгуку, или написать ему, или увидеться с ним. Он хочет рассказать ему об этом, и, пусть это абсурдно, но он ощущает очень отчетливый порыв сделать это. Ему почему-то кажется, что Чонгук бы понял. Он всегда чувствовал, что они очень похожи, когда речь заходила об их сиблингах, к тому же, Чонгук — единственный помимо Джиу, с кем он говорил о Намджуне. И он снова его ненавидит, потому что Чонгуку в самом деле надо было взять и погубить себя из-за Тэхена, разрушить все, что он в себе сдерживал, и наоборот. Тэхен не может отделить его от того, что он сделал. Случись это раньше, он бы переспал с ним в качестве предлога увидеться, а потом либо просто воспользовался бы тем, что присутствие Чонгука отвлекает, либо рассказал бы все. Он мало что говорил ему о Намджуне — разве что кричал о нем в коридоре Ружа, — но по тому, каким Чонгук был с ним на крыше, когда сказал ему, что Намджун в Японии, Тэхен осознал: слова необязательны, чтобы Чонгук все понял. Однако из тех немногих взаимодействий с чонгуковой сестрой Тэхен понимает, почему Чонгуку было так легко почти не по-чоновски ему в этом сопереживать. И учитывая, кто их отец, он думает, что близнецы не могут не любить друг друга так, как любят друг друга Чоны. Так, как сам Тэхен любит своих брата и сестру. В итоге он пишет Чимину, и Чимин интересуется, не хочет ли Тэхен зайти после того, как он закончит в Озоне, но Тэхен отказывается — он не может и дальше убегать от того, что происходит в его собственном доме, потому что, если у него не будет дома, у него не останется ровным счетом ничего.

***

Той ночью Намджун спит на диване, и когда Тэхен просыпается, он осознает, что встал последним. Намджун готовит завтрак; Вуджин уже видел его, и Джиу тоже, оба едят его еду так, словно он не исчезал на месяцы. Вуджин в восторге. Джиу — нет. Тэхен отчаянно хочет узнать ее мнение о его внезапном возвращении — таком же неожиданном, как его стремительный уход, — но он все еще не может с ней говорить. Он попросил ее не затрагивать тему Чонгука, но с тех пор они вообще перестали разговаривать. Ее голос заставляет его вздрагивать, в ее глазах читается укор. Намджун замечает его первым, когда тот останавливается внизу лестницы. — Тэ, — окликает, и улыбка, от которой на его щеке образуется ямочка, гаснет все стремительнее по мере того, как он на Тэхена смотрит. — Будешь завтракать? Джиу поворачивается к нему, Вуджин — тоже. Теперь на него устремлены сразу три пары глаз. — У меня работа, — отвечает — и уходит. Чонгук, как и было обещано, в Руж не приходит. Тэхен не видел его с самого дня рождения близнецов. Той ночью он снова видит Намджуна. Тот сидит за кухонным столом, мимо которого Тэхену приходится пройти. Джиу пошла забирать Вуджина с ночевки у друга, и Тэхен это знает — знает, что они одни. В этот раз он не мешкает у лестницы, а пытается пройти мимо Намджуна к задней двери, но, конечно, все не так просто. — Куда ты идешь, Тэхен? — Намджун интересуется — так по-братски иронично. Тэхен снова чувствует себя колючим подростком, но ему все равно. — На улицу, — отвечает лишь, закатывает глаза, для чего специально поворачивается — уделяя брату больше внимания, чем изначально хотел. На Намджуне — его чертовы очки, перед ним книга, но он ее не читает. Из-за этих очков он выглядит старше. — А это «на улицу» предполагает напиться? Тэхен приподнимает брови, пожимает плечами, руки складываются на груди. — А какого хера мне еще там делать? Намджун снимает эти свои очки, но прежде, чем снова выглядит на свой возраст, начинает нести всякую чушь: — Тогда, я полагаю, ты остаешься дома. Тэхен чуть ли не давится возмущением. — Чего?! — ощетинивается, губы комично изгибаются в уголках, черты лица искажает оскал. Такое ощущение, что его поведение полностью ускользает от внимания Намджуна; он искренне игнорирует это и отвечает так, будто Тэхен не воспринимает его заявление как какую-то шутку, а будто искренне задает ему вопрос, просит уточнение: — Одна вещь, которую я усвоил в отношении веществ, — изрекает Намджун, поднимаясь на ноги, — это что ты употребляешь их, когда счастлив, когда ты в компании, когда трахаешься, черт возьми, даже когда на тебя давят сверстники, но никогда, — он фамильярно перемещается по кухне, открывает шкафчик, в котором хранятся их стаканы, — никогда не употребляй их, потому что тебе грустно. Тэхен смотрит, как он достает стаканы, наливает воду из-под раковины в один, а потом в другой. — Что, теперь станешь играть в моего папочку? Намджун снова подходит к столу, ставит на него оба стакана, и когда они со звоном ударяются о дерево, заявляет: — Я — твой хён. Его младший брат склоняет голову, горькая ухмылка исчезает лишь с одной стороны его рта, но остается, как приклеенная, на другой. — Как удобно, что теперь ты об этом вспомнил. Он не знает, состоит ли его цель в том, чтобы разозлить Намджуна почти нахальным поведением, но, будь это так, он бы с треском провалился, потому что Намджуна это абсолютно не колышет. Он очень спокойно отодвигает назад стул, даже не царапая при этом пол, и просто садится обратно на свое место. — Иди сюда. — Чего? — Тэхен чуть ли не насмешливо дергает бровью. Намджун окончательно закрывает книгу и отодвигает в сторону, как будто тот факт, что Тэхен подойдет, не подлежит сомнению. — Если тебе легче говорить со стаканом в руке, притворись, что это алкоголь, — он пододвигает второй стакан ближе к тому месту, где упрямо стоит Тэхен — его взгляд скользит по брату, осматривает с головы до пят. — Учитывая количество химии в трубах в этом районе, вполне возможно, что так оно и есть. Намджун ловит его взгляд: — Тэхен. — Кто сказал, что я хочу с тобой разговаривать? — Тэхен спрашивает громче, четче и намного, намного честнее, чем когда до этого играл в язвительность; руки разжимаются, вскидываются в воздух, и он чувствует себя таким ребенком. — Тебе нужно с кем-то поговорить, — отвечает Намджун, и Тэхен правда не понимает, почему все сплетничают о том, что он якобы сует свой нос куда надо и не надо, когда сама Чон Кло Ын так чудовищно влезла не в свое дело. Он с досадой выдыхает. — Я поговорю с Чимином, — уверяет, но на самом деле он не станет — он не может. И Намджун это знает. — Чимин ведь не особо любит разговоры? — его брови вопросительно сдвигаются к линии волос. Тэхен отводит глаза. — Не любит, — снова смотрит на брата. — Но сделал бы это ради меня, — Тэхен говорит это просто ради того, чтобы сказать, но какая-то часть его верит, что в этом есть правда: и неважно, что у них с Чимином — негласная договоренность обоюдно не париться ни о чем, что на самом деле имеет значение; если бы Тэхену это действительно было нужно, Чимин был бы рядом — так или иначе. Пальцы Намджуна стискивают нижнюю часть стакана, и, может, это и правда помогает быть честным. Он говорит теперь мягче, чем раньше: — Тебе же всегда нравилось говорить со мной, Тэхен, — замечает. — Угу, — его брат кивает, укоряя серьезным взглядом. — Потому что ты всегда прикидывался мудрым старшим братцем, — он подходит ближе, склоняется над столом, впечатывает пальцы в поверхность. — Но потом ты бросил меня, и с кем, по-твоему, я должен был поговорить об этом? Намджун снова отворачивает голову, и Тэхен думает, что из-за него он снова впадает в то состояние сдержанности и неловкого стыда, но его брат лишь подтягивает к себе книгу и пожимает плечами. — Ладно. Тэхен вскидывает брови — ему не нравится этот его тон. — Ладно? — Не могу же я тебя насильно заставлять, не так ли? — он снова открывает книгу и заглядывает в нее, но даже не думает натянуть очки обратно, и все это — блядская уловка, которая так точно бьет Тэхена прямо по нервам. — Так и быть, — Тэхен отодвигает студ перед собой, тот скребет по полу. Он плюхается на него. — Давай поговорим, — с торопливым, яростным рвением — кладет руки на стол и переплетает пальцы как школьник. — Почему ты ушел? Намджун поднимает глаза. — Тэхен… — Ты вроде как хотел поговорить, — Тэхен перебивает, замечая, как меняется его тон. Он подается вперед, на секунду отрывая задницу от стула, выхватывает книгу прямо у него из пальцев, захлопывает и садится обратно. — Так говори. Намджун смотрит, не мигая, в стол. Он молчит так долго, что Тэхен вдруг ловит себя на том, что ощущает собственное дыхание — оно тяжелее и громче, чем он бы хотел. Ему требуется около минуты, чтобы закатить глаза, единожды хмыкнуть и качнуть головой, уже начать вставать, но при первом же скрипе стула Намджун вдруг заговаривает: — Тэхен, — вымученным тоном; он кладет руку на предплечье брата, удерживая на месте. Снова смотрит на него, глаза мечутся от одного тэхенова зрачка к другому. — За мной могли следить, чтобы узнать, что случилось с дочерью Бен Чхоля и ее друзьями. — Что? — Тэхен, выдыхая, шипит — инстинктивно вырывает руку из-под намджуновой, прижимает ее к груди. Намджун поднимает ладони перед собой, пальцы раскрываются в защитном и одновременно успокаивающем жесте, он спешит добавить: — Я не имею к этому никакого отношения, — в его словах звучат обещание и мольба, и Тэхен чуть расслабляется на стуле, а за ним расслабляется и Намджун. — Однако к этому могут быть причастны несколько человек, а все мы знаем, что нищему парню хуже всего бы пришлось — на него проще все свалить. Взгляд Тэхена скользит по намджунову лицу. Он никогда не был из тех людей, кто лжет — скорее, просто скрывает правду. Это Тэхен — тот, кто лжет больше всего, и сейчас он видит лишь признаки искренности в морщинках на лбу Намджуна и в его расширенных глазах. Он снова роняет руки на стол, сужает глаза. — И ты, блять, ничего не мог сказать?! — Чем меньше людей знают, тем лучше, — следует немедленный ответ, и вот он снова за свое — снова ограждает его от правды, а может, и самого себя, потому что теперь, учитывая опыт Тэхена с Сухо и его парнями, это кажется разумным: из слов Чонгука о том, что Намджун был связан с плохими парнями, он догадывается, что в этом как-то замешан Кай. Кай всегда замешан. Для Намджуна, конечно, было безопаснее, что Тэхен не был в курсе всего в тот момент ссоры с Сухо — хотя определенно безопасней всего было то, что там был Чонгук. Тэхен решает не спрашивать. Он не хочет знать — не сейчас. Да и разговор, по правде, не о том. Потому что Намджун проделал весь этот путь из Японии из-за сообщения, и без допроса он определенно не уймется. Так что он легко, осторожно подводит: — У тебя же нет с ней связи, верно? — спрашивает, глаза прикованы к Тэхену. Но Тэхен это игнорирует. Обхватывает пальцами дно безалкогольного стакана и пялится на свои фаланги. — С чего бы? — Плечи двигаются сами по себе. — Неужели это так плохо, — он смаргивает, поднимает взгляд, — иметь связь с Чоном? Глаза Намджуна наполняются внезапным приступом сострадания к тому, что предполагает его вопрос, и Тэхен снова косится на свои руки. — Она любит Джина, Тэ. — Я в курсе, — Тэхен кивает, коротко кусает губу, отпускает ее для злой реплики: — А еще она — Чон. Намджун склоняет голову, медленно качает ею. — Ну да, она — Чон, и что с того? — взгляд Тэхена устремляется вверх, оглядывает его лицо, ищет на нем признаки того, что это шутка, потому что, да, он отсутствовал месяцами, но не мог же он забыть, что эта фамилия означает. — А мы — Кимы, — Намджун продолжает с едва заметной серьезностью, — и что, мы правда такие паразиты, какими нас называют? — он замолкает, и Тэхен осознает, что его брат не в силах полностью понять, что он имел в виду. Чоны могут отличаться от того, какими их рисуют несмолкаемые сплетни, да. Но Чоны не могут быть гомосексуалами. — Она по-прежнему одна из самых честных, добрых и заботливых людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни, в Мажорвилле и за его пределами. Лишь то, что она носит отцовскую фамилию… — А что на счет Чонгука? — перебивает Тэхен. Намджун смаргивает. — Что? — Ты ведь его тоже знаешь, верно? — Тэхен продолжает, откидываясь на спинку стула, отодвигаясь подальше от него. Напряженно скрещивает руки на груди. Его брат мешкает. — Мы с Чонгуком… — почти неловко запинается, думает, как бы выразить получше, и заканчивает, коротко мотнув головой: — Мы не ладим. — Вот как? — Тэхен проводит языком по нижней губе, склоняет голову. — Наверное, я бы тоже с тобой не поладил, если бы ты продал Джиу столько дури, что она чуть не убила бы себя, — в его голосе сквозит горечь, которая не до конца утихла, вместе с глупой злобой и стремлением заступиться за нечто, что в его голове зовется сестрой Чонгука. Глаза Намджуна вспыхивают, округляются в нескрываемом удивлении. — Откуда ты… — запинается, прерывает себя, качает головой, в этот раз — медленно и долго. — Тэхен, во что, черт возьми, ты ввязался?! — Просто… — Тэхен снова смещает взгляд на стол — куда проще смотреть на старое дерево и следы от сигарет, оставленные еще до смерти их матери, чем в выразительные, заботливые глаза Намджуна, которые он не видел так чертовски давно. — Просто что ты о нем думаешь? Какое-то время Намджун ничего не говорит — лишь смотрит на младшего брата, но потом снова откидывается на стуле. — Ну, из того, что я знаю, они с Кло… — его брови подлетают вверх, и Тэхену следовало догадаться, что область знаний Намджуна в этом вопросе будет вращаться вокруг его близняшки. — Они бы умерли друг за друга. Тэхен знает, что это смелое заявление, но правдивое. И все же его грудь переполняет негодование, как и его слова: — Думаешь, он бы умер за кого-то кроме себя? Он все еще не поднимает глаз, предпочитая буравить ими стол, а Намджун все еще смотрит на него и выдерживает паузу, как будто хочет прочитать его мысли, прежде чем подобрать ответ. Тишина нервирует Тэхена, но затем Намджун говорит: — Чонгук… Я думаю, он редко любит, но когда любит, то со страстью, и он, безусловно, любит ее. Пальцы Тэхена сжимаются там, где он касается ими локтей. По какой-то причине его сердце сжимается тоже. Оно ноет и скручивается. Ему нечего сказать. Взгляд фокусируется на единственном следе от сигареты — так сильно, что перед глазами все плывет. Намджун все продолжает говорить, и от его голоса у Тэхена звенит в ушах. — Иногда мне кажется, что он любит, ненавидит или ему вовсе плевать, для него вряд ли существует что-то среднее, — он говорит так непринужденно, что никогда не догадаешься, что Тэхен чувствует каждое слово. Для Намджуна Чонгук — лишь брат Кло. Для Тэхена Чонгук… он не знает, кто Чонгук для него. — Когда он ненавидит — он ненавидит, — Намджун продолжает, пока Тэхен быстро и монотонно хлопает веками, пытаясь прогнать из глаз жгучую резь. — Когда он любит — он любит. В конце концов он отвечает: — Тогда он, должно быть, правда меня ненавидит, — просто и бесцветно. В его словах слышна наполненная чем-то пустота, и пока она проходит мимо намждуновых ушей. Намджун все еще такой непринужденный. — Он всех Кимов ненавидит, — чуть ли не посмеиваясь. — По крайней мере, он так думает. Тэхен так часто, блять, моргает. Пальцы и ладони поднимаются, стискивают бицепсы. — Угу, — с трудом выдавливает и, отвернувшись от Намджуна, смотрит в сторону двери. Вонзается зубами в губы, прикусывает их с такой же силой, с какой давят его пальцы, почти болезненно впиваются в плоть. Эффект этого почти смешка, который остается на лице Намджуна в виде кривоватой улыбки, умирает на его губах, когда он наблюдает за своим братом. — Тэхен… — окликает, голос теперь звучит осторожнее. — Ты как-то встал у него на пути или… — Думаю, можно и так сказать, — теперь он опускает голову, смотрит на свои колени — куда угодно, лишь бы не Намджуну в глаза, потому что, если он взглянет, Намджун увидит его лицо, а он не может этого допустить. — Тэхен, — Намджун произносит лишь это — лишь его имя, но это говорит Намджун, его хён, его семья, тот, кто облегчал и помогал сносить все — уходы их отца, смерть их матери, нищету. Он просто произносит его имя, но задает этим так много вопросов, выпытывает так много всего из Тэхена, который постоянно на грани, который не знает, кто он есть, знает только, что он — Ким, и выплескивает все наружу. Теперь он смотрит Намджуну в глаза. — Я переспал с ним, — признается. — Несколько раз, — добавляет. — Я с ним спал. — Что? — Намджун выдыхает, хмурит брови, его глаза широко распахиваются. — С Чонгуком? — он словно теряет дар речи — может лишь ловить ртом воздух; пытливый взгляд мечется по тэхенову лицу. Рот бестолково открывается и закрывается. Затем открывается снова, он обретает голос и твердость, но это по-прежнему неуклюжее заикание. — Ты… ты спал с Чонгуком? Тэхен кивает. — Да. Намджун облокачивается на стол, вытягивается вперед всем телом, растопыривает пальцы и постукивает ими по поверхности — будто проверяя реалистичность этого заявления. — В плане секса? Тэхен шумно выдыхает через нос; его плечи, которые — он лишь сейчас осознает, — втянуты в шею от напряжения, опадают. — Нет, у нас были пижамные вечеринки, — закатывает глаза, но те снова возвращаются к Намджуну. — Мы трахались, Намджун. Намджун откидывается на спинку стула, руки падают со стола. — Ты — гей? — это одновременно и вопрос, и восклицание. Тэхен вздыхает, разжимает пальцы и роняет на стол. — Я не знаю, — он качает головой, соединяет кончики пальцев и смотрит на это движение, пока Намджун по-прежнему смотрит на него во все глаза. — Может, я немного би, — пожимает плечами, — но мне нравятся парни. — Он замолкает, думает. — Я предпочитаю парней. Я предпочитаю его. Нынешний статус его сексуальной ориентации слишком клонится к Чон Чонгуку, чтобы он мог трезво рассуждать о том, нравятся ли ему девушки вообще. В любом случае, он не так уж хочет вешать на себя ярлык; он уже вешал однажды — и он ошибался. Если он хочет кого-то, то просто хочет, вот и всё. Спина Намджуна полностью вжимается в спинку стула. — Ого, — он как-то испуганно переводит дыхание, отводя взгляд от Тэхена и моргая, глядя вдаль — ни на что. — Я никогда не думал, что Чонгук прикоснется к мужчине, — он смотрит на Тэхена, на то, как его взгляд опускается на колени, и снова наклоняется вперед — добавляет, подключая руки и громко, выразительно жестикулируя: — В смысле, даже если бы он захотел, я бы скорее ожидал, что он из тех, кто будет до конца жизни это скрывать. Его брат качает головой — бормочет себе под нос. — Вероятно, так и будет. — Что? — Намджун хмурится. Его голос нетипично высокий, почти визгливый. Тэхен видит его дискомфорт, но он рад его степени и природе — тому, что он куда больше окрашен удивлением, нежели осуждением. Удивление он способен вынести. — Он от меня избавился. — Избавился? — недоумение Намджуна растет, он морщит лоб сильнее, стягивает губы в нить. Все вокруг кажется таким невероятно притихшим, когда Тэхен заговаривает дальше. В помещении тихо — кухня, в которой он стоял, чтобы переждать все, что тогда случилось, безмолвна, и его голос звучит так громко, рикошетит от стен и возвращается в его уши — он слышит их снова, и они снова выводят его из себя: — Он переспал с Джиу, — рассказывает. — Здесь, — поднимает взгляд, устремляет его в потолок, который держит их верхний этаж. — Пока я слушал. Зубы Тэхена терзают нижнюю губу, верхнюю, он прикусывает их, снова стискивает себя руками. Снова слишком часто моргает. Грудь вздымается и опускается, а Намджун может лишь наблюдать. Он в замешательстве. — Я… — начинает, но слова стихают у него на языке, и он не договаривает. Беспомощным. Именно таким, по мнению Тэхена, чувствует себя Намджун. То же самое чувствовал он сам, когда Чонгук сказал ему, что у его сестры случилась паническая атака на диване в паре метров от того, где они сидят сейчас. — Тебе необязательно как-то это комментировать, — Тэхен втягивает носом воздух, но все еще смотрит вверх, вверхвверхвверх, помогает сказанному улечься в горле. — Я не хочу об этом думать. — Тэхен, — отзывается Намджун спустя мгновение. — Я понимаю, что ты был… что ты спал с ним, — веки Тэхена сжимаются вместе, но не размыкаются опять — не теперь. — А ты… — он мнется; Тэхен слышит шарканье его ног под столом, — он тебе небезразличен? Тэхен вскидывает голову, снова поднимает взгляд на брата. Глаза распахиваются, он снова глядит прямо в это обеспокоенное сострадание в знакомо незнакомых глазах Намджуна. Какую-то секунду они просто смотрят. А потом Тэхен ломается. — Пиздец как сильно, — хрипло, гортанно; локти упираются в стол, пальцы вцепляются в волосы — он трет ладонями лицо, скрывая выражение от Намджуна. Рука Намджуна инстинктивно тянется к нему. Тэхен чувствует его пальцы на своем локте. — Тэхен. Он сильнее тянет себя за пряди. — Мне никогда никто так не нравился, Намджун, я не знаю, что делать. Пальцы ласково и робко обхватывают его предплечье. — Тэ… — Намджун бормочет так нежно, и Тэхен ненавидит, что он в таком состоянии, что все эти чертовы сиблинги так с ним осторожничают. Он ненавидит свою уязвимость, но все равно ценит поддержку других — куда сильнее, чем реакцию на это Джиу. Он отдергивает руки, отнимает их от лица и причиняет боль своему брату тем, как его глаза выпучиваются и блестят. — И после этого он говорит мне, что чертовски, блять, меня хочет, говорит, что ему жаль, — он хочет рассмеяться, но у него нет на это сил. Его глаза вдруг щурятся, веки почти соприкасаются, и все его лицо из-за этого кривится. Голова трясется при каждом следующем признании, которое он ненавидит всей душой. — И я хочу быть с ним, — говорит, потому что это правда, у него возникают эти порывы позвонить ему и увидеть его, такие неуместные и ставшие привычными, — но он так облажался, он опустошит меня, высосет из меня все до последней капли, если я так поступлю, а я не думаю, что готов отказаться от себя, чтобы быть с ним, как бы много я не… — он делает паузу, копается в своих мыслях, — чувствовал к нему. — Он хочет тебя? — Намджун переспрашивает, потому что не понимает, что это означает, но Тэхен и сам не понимает — поэтому просто говорит то, что знает. — Он сказал, что никогда не хотел причинить мне боль, что был пьян и под коксом, что никогда не прикоснулся бы ни к кому другому трезвым, — цитирует с недоверчивым презрением. — Что он думал, будто защищает меня, отталкивая. Намджун снова ошарашенно замолкает. Он не может представить себе, чтобы Чон Чонгук произнес хоть одно из этих слов. Тэхен становится спокойнее. Он слишком измотан, чтобы продолжать вспышку гнева. Кладет вытянутые руки на стол, в животе у него ужасающе пусто. — Наверное, быть с ним — мазохизм, но и быть без него и наблюдать со стороны за ним, пока он говорит мне, как хочет меня, тоже похоже на мазохизм, и я правда не знаю, что делать. Он не знает, просит ли совета или просто высказывается, потому что Намджун — первый человек, который действительно предлагает поговорить, сидит здесь и слушает. Дает ему выговориться. Отчасти собственные слова кажутся Тэхену ложью — настолько он убежден, что хочет лишь забыть Чон Чонгука. Но отчасти ему кажется, что он впервые озвучивает правду. — Кло говорила со мной, — Тэхен поднимает глаза и снова встречается взглядом с Намджуном. Он удивляет самого себя тем, каким внезапно спокойным и взвешенным становится к этому моменту — после небольшого, но мощного срыва он почти способен мыслить здраво. Почти. — Сказала, он обещал держаться подальше, пока я этого хочу, так что теперь все зависит от меня. Намджун тяжело вздыхает. — И чего же ты хочешь? — Чего я хочу? — Тэхен моргает. Губы поджимаются, он мотает головой и проводит рукой по лицу, лбу, левому глазу и щеке. — Повернуть время вспять и стереть то, что он сделал. А как бы ты простил такое, Намджун? — это риторический вопрос. Все просто — никак. Но глаза Тэхена изучают его, будто в них можно отыскать верный ответ. Намджун качает головой взад и вперед. — Я не знаю, Тэ. Я не знаю. Но если ты когда-то захочешь попробовать, это твое дело, слышишь? Никто не может решить за тебя, стоит ли он твоей попытки. Ни я, ни Джиу, ни кто-либо другой. — Тэхен на секунду задается вопросом, как развивались отношения между Намджуном и их сестрой с момента его возвращения, но ему слишком все равно сейчас, чтобы спросить. И Тэхен предполагает, что Намджун говорит это просто так — что, якобы, есть место для попытки, — потому что он не знает всей истории, не знает, как все началось — с денег, Джулии и откровенных извращений, что Чонгук отказывался даже целовать его так долго. Его плечи тяжело поднимаются и опускаются. — Он все испортил. — Да уж, — кивает Намджун на выдохе. — Испорченные люди, как правило, портят и тебя тоже. — Он тянется к Тэхену, касается его предплечья, и глаза Тэхена примагничиваются к этому ощущению, но в этот раз он позволяет себе это. — Но знаешь, Тэ, — он делает паузу, пока не перехватывает чужой пристальный взгляд. — Сейчас тебе может казаться невозможным так же думать о ком-то другом. Но время лечит все. Ты можешь влюбиться снова — может, не так сильно, но лучше. Рот Тэхена приоткрывается. — Влюбиться? — он произносит это слово так, будто оно взято из другого языка. Ему почти кажется, что он произносит его неправильно из-за того, как оно ощущается на языке. — А ты разве не влюблен в него? — Я никогда не… — он никогда не думал об этом так, никогда не был достаточно смел, чтобы по-настоящему пытаться осмыслить то, что так непростительно влекло его обратно к Чонгуку — всегда думал лишь о силе, непреодолимой силе этого чего-то, но никогда не пытался вообразить себе весь спектр, потому что для него никогда не было по-настоящему ясно то, что он к Чон Чонгуку чувствовал. Все это время он не должен был чувствовать ничего. Он колеблется, опускает взгляд на стол и переплетает пальцы. — Он обращался со мной как с дерьмом в шестидесяти или семидесяти процентах случаев. Намджун вздыхает и несколько раз качает головой, и это напоминает Тэхену о том, что ему, вероятно, все еще трудно поверить, что все это — реальность. — Это Чонгук, — он почти выдыхает это, — с парнем, — делает паузу. — Я удивлен, что он не обращался с тобой как с дерьмом в ста процентах случаев. — Он снова пытается отыскать тэхеновы глаза и добавляет с этой своей извечной мягкостью: — Я удивлен, что ты оставался рядом с ним достаточно долго, чтобы это случилось. Тэхен трогает языком уголок рта. Губы кажутся невероятно сухими. — Он стал лучше со временем, — с тихим смешком, — но не во всем. Как бы Намджун ни старался встретиться с ним взглядом, Тэхен не поддается. Есть нечто постыдное в самом этом факте — в том факте, что он оставался так долго, что продолжал возвращаться к нему. Он глядит на кухонные полки, на посуду, оставленную здесь сушиться. — Тогда почему он тебе не безразличен? Его губы поджимаются, плечи поднимаются и, поникнув, опадают. — Я не знаю. — Ты не знаешь? Это всегда было табу для обсуждения — даже в его голове. Ему любопытно и его влечет, это все, что он хотел признать, но затем Намджун, наконец, перехватывает его взгляд, когда тот смещается от раковины к холодильнику, и Тэхен заговаривает — едва слышно, слова доносятся до его ушей так, словно он под водой. — Он интересный, — начинает, руки с каждым словом нервно двигаются по столу, вытирая его с одного края до другого. — Постоянно бросает мне вызов. Когда я с ним, я чувствую… — его ладони поднимаются и хватают воздух, пока он пытается сформулировать это в уме, но он с треском проваливается, так что тяжело роняет их на поверхность. — Даже не могу описать тебе, что это за чувство, не знаю, есть ли для него подходящее слово, — выдерживает паузу, обдумывает, жмет плечами. — Он бывает забавным, — признает с неохотой, — он умен, талантлив, прямолинеен, если честно, иногда он великолепен — когда он дерется, от него глаз не оторвать, а я чертовски ненавижу насилие. Он заботится о своей сестре так же, как я о тебе, Вуджине и Джиу. А еще… — он снова замолкает, выдыхает отрывистый звук, похожий на смех, через ноздри коротким кивком головы: — …ты знал, что ему нравятся видеоигры? И он позволяет мне вести его машину, и он не хочет стать как его отец, и иногда он заставляет меня чувствовать себя — не знаю… будто я чего-то стою. — Стоишь? — Намджун смотрит на него во все глаза. — Тэхен, ты ценен и без всяких… — Я знаю, — перебивает, сталкивается с ним взглядом — просто для того, чтобы звучало убедительнее, как всегда делают Кло Ын и Чонгук. — Я знаю. Но Чон Чонгук хочет меня — меня, — прижимает пальцы к груди, — Кима, — и признаться в этом для Тэхена — первый шаг; и пока все хорошо, терпимо, но потом — нет, потому что: — Он считает меня красивым — так часто говорит мне, что я красив, что я прекрасен, говорит, что мне идет красивая одежда — его одежда, — что работа официанта мне не подходит, что я отвлекаю его лучше, чем Джулия, и когда он начал относиться ко мне иначе — когда он начал относиться ко мне достойно, было что-то… особенное в том, что он был другим для меня, понимаешь, — он встречает широко раскрытые глаза Намджуна, просит понять, но затем в один миг теряет надежду, качает головой и опускает взгляд на стол. — Не знаю… Это глупо. Я кретин. Намджун склоняет голову, голос становится мягким как шелк. — Ты не кретин, Тэ. Но Тэхен ему не верит. Он не может — не тогда, когда его пальцы быстро рисуют узор вокруг следа от сигареты на столе, а сам он застенчиво признается: — Мне правда нравится его целовать. Он подносит стакан к губам, чтобы чем-то себя занять, осушает одним глотком. Намджун приоткрывает рот, но Тэхен не уверен, что хочет слышать то, что тот собирается сказать. Ему нужно прийти в себя. Поэтому он ставит стакан обратно на стол. — Секс тоже хорош, — губы почти изгибаются от того, как Намджун меняется в лице. — Очень, — зачем-то цокает и кивает головой для пущей выразительности. Взгляд Намджуна полон неподдельного ужаса. — Господи Иисусе, Тэхен. Тэхен кривит губы и встает, чтобы налить себе еще стакан воды. — Кстати, — продолжает с зарождающейся ухмылкой — и понимает, что это первый раз за долгое время, когда на его лице возникает что-то, хоть отдаленно напоминающее улыбку, — он трахнул меня на твоей кровати. Каким-то образом — каким-то образом Намджун кажется еще больше напуганным этим фактом. Он следит за Тэхеном глазами, и у него вдруг отвисает челюсть, зубы клацают друг об друга: — На моей кровати?! Тэхен поворачивает кран, но даже не смотрит на руку, держащую стакан под струей воды, потому что предпочитает увидеть комичное выражение на лице Намджуна. — Так сильно меня в нее вдалбливал… Теперь Намджун хватается за волосы, качает головой. — Я никогда так сильно не хотел, чтобы ты заткнулся. — Но ты ведь сам хотел поговорить? — Тэхен откровенно издевается, наклоняет голову. Голос Намджуна снова становится визгливым, руки отрываются от лица и остаются по обеим сторонам от его головы. — Не о том, где вы трахаетесь! Тэхен выключает воду. — Хочешь поговорить о том, как? — предлагает, подносит стакан к губам, но не наклоняет его, пока не озвучивает следующее: — Там есть, о чем рассказать. Намджун мотает головой и угрожает: — Я вернусь в Японию, если не заткнешься. Тэхен глотает воду, и легкая улыбка меркнет на его лице, взгляд сползает вниз. Он ничего не говорит о Японии — не показывает, что и так уже знал, что Намджун был там. Смотрит на края своего стакана, спрашивает: — Ты собираешься остаться? — он хочет, чтобы он остался. Намджун всегда облегчал трудные моменты. Тэхен хочет, чтобы он остался. — Я не знаю, — Намджун складывает руки на коленях и качает головой теперь иначе. — Не уверен, смогу ли. — Тэхен кивает, снова подносит ко рту стакан. — Но я не хочу оставлять тебя, Тэ. Не сейчас, — замолкает, опускает взгляд в пол и делает короткий, шумный вдох, прежде чем поднять глаза. — Что, если… И в этот момент у него звонит телефон. Намджун закатывает глаза, тяжело вздыхает, но чуть сдвигается вперед на стуле и выуживает из кармана телефон. Смотрит в экран, а потом переводит взгляд на Тэхена — тот уже выжидающе таращится на него. — Это Кло Ын, — сообщает Намджун. Сердце Тэхена пропускает удар. — Ответь, — переступает с ноги на ногу. — Ты уверен? Тэхен ставит стакан на стол. — Ответь же, — тверже. Намджун кивает, шепчет «хорошо» себе под нос, и, когда встает в этот раз, его стул скрипит. Он прижимает устройство к уху. — Привет, — спокойно приветствует, но потом его глаза распахиваются. — Что?! — он поворачивается к Тэхену спиной, прячет выражение лица, но Тэхен уже знает, что что-то не так, потому что это не голос Кло Ын на другом конце звонка. — Что? — повторяет. — Эй, притормози, притормози… — с каждым его словом сердце Тэхена бьется все чаще, заполошнее. Пальцы крепче сжимают стакан на столешнице. — Я не понимаю… — голос Намджуна до одури обеспокоенный, а потом он говорит: — Чонгук, успокойся, — и сердце Тэхена чуть не выпрыгивает из груди. — Ладно… Ты звонил своей тете? Ладно. Ладно, да. — Тэхен идет к нему, он хочет услышать больше другого человека кроме невнятного бормотания. — Я в Корее, я дома. Я приеду. Намджун отключает звонок, тут же движется. Засовывает телефон обратно в карман брюк, идет за ключами, за курткой. Тэхен следует за ним как тень. — Ну что? — спрашивает. В его голосе паника. Ему снова очень, очень страшно. — Это Чонгук? Тебе звонил Чонгук?! — Намджун лишь продолжает ходить, игнорируя его, и Тэхен вспоминает, как хотел ударить его вчера. — Намджун! — требует, хватая его за плечо и заставляя повернуться. — Ответь мне, твою мать! — он наконец-то прекращает это непрерывное хождение. — Зачем тебе звонил Чонгук? — Тэхен упорно наседает. — Почему ему надо было успокоиться, что не так, что случилось?! Ему не нравятся глаза Намджуна. Ему совсем не нравится его лицо, каждая его черта выражает беспокойство. — Кло плоха, — говорит ему. — Правда плоха, — качает головой. — Он не знает, что делать. Тэхен не думает и секунды: — Я с тобой. Намджун уверенно качает головой. — Тэхен, не надо… Но Тэхен полон решимости — он хватает ключи, которые свободно висят в намджуновой руке. — Сказал же — я с тобой! — повторяет и выходит за дверь прежде, чем Намджун успевает сказать что-то еще.

***

Они оба знают дорогу к пентхаусу Чонов. Дверь открыта. Они оба знают дорогу к коридору, где расположены комнаты близнецов. Намджун смело спешит к Кло Ын, пока Тэхен чуть отстает; сердце нервно долбит, взгляд приковывается к слегка приоткрытой двери Чонгука. Он качает головой, заставляет себя пройти вперед — к комнате Кло Ын — останавливается возле; рука вцепляется в дерево так, что белеют костяшки. Намджун следует в ванную комнату, и Тэхен теперь может увидеть — он замечает Чонгука на полу под таким углом, что видно лишь часть спины Кло Ын, которую обнимает рука Чонгука. Чонгук переводит взгляд на Намджуна при звуках его приближения. Тэхен никогда не видел его глаза такими, и от этого ему хочется зажмуриться. — Ким, — голос Чонгука — требовательный, задыхающийся, на грани отчаяния, и это пугает до чертиков. Сердце Тэхена проваливается в желудок, потом по всей длине бедра к ступням. Я… я… — он заикается, пытаясь быстро выговорить слова, но от этого его язык становится ватным и заплетается, ему приходится сделать паузу и сглотнуть. — Думаю, я заставил ее выблевать почти все, пытался сосчитать их в ее рвоте, но я не уверен… Я не знаю, и она все еще не приходит в себя. У Тэхена гудит в ушах. Все это звучит как сон, как ночной кошмар. — Ладно, — Намджун выдыхает, садится рядом с ним на корточки. — Что она приняла — ты знаешь, что она глотала? Чонгук качает головой. — Что-то из таблеток матери, ей их выписывают по рецепту, но она срывает этикетки, так что Кло не знает, что есть что. Я сам не знаю, что есть что, Ким. Я не знаю, что делать… — он яростно мотает головой, а потом начинает раскачиваться всем телом, как и сестра в его объятиях. — Она дышит? — Намджун спрашивает. Его голос тоже дрожит, ломается, но по сравнению с Чонгуком он почти спокоен. Тэхен так и стоит, застыв у двери. — Да, — Чонгук выдыхает, кивает. — Она дышит, но еле-еле, — рука успокаивающе гладит ее по спине, и это так не сочетается с тем, как трясется его тело. — Ты можешь что-нибудь сделать? — его голос почти обретает твердость. — Я не знаю, как помочь ей, — вновь очень слабым тоном. — Дай ее мне. — Нет. — Чонгук, — Намджун хватает его за плечо, заглядывает ему в глаза. — Возможно, ей понадобится искусственное дыхание. И мне нужно удерживать ее в сознании и в вертикальном положении, если она вдруг придет в себя, а ты, блин, весь трясешься, слышишь? — он стискивает его плечи. — Просто… просто подожди снаружи, закрой дверь и успокойся, нахрен. В таком состоянии ты ей ничем не поможешь. Это всего-то секунда, но она кажется вечностью, пока Чонгук не кивает и не передает сестру Намджуну. Он встает, как будто нетвердо стоит на ногах, и Тэхен тут же отпускает дверной косяк и делает несколько шагов к нему. Чонгук его не видит, пока не закрывает за собой дверь в ванную. Потом поднимает глаза, и Тэхен примерзает к месту снова. — Тэхен, — Чонгук шепчет дрожащим голосом, и это — все, что он говорит, ни звуком больше. — Я… — Тэхен тоже запинается: — Я пришел с Намджуном. Чонгук смотрит на него широко раскрытыми, блестящими глазами. Зрачки почти такие же огромные, как когда он был под коксом, но расфокусированы теперь иначе. Их заволакивает влажный блеск, и он часто-часто моргает. Ничего не отвечает. Прижимается спиной к стене рядом с дверью и сползает вниз, пока задница не касается пола. Тэхен мешкает. Он очень медленно, очень осторожно движется, и глаза Чонгука поднимаются от пола, следуют за ним, пока он подходит, пока опускается на некотором расстоянии перед ним, повторяя его позу — задрав колени и прижавшись спиной к краю кровати Кло Ын. Чонгук наблюдает за ним, пока Тэхен не садится, пока не становится очевидно, что он здесь надолго. Потом переводит взгляд на ковер под своими ногами. Его глаза размером с блюдца, и хотя они смотрят невероятно пристально, они смотрят в никуда. Он почти не моргает. Тэхен не может отвести взгляд. Он слышит, как льется вода. Он слышит, как Чонгук подает голос: — Я увезу ее отсюда, — обещает, покачивая головой. Тэхен не знает, должен ли вообще это слышать, осознает ли Чонгук его присутствие в комнате, но потом Чонгук моргает, находит тэхеновы глаза своими и говорит им с горестной убежденностью: — Как только я смогу, я увезу ее отсюда. Тэхен хмурится. Он не знает, что это значит, и не знает, что сказать — как это сказать. Но прежде, чем успевает как следует все обдумать, его губы движутся сами по себе: — Ты собираешься уехать? — он ненавидит то, как в его голосе слышится паника. Чонгук мотает головой. — Я собираюсь вернуться, — все еще отрывисто и задыхаясь. — Мое место — здесь. Ее — нет, — теперь он говорит почти как Чонгук. Его грудь вздымается и опускается достаточно спокойно, чтобы слова могли наполниться звуком его голоса, а не только выдохами. Его глаза так пристально смотрят в тэхеновы, и они, как и его голос, почти снова чонгуковские, почти узнаваемые и напоминают Тэхену о том, как Чонгук смотрел на него на крыше в тот последний раз в Озоне. — Как и твое. Тэхен обнимает руками колени, крепко их стискивает. Зубы почти до боли сильно впиваются в губу, он пытается ничего не говорить, но у него вырывается: — А твое, значит, здесь? — спрашивает, и в его голосе, в складках на лбу и прищуренных веках сквозит почти обида. Блядская голова Чонгука трясется не переставая. — Я ужасно испорченный, Тэ, — и от того, как он смотрит на него, Тэхен почти хочет отвернуться, но не может. — Ты — нет. Руки Тэхена разжимаются, он раскрывает ладони и вскидывает их в воздух, но тут же роняет на мягкий ковер. — Отчасти это так… — говорит ему, говорит с желанием выложить все поскорее, чтобы Чонгук услышал и понял, потому что он может сколько угодно считать Чонгука куском дерьма — Чонгук ранил его, и он имеет на это полное право, — но если Чонгук пойдет по этой дорожке, сделает себе только хуже. — Отчасти это так, но ты еще не полностью прогнил, Чонгук. Чонгук смотрит на него все теми же огромными глазами, но затем его веки опускаются, слабеют, и он упирает взгляд в пол — смотрит на тэхеновы пальцы, перебирающие ворс. — Тебе серьезно нужно убираться отсюда, если ты так думаешь, — его голос под стать его глазам — слабый и потухший. Тэхен неотрывно смотрит на него, и отчаянно хочет заверить его, что это неправда, но слова пузырятся в его горле. Поэтому он останавливается на чем-то другом — на том, что ему хватает храбрости сказать, чтобы обеспечить себе место здесь: — Я не могу бросить Вуджина, — качая головой. Чонгук снова поднимает на него глаза и говорит с большей силой, с той же настойчивостью, что и Тэхен минуту назад, пытаясь донести свою мысль как можно быстрее и как можно четче. Чонгук говорит с ним так, будто правда хочет, чтобы он ушел. — Вуджин юн, — говорит ему. — У него еще есть шанс держаться от всего этого подальше. А у тебя нет, — он качает головой, вжимает ее обратно в стену, будто не может держать ее прямо самостоятельно. — Мажорвилль тебя просто прикончит, блять. Тэхен шумно втягивает воздух, проводит по губам ладонью, вытирает их и удерживает пальцы там, обхватывая нижнюю часть лица. Он заговаривает лишь тогда, когда уверен, что его голос прозвучит ровно, но у него все равно ничего не выходит. Его голос срывается: — Тогда зачем тебе оставаться? — Тэхен, — его имя звучит нежно, слетая с чонгуковых губ, но следующие слова выходят грубо, безжалостно и горько: — Я — часть всего этого. Тэхен мотает головой взад и вперед. — Это не так, — возражает — и снова почти сердится. Что-то нарастает в его животе, а затем в груди — теплое и холодное одновременно, как вода, которая обжигает настолько, что ощущается ледяной. — Ты — продукт всего этого. В смехе Чонгука слышатся слезы. — Да что ты? — он склоняет голову, каждая черта его лица искажается от боли и причиняет боль. Он тычет подбородком в сторону Тэхена. — Взгляни на себя, Тэ, — голос с каждым слогом крепнет, повышается, становится напряженнее. Он становится более давящим, но это давление направлено не на Тэхена. — Посмотри, что я с тобой сделал, — его тон набирает силу, а потом внезапно глохнет и ломается, становясь неровным; Чонгук упирается лбом в колени, жмурит глаза, и Тэхен почти благодарен ему за то, что он отводит взгляд. — И взгляни на мою сестру, — говорит надломленным, срывающимся голосом. Он дышит, тяжело дышит через нос, громко и уродливо, потом снова задирает голову — взгляд расфокусирован, он смотрит Тэхену в лицо, губы разомкнуты, а в глазах читается сожаление. — Я… — почти выплевывает это слово, — знаешь, я думал, что если скажу Сухо не продавать ей теперь, все будет в порядке. Что она справится со всем и без наркотиков. Я не знал, что еще мог сделать, и все равно она… — он не смотрит больше на Тэхена, возможно, даже не обращается к нему в этот момент. Но его жесты отрывисты, глаза устремлены в далекое ничто. — Она выглядела такой измученной, даже в наш день рождения, — он качает головой, — у нее глаза были красные, она не пришла, а я просто… я был так сосредоточен на самом себе, что даже не… — он давится, задыхается словами: — …я был таким пиздецки эгоистичным, пиздецки одержимым самим собой… — он роняет голову, ударяется лбом о коленные чашечки. — Я мог ее остановить. Тэхен не знает, в какой момент встает на колени и начинает ползти — знает лишь, что шаркает по мягкому ковру, пока не оказывается перед ним. — Чонгук, — зовет; имя дрожит на его языке, он выталкивает его из своего рта, облизывает губы и пробует окликнуть снова, но Чонгук не реагирует. Тэхен тянет к нему руки, накрывает ими чужие колени и пытается развести их в стороны. — Это не твоя вина, — качает головой, умоляет встретиться с ним взглядом, но Чонгук отказывается. Чонгук — это много чего, думает Тэхен; это много ужасных, разрушительных вещей. Но Чонгук — не плохой брат. Это единственное, в чем Тэхен уверен. Чонгук не плохой брат, и это никак не могло быть его виной. — Эй, — Тэхен зовет громче, касается его лба, когда чонгуковы колени разъезжаются, и подползает ближе — так, чтобы он не смог сомкнуть ноги снова без Тэхена между ними. Чонгук поднимает голову, но все еще пытается отвернуть лицо, и пальцы Тэхена инстинктивно отваживаются разжаться, ладонь отпускает чужое колено и скользит по подбородку и щеке. Длинные фаланги занимают так много его лица, впиваются в кожу, мягкая плоть послушно проминается под крепко держащими его пальцами. — Чонгук, посмотри на меня, — Тэхен умоляет, — послушай, — он почти хочет накричать на него, но не может. Глаза Чонгука — покрасневшие, когда у него наконец-то не остается выбора, кроме как взглянуть на Тэхена, и тот видит, как они блестят, но он не плачет. Он не позволяет себе плакать, и Тэхену самому почти хочется заплакать от самого этого факта. — Это была не твоя чертова вина! — стонет. Большой палец мягко касается чужой скулы, чертит успокаивающие круги на коже. Тэхен качает головой. — Это была не твоя вина, — шепчет. Он смотрит в эти воспаленные, пытливые глаза до тех пор, пока больше не может — отпускает чужое лицо и вместо этого обвивает чонгукову шею рукой, сгибает ее в локте и придвигается еще ближе к нему, сокращая расстояние между их раздвинутыми коленями, прижимает их тела друг к другу, потому что Чонгук не осмеливается шевельнуться, когда Тэхен касается его, и ему приходится сделать это за них двоих. Он привлекает голову Чонгука к своей шее и обхватывает его за плечи другой рукой, утыкается лицом в сгиб локтя, жмурится и крепче прижимает его к себе. Тэхен обнимает его. Он так давно не делал этого, и это настолько разительно отличается по характеру от того, как он обнимает его в постели. Он так давно не обнимал Чонгука, это кажется непривычным, каким-то чужеродным, но почему-то это единственное, что ему приходит на ум. Он крепко-крепко обхватывает его руками — настолько, насколько позволяет поза (он стоит на коленях между его разведенными ногами) и просто сидит вот так, чувствуя его дыхание на своей шее. Поднимает другую руку, обхватывает ею голову Чонгука, давая понять, что сейчас это позволено, позволено спрятать лицо в сгибе его шеи, потому что Чонгук такой нерешительный — не прикасается к нему вообще, не отвечает на объятие. Тэхен просто держит его. Но потом все меняется. Руки Чонгука тянутся вверх, обхватывают его талию, крепко стискивают и притягивают ближе к себе. Тэхен чувствует, как Чонгук трется о него носом, удобнее зарываясь лицом в его шею. Как моргает. Он чувствует движение его ресниц — молчаливое, но влажное. Он моргает единственный раз, Тэхен это знает — а потом плотно смыкает глаза, как и Чонгук. От него пахнет потом и самим собой, и он почти горит от жара, задыхается, но Тэхен не хочет его отпускать. И именно этот факт заставляет его отстраниться. Он отнимает руки и кладет их ему на плечи — несильно, осторожно отодвигает его, пока чужие ладони у него за спиной не разжимаются и не падают безвольно по бокам. Тэхен ненадолго садится на икры, прежде чем подняться на ноги и окончательно от Чонгука отойти. Он встает и вытирает тыльной стороной ладони глаза, нос, рот, вытирает почти неуклюже, а потом отходит обратно на свое место, не убирая руку от лица. Глаза Чонгука прикипают к нему, следят за каждым его шагом, когда Тэхен отстраняется и отходит от него. Когда он поворачивается к нему спиной. — Ты можешь… — Чонгук начинает, но осекается, отводит взгляд и вместо этого смотрит на свои пальцы — поправляет ими рукав какого-то фирменного свитшота на нем. Прокашливается: — Ты можешь остаться? — и когда Тэхен оборачивается на вопрос, его глаза снова устремляются к Чонгуку с неизбежным рвением, которое он не в силах контролировать. — Лишь ненадолго, — просит. — Можешь? А Тэхен и не планировал уходить — не сейчас, — но догадывается, что его внезапное хождение по комнате могло выглядеть для Чонгука как попытка уйти. И он хочет сказать «да», что он никуда не уйдет, но ему не нравится, что повлечет за собой подобное обещание, поэтому он не говорит ни «да», ни «нет». Качает головой. — Чонгук, — быстро проводит языком по губам; взгляд коротко оглядывает углы этой комнаты, тоже полной искусственных растений. — Это… это ничего не значит, — делает паузу, — для нас. — Я знаю, — Чонгук обещает, кивает. — Я знаю, что не значит. Тэхен кивает тоже. — Ладно, — вздыхает. — Ладно. — Складывает руки на груди, останавливается там же, где стоял раньше — возле кровати Кло Ын, на безопасном расстоянии от объятий Чонгука, — и снова сползает на пол, усаживаясь на ковер. На секунду воцаряется тишина, слышны лишь звуки льющейся воды из-за двери ванной, Тэхен упирает в нее взгляд. Эта тишина кажется куда более долгой, чем она есть на самом деле. Когда Чонгук заговаривает дальше, выходит так тихо и едва слышно, что Тэхен сначала думает, что ему почудилось. — Я скучаю по тебе, — бормочет Чонгук, и Тэхен моргает, отрывает взгляд от двери и устремляет на него. Он втягивает в рот нижнюю губу и выпускает. Брови сходятся над складками у глаз. Он выдерживает паузу, та растягивается как резинка в воздухе. — Я тоже по тебе скучаю, — говорит шепотом в такт его. Чонгук качает головой. — Ты меня ненавидишь, — все в той же мягкой, обескураживающей манере. В этот раз паузы не следует. — Нет, — отвечает Тэхен, — не ненавижу. — Он выдыхает через нос, делает глубокий вдох ртом, набирая полную грудь воздуха. — И если я однажды уеду отсюда, Чонгук, — продолжает, — ты тоже уедешь. Лоб Чонгука морщится, глаза сужаются, и едва его губы начинают складывать слова, как вдруг входная дверь открывается и захлопывается, и по дому раздаются шаги. Чонгук встает на ноги, опираясь о стену, чтобы как можно быстрее подняться, и Тэхен следует его примеру, упираясь ладонью в кровать и тоже вставая. Сердце бешено колотится, глаза округляются, упираются в дверь, но потом в комнату вдруг вваливаются люди, и он испытывает почти облегчение. Хосок и Юнги, кажется, даже не замечают его, когда спешат к Чонгуку, наперебой спрашивая, все ли с ним в порядке — оба в плавках, Хосок даже без рубашки. Но вот Джулия его замечает. Останавливается как вкопанная у двери. — Тэхен, — просто и коротко; голос звучит слишком громко в этой комнате, звоном отлетает от стен. Остальные тоже поворачиваются к Тэхену, теперь все пары глаз приковываются к нему. Хосок растерян, Юнги косится исподлобья. Тэхен, однако, смотрит на Джулию. Он не видел ее так близко довольно давно, и по какой-то причине ее вид сейчас заставляет его глотать чувство вины. — Я пришел с Намджуном, — сообщает, хоть и не уверен, говорит ли ей это хоть о чем-то. Юнги хмурит брови на этих словах, черты его лица окрашено недоумением, он поворачивает голову к Чонгуку. — С Намджуном? — переспрашивает. — Да, — Чонгук кивает, указывает подбородком на дверь. — Он здесь. Последний вызов в ее телефоне, — объясняет, и это ровно то, о чем Тэхен хотел его спросить — почему он позвонил первым именно Намджуну, — и вот оно, все так просто. Чонгук поворачивается к друзьям. — Кай не должен знать, — подчеркивает, — Намджун сейчас с ней. — А потом заглядывает им за плечи, прежде чем снова обвести всех присутствующих взглядом. — А где Сокджин? — Он придет, — Хосок кивает, поднимая руку и стискивая чонгуково плечо. — Я уверен, он придет. Чонгук смаргивает и кивает, смотрит себе под ноги. Юнги делает шаг вперед. — Могу я…? — Пожалуйста, — прерывает Чонгук, бросив на него взгляд, и отступает в сторону, чтобы не загораживать проход в ванную. Тэхен чувствует себя незваным гостем. Здесь он среди людей, которые понимают друг друга с полуслова и полукивка в такой уязвимый момент. А его никто не звал. Кло Ын — сестра Чонгука и их друг, а Тэхен — никто, абсолютно никто. И взгляд Джулии на нем такой чертовски удушающий. — Я пойду… — объявляет — и шагает к выходу. В этот момент все молчат. Он слышит приглушенный звук своих шагов по ковру и наблюдает за движением подошв — смотрит себе под ноги, — боковым зрением видит, как Джулия движется и отходит, чтобы он мог выйти за дверь. Сама заходит в комнату, а он собирается выйти — как и полагается, как правильно, потому что она — девушка Чонгука, а он во всем этом никто, пустое место. Просто Ким. Но звуки голоса заставляют его остановиться. — Я хочу, чтобы ты остался, — говорит его голос, и он мгновенно замирает. Все еще смотрит в пол. Не может смотреть ни на что больше — и уж точно не на Джулию в эту секунду. Что-то омывает его спину, что-то теплое и холодное одновременно — стекает вниз по позвонкам, и он почти дрожит. И из-за всего, что произошло за последнее время, не может поверить, что это кажется таким сюрреалистичным — то, что Чон Чонгук сказал ему, что хочет, чтобы он остался, здесь, сейчас, на глазах у Джулии, Юнги и Хосока. Когда Тэхен набирается храбрости, чтобы медленно повернуть голову и взглянуть на него — спросить одними глазами, не шутка ли это, — Хосок оказывается единственным, кто как будто удивлен. Джулия косится себе под ноги, на ковер, но в ее взгляде нет ни капли шока. Юнги смотрит на него так, как раньше всегда смотрел Чонгук — безразлично и почти скучающе. Но смотреть на Чонгука, конечно, хуже всего. Его глаза — мягкие, и они глядят безжалостно и неминуемо прямо на Тэхена, пока сам он стоит так близко к своей девушке. Тэхен снова поворачивает голову к двери, кусает нижнюю губу, правый верхний уголок приподнимается, обнажая кромку зубов. Он размышляет, не вполне уверенный, хочет ли уйти, но когда делает шаг к выходу, раздается другой голос. — Тэхен, — блядский Мин Юнги произносит его имя. Теперь они все называют его по имени — Чонгук, Джулия, Юнги. Никто больше не зовет его Кимом. — Пожалуйста, — и Тэхен отступает на шаг, наполовину разворачивает корпус, чтобы взглянуть на него. — Хоть ненадолго. Многозначительная пауза. Просьба повисает в воздухе, но Тэхен снова кивает. — Я останусь, пока Намджуну не придется уйти, — говорит им всем — потому что это разумно, — и бросает взгляд на Джулию, но та теперь смотрит на Юнги, не отвечает на его взгляд. Юнги кивает, и на этом все. Кажется, он всецело забывает о Тэхене, отдавая все свое внимание Чонгуку. Говорит с ним иначе, ласковее: — Я пойду посмотрю, как она, хорошо? — Хорошо, — Чонгук выдыхает и наконец-то отрывает взгляд от Тэхена. Рука Хосока скользит по спине Юнги, начинает свой путь снизу и поднимается вверх меж лопаток. — Хочешь, я пойду с тобой? — он опускает голову, чтобы иметь возможность поговорить с ним в более приватном ключе, заглядывает ему в глаза. Юнги качает головой. — Нет, — отвечает, обхватывая пальцами бицепс руки, которая касается его, и слегка сжимая в молчаливом заверении. — Чем меньше людей, тем лучше, — замечает резонно. — Ты лучше проверь шкафчик их матери, попробуй понять, чего не хватает и сколько. Нужно знать, что она приняла. Хосок говорит «окей», смотрит на Чонгука, молча спрашивая разрешения, и тот награждает его легким кивком. Юнги осторожно открывает дверь в ванную и еще осторожнее закрывает ее за собой. Хосок проходит мимо Тэхена, на мгновение с ощутимым любопытством задерживает на нем взгляд. Когда он проходит мимо него и выходит из комнаты, Тэхен остается наедине с Чонгуком и Джулией. Он не был с ними наедине в одной комнате с того последнего раза в отеле the Executive Tower, но между ними все настолько колоссально изменилось, что это самое далекое, что осталось в его памяти. И все-таки он ощущает внутри себя растущий дискомфорт, какую-то пустоту в животе, потому что он больше не чувствует, будто может сказать что-то Чонгуку — подойти к нему ближе, прикоснуться. Он едва ли чувствует, что может на него смотреть. Особенно, когда Джулия двигается с места. Она отрывает взгляд от своих ног и делает осторожные шаги к Чонгуку, не сводя с него глаз. Взгляд Тэхена устремляется вверх при виде ее движения. Его губы размыкаются сами по себе, но он не может смотреть, как она к нему подходит. — Эй, Гук, — она тихо его окликает. — Чонгук. — Она заглядывает в его лицо, смотрит снизу-вверх, останавливаясь прямо перед ним, кончики ее туфель почти соприкасаются с его. Обе ее руки обхватывают его лицо, оглаживают щеки — в точности там, где были ладони Тэхена, — но ее руки меньше, не могут накрыть всю его челюсть и щеку, как его. Тэхен смотрит, как их взгляды сталкиваются. — С ней все будет хорошо. Она всегда справлялась. Тэхен вспоминает, что раньше он мог смотреть на Чонгука рядом с Джулией. Раньше это зрелище было привычным, но теперь оно кажется неправильным, и он попросту не может его вынести. Он думает, что ревность в подобной ситуации должна полностью отсутствовать, и может, так оно и есть, может, это не то чувство, что бушует сейчас внутри него. Это может быть что-то совершенно иное, но по какой-то причине оно обжигает его, и он выпаливает прежде, чем полностью взвесить и принять решение: — Ладно, — выдыхает, проводит рукой по волосам, смахивает их со лба. — Я думал, что смогу, но я не могу. Я ухожу. Чонгук берет Джулию за руки, нежно накрывает их своими и отнимает их от своего лица. Смотрит поверх ее плеча на него — на Тэхена. — Тэ, — окликает умоляюще, но больше ничего не говорит — у него нет такой возможности, потому что Джулия высвобождает свои руки из его и поворачивает голову к Тэхену. — Он со мной порвал. Тэхен моргает. Сердце пропускает удар. Глаза щиплет, они мечутся с лица Чонгука на ее, и Чонгук тоже смотрит на него, а потом их взгляды сталкиваются, и тогда Чонгук отводит взгляд, опускает глаза в пол, и Тэхен видит, как его нижняя губа поджимается. — Он со мной порвал, — повторяет она, и Тэхен поворачивается к ней. — Я ему просто друг, — говорит она, — кем и была последние пятнадцать лет, так что… — и он видит, как Сын Джулия колеблется, вскидывает ладони, широким жестом обводит все пространство комнаты, — так что просто сядь, ну или как захочешь, и побудь здесь, — ее взгляд находит его. — Пожалуйста. Тэхен не садится, но и не уходит. Безмолвно стоит в дверях, а Джулия разрывает с ним зрительный контакт и упирает взгляд в пол, как вдруг дверь ванной приоткрывается. Юнги выходит первым — сразу же направляется к Чонгуку, но следом за ним появляется и Намджун. Он находит взглядом Тэхена, движется в его сторону. — Чонгук, — тихо обращается Юнги, — помнишь, о чем мы говорили? — его брови поднимаются. — В последний раз. Джулия стоит рядом с Чонгуком — достаточно близко, чтобы ее присутствие ощущалось, — но не касается его. — Да, — Чонгук как-то рассеянно кивает, и по мере того, как взгляд Юнги становится более пристальным и требовательным, он тверже двигает головой. Прочищает горло. — Да, — повторяет. — И? Чонгук замолкает, и тогда Намджун подходит к Тэхену. Нажимает ладонями ему на локти и подталкивает к двери, заставляя попятиться, но Тэхен упирает пятки в ковер после первого успешного шага, который с трудом делает, наклоняет голову, чтобы заглянуть поверх намджунова плеча на то, как Чонгук и остальные переговариваются. В молчании Чонгука есть что-то ощутимо напряженное. И затем что-то еще более напряженное в его вопросе: — Ты сможешь повести? Юнги кивает. — Конечно, — и Чонгук исчезает в ванной, а Юнги следует за ним. Джулия останавливается в дверях, но Намджун продолжает толкать его к выходу. — Тэхен, — окликает, предпринимая слабую попытку привлечь его внимание, потому что Тэхен почти встает, мать его, на цыпочки, пытаясь заглянуть ему за спину. — Что? — на секунду бросает взгляд на Намджуна — жалкая попытка с его стороны заставить его задержаться и сосредоточиться на вопросе, но ему не удается, и он тщетно пытается заглянуть в ванную, но угол обзора ужасный, да и тело Джули мешает. — Что происходит?! Намджун крепче стискивает его локти. — Тэхен, — зовет настойчивее, и теперь ему почти удается вытолкнуть его в коридор. — Поехали домой. Тэхен поворачивается к нему, когда Намджун полностью загораживает дверь собой, полностью закрывая ему обзор. — А они куда?! — Тэхен требует ответа, зубы стукаются друг от друга — так настойчиво вопросы сыпятся из его рта, а Намджун, как и всегда, так раздражающе спокоен, просто уводит его прочь, не объясняя, почему — он никогда не объясняет, почему, — и вот теперь Тэхен в мраморном коридоре. — Да что происходит?! Намджун говорит так ровно, что это резко контрастирует с тем, как голос Тэхена все сильнее срывается от подступающей паники. Он ничего не знает, и это пугает его, а Намджун все продолжает тащить его прочь, у него даже не было возможности сказать Чонгуку, что он уходит. — Они повезут ее в больницу, — Намджун, наконец, дает ему некое подобие объяснения — единственный способ, который может его успокоить. Взгляд Тэхена мечется к его. — Что?! — на выдохе. Пальцы Намджуна стискивают его локти крепче, он немного наклоняется, чтобы поймать его взгляд, и смотрит на него из-под нахмуренных бровей. — Ей нужно побыть там какое-то время. — Что? — Тэхен снова выпаливает, моргая. — Но… Но Юнги принимает столько же наркоты, сколько и она, если не больше! — он пытается рассуждать здраво. Он пытается, он правда пытается, потому что, если они увезут Кло Ын, Чонгук останется один, совсем один в их доме со своим отцом. А Тэхену известно, что ни Юнги, ни Хосок не знают всей истории, не знают, что Чон-старший бьет своих детей, тушит о них сигареты, когда ему вздумается. И, что бы они ни знали о Тэхене и Чонгуке, этого недостаточно. Они ничего не знают. Знает только Кло Ын. — Юнги, — нажимает Намджун, скрипя зубами, а потом понижает тон и шепчет, — никогда не был на грани самоубийства, Тэхен. — Он выпаливает эти слова, а потом закрывает рот, закрывает от него свой разум. Тэхен лишь смотрит на Намджуна, ждет, пока тот прояснит. — Она опасна для самой себя. Она больше не видит предела, не видит своих границ, — спокойно, глухо проговаривает. — Поехали домой, Тэхен. — Но я… — Чонгук хотел, чтобы он остался. Чонгук просил его остаться, и если Намджун продолжит толкать его, он даже не сможет попрощаться, не сможет сказать ему, что остался бы с ним в этот раз. Джулия может быть его другом и, возможно, в этот раз он тоже мог им быть. — С ним его друзья, — говорит Намджун тверже, громче. — Речь сейчас не о вас двоих. — Тэхен знает, что речь не о них. Сейчас нет их двоих, но есть Чонгук, который винит себя, который попросил его остаться. — Пойдем, — Намджун делает последний толчок, и Тэхен разворачивается и идет по мраморному коридору обратно к метро.