Сегодня будет солнечно

— Тэ… — Намджун пытается — снова, но глаза Тэхена прикованы к очертаниям их дома, и он шагает к нему так решительно и целенаправленно, как только может. — Тэхен, — окликает, используя этот свой тон старшего брата — делая свой голос глубже, но громче. Намджун идеально подстраивается под тэхенов темп и, когда в очередной раз ответом ему служат молчание и сутулая спина, ускоряет шаг, хватает его за локоть и тянет назад. — Слушай, если у тебя какие-то проблемы, выкладывай здесь, чтобы мы не разбудили Ву. Он разворачивается только потому, что сила толчка оказывается неожиданной. Свирепо косится на брата даже до того, как их глаза встречаются — но, как только он оглядывается на Намджуна и видит выражение его лица, его собственное почти смягчается. Он выдыхает, зрачки мечутся по чужому лицу, язык тычется в щеку. Снова смотрит на Намджуна, пытается не быть слишком резким, когда отдергивает локоть и восклицает: — Почему ты не дал мне хотя бы попрощаться, черт возьми?! — ему должно быть плевать — во всяком случае, его явно не должно волновать это так, как волнует. Гнев, который так непрерывно бурлит под кожей, доконал его до смерти. Намджун становится с ним ласковее — заговаривает тише, качает головой, будто у него не было другого выбора, кроме как сказать тогда Тэхену, что делать: — Тэ, это было не к месту. Грудь Тэхена сотрясается от единичного ядовитого смешка. Руки скрещиваются на груди, глаза закатываются, он практически себя не контролирует, и сама манера его речи звучит как издевка: — Ты заявляешься сюда спустя месяцы и указываешь мне, что к месту, а что — нет? — Тэхен, — Намджун пытается быть жестче, тверже. Он другой теперь, чем какую-то пару часов назад, его голос более натянутый, а его терпение истощается, висит на волоске, сказываясь на его словах и поведении, и Тэхен знает, что для него это тоже была нелегкая ночь, даже если он не совсем понимает, что именно происходило в той ванной. — Я — твой брат, — настаивает так, будто это по-прежнему что-то значит. Тэхен чешет бровь, энергично трясет головой. — Похоже, всё, на что ты годишься, брат мой, так или иначе связано с наркотиками. Намджун всплескивает руками, яростно жестикулируя — выражая этим досаду. — Для тебя было лучше уйти… — Ага, — обрывает Тэхен, прижимая к груди раскрытую ладонь. — Прошу тебя, — цокает с горечью, — скажи мне, что это было для моей защиты. В прошлый раз, когда меня пытались защитить, все прошло поистине великолепно. Он делает шаг назад, поворачиваясь к двери, а Намджун делает соответствующий шаг вперед. — Тэ… Тэхен вскидывает руки, сгибает их в локтях и выставляет перед собой, как бы признавая поражение. — Спокойной, блять, ночи, — он решает покончить с этим на данный момент, потому что, хотя это как будто мало кто понимает, но он имеет полное право принимать решения самостоятельно. Они оба измучены, и это бессмысленно. Тэхену не нравится, как он себя ведет, но его сдержанность сейчас достаточно ослабла, он слишком истощен, чтобы как-то себя контролировать, и ему просто нужно, чтобы этот день закончился. Тэхен кладет ладонь на дверь, когда Намджун предпринимает очередную попытку — но тот тоже слишком устал, чтобы заставить его остаться. — Тэхен. Он открывает дверь, но поворачивается к Намджуну и вздергивает брови: — Тебе не кажется, что мне уже пора спатеньки, хён?

***

Тэхен всегда слишком много глазел. Чрезмерное надумывание никогда не было для него такой уж проблемой, но в последнее время он просто не может заставить свой разум заткнуться. Ни дома, ни на работе, ни когда решает задачи по математике, ни когда практикуется в штриховке. Он не может не думать о том, что Чонгук выкинет в этот гребаный раз. Тэхен думает о том, не собирается ли он напиться, обдолбаться коксом и вытворить какую-нибудь тупую херню, которая будет деструктивна как для него самого, так и для окружающих его людей. Он думает ночью, едва ли умудряясь сомкнуть глаза и ворочаясь с боку на бок, — и думает утром перед своей дневной сменой, когда изо всех сил старается сосредоточиться на дизайне пирамиды и перспективе, но рисует тень не с той стороны, и думает, когда приходит на работу и врезается бедром в край стола, за которым сидят посетители, и их напитки от удара проливаются. Он лишается чаевых. Следующей ночью он подумывает о том, не написать ли ему сообщение, но быстро отказывается от этой идеи. Сквозь доски пола слышит, как Джиу и Намджун бесшумно спорят, прижимается затылком к стене и кладет свой скетчбук на ноги — практикуется в штриховке, сунув оба наушники в уши, пусть даже лишь один из них рабочий. У него экзамен через два дня. Молва за столиками в Руже гласит, что Чон Кло Ын сейчас на музыкальном конкурсе в Австрии, и ее родители поехали с ней в качестве поддержки. Чонгук остался дома — может, потому, что его семестр начинается слишком рано, чтобы по Европе разъезжать. Но Чонгук не заходит ни в Руж, ни в Озон. Тэхену интересно, куда на самом деле подевались Чоны, чтобы скрыть разоблачение Кло Ын, но по большей части их отсутствие не дает ему покоя тем, что Чонгук в своем доме совершенно один. А вот Сын Джулия в Руж заходит. Обычно ей нечем заняться — летом у нее не так много дел и обязательств, спешить некуда, — но она стремительно шагает к барной стойке, цокая каблуками (даже в помещении на ней панамка и огромные солнцезащитные очки) и заказывает айс американо с собой. Тэхен чуть кланяется, когда его благодарит посетитель, перед которым он ставит напиток, но его глаза неминуемо приковываются к этой панамке. Он прижимает к боку поднос, стараясь двинуться в сторону прилавка как можно небрежнее. Застает ее в тот момент, когда она прикладывает к POS-терминалу кредитку. Он ставит поднос на стойку, не поворачиваясь к ней всем телом. — Привет. Ее голова резко дергается в его сторону, но ее язык оказывается еще резче: — Не надо. — Джулия, я… — Тэхен, — она его прерывает, — я буду вежлива с тобой, если мы вдруг столкнемся. Но, если честно, я бы предпочла избегать тебя настолько, насколько это вообще в человеческих силах. Идет? — ее губы тянутся в вымученной улыбке, которая уже через долю секунды исчезает. Она направляется к стойке выдачи заказа, и Тэхен изо всех сил старается быть незаметным, когда следует за ней, волоча за собой свой поднос. — Я лишь… — он мнется, переводя взгляд на Минхо — надеясь, что измельчение какао-бобов и звуки кофемашины достаточно громкие, чтобы заглушить его голос. — Я лишь хотел спросить, как он, — пожимает плечами в безнадежной попытке придать всему этому непринужденный вид. Она откидывает голову назад — всегда такая грациозная, даже в своей горечи умеющая быть изысканной. Коротко смеется в потолок — звучит мило, — а потом поворачивается к нему, спускает с глаз солнцезащитные очки, чтобы окинуть его проницательным взглядом, и он задается вопросом, что пугает его больше: собственное отражение в стеклах ее Gucci или блеск в ее глазах. Ее ухмылка ядовита. — Ты счел уместным спросить меня, как мужчина, которого я люблю и который понял, что не любит меня из-за тебя? — она качает головой, улыбка сползает с ее губ, пока они не превращаются лишь в алый контур поверх белоснежных зубов, чуть беспомощно размыкаются. Она поворачивается к стойке. — Я не желаю видеть твою сладкую мордашку, красивый мальчик. Тэхен зависает на какую-то секунду. Его терзает чувство вины, хотя остаточная злость кричит о том, что это она втянула его в это. Он не может это ей сказать, не здесь и не сейчас. Он зол и на нее, зол именно из-за того факта, что она сама все это начала, она и ее прихоти. Пусть он и раньше положил глаз на Чонгука, но сам Чонгук едва ли признавал его существование, пока она не обратила на него его внимание. Он всего этого не говорит. Лишь смотрит в пол и шепчет: — Он действительно любит тебя. — Я знаю, что любит, — она тихо отзывается, — но не так, как я того хочу. — Она качает головой, и он снова замолкает. Не может найти в себе силы сказать ей хоть что-то из того, что крутится в его голове, потому что потеря Чонгука всего спустя месяц и пару жалких недель ломает его, и он не может представить, каково это — потерять его после того, как он был с ней годами. — Это ведь был он? — спрашивает Джулия, постукивая наманикюренными ногтями по столешнице. Тэхен бестолково смотрит на нее. — Что? — Все это время, — ее пальцы стучат быстрее, и она поворачивает к нему лицо, — ты смотрел на него? Он моргает, прихватывает нижнюю губу зубами. Отводит глаза и кивает. — Да, — признается. Она кивает тоже — медленно и продолжительно, словно самой себе. — Что ж, — задумчиво тянет; глаза любопытно скользят по всему его телу, изучая и исследуя, будто она видит его впервые, — это взаимно? — она вскидывает взгляд, моргает, глядя на него. — То, что между вами. Похоже, ты от него недалеко ушел. — Я… — его брови сходятся на переносице; он моргает, беспомощно трясет головой. — Я не знаю, что он тебе рассказал. Минхо ставит напиток на стойку. — Айс американо. Джулия обхватывает пальцами стакан, снова надевает на глаза солнцезащитные очки и, пожав плечами, уходит.

***

Люди в Каннамгу никогда не стучат в дверь пентхауса Чонов. Во-первых, потому что для нетипичных спонтанных посещений к системе подключен звонок, а во-вторых, потому что никто никогда не приходит без предупреждения. Особенно, когда Чонгук дома один. Он склонен быть гостем, а не принимающей стороной, учитывая, что ему нравится проводить время, которое он классифицировал бы как приятное, как можно дальше от этого дома. Он, безусловно, не хочет, чтобы Хосок и Юнги ошивались рядом, ассоциировались бы у него с его домашней жизнью и совали бы нос в его быт. Он не представляет себе, что это может быть кто-то другой, но и представить себе, что это они, тоже может с трудом. Он уже отказался идти на мероприятие, на которое они пойдут этой ночью — сколько бы они ни талдычили, что это его отвлечет. Выступать в качестве единственного представителя Чонов этим вечером перед Бен Чхолем и прочими деловыми партнерами его отца — не тот способ отвлечься, который он бы предпочел. Он откладывает книгу и встает. Ступни холодит мрамор. Открывает дверь, и у него едва хватает времени не поверить своим глазам и выдохнуть, когда что-то скручивается в животе. — Тэхен, — он почти изумляется. — Вот, — слышит отрывисто брошенное слово, и вдруг ему в ребра упирается коробка. Язык Тэхена быстро ворочается во рту, каждое слово нетерпеливо, нервно обрывается, пока Чонгук стоит, вытаращив глаза. — Я принес твои рубашки и штаны, раз уж ты сам отказался их взять. Он не знает, собирается ли Тэхен переступить порог и пройти дальше по коридору, или он делает это из необходимости двигаться, но он заходит в дом, из-за чего тело Чонгука разворачивается вслед за ним, а сам он инстинктивно прижимает к себе небольшую картонную коробку, едва другой выпускает ее из рук. — Тэхен, — он снова пытается привлечь его внимание, отпуская дверь, слышит, как она захлопывается со щелчком — автоблокировка, — но Тэхен едва ли успевает закончить последнее предложение, как уже начинает новое. — Я бы и приставку захватил, — объясняет почти фанатично, заламывая руки в ненужной жестикуляции; пожимает плечами, мотает головой. — Но Вуджин ее слишком любит. Тэхен расхаживает дальше по квартире, а Чонгук все еще не может понять, намеренно ли это, или он просто в полной растерянности и не знает, куда себя деть. — Я еще плиту купил, — так же торопливо продолжает, — но ее я тебе точно отдать не смогу… — Тэхен, — Чонгук снова пытается. Тэхен переступает порог открытой двери, ведущей в гостиную, когда как будто понимает, что идет, разворачивается, снова оказываясь лицом к выходу, и, соответственно, к Чонгуку. — Что? — спрашивает после некоторой паузы, складывая руки на груди — чуть замыкаясь всем телом, едва понимает, что зашел так вглубь чужого дома; сначала его взгляд останавливается на Чонгуке, а потом беспорядочно плывет по комнате — останавливается на обеденном столе, затем снова сползает на Чонгука. На Чонгука, который движется — слегка наклоняется, ставя коробку на мягкую поверхность у двери, на которую, он уверен, никто никогда не садился, хоть он и не планирует оставлять у себя ее содержимое. Тэхен заберет все эти вещи обратно домой, и, если не хочет прикасаться к ним, то ладно, пусть выбросит, запрёт где-нибудь, но Чонгук просто не может больше иметь их у себя. Он выпрямляется, тоже сцепляет руки перед собой. — Почему ты здесь? — потому что по тому факту, что Тэхен уже в гостиной, а не в лифте на пути к выходу, понимает: Тэхен зашел не просто вернуть пару рубашек и какие-то штаны. Тэхен вдыхает, может быть, впервые с тех пор, как вошел. Его губы размыкаются, но он не говорит ни слова — вместо этого скользит розовым языком вдоль губ и замирает. Пальцы вцепляются в локти, глаза снова мечутся в сторону, утыкаясь в искусственную орхидею в горшке у двери. Тэхен отвечает не сразу, потому что его разум настолько переполнен, что пуст. У него экзамен завтра утром, но он не может, блядь, сосредоточиться и, откровенно говоря, он вообще нихрена не понимает, что делает. Он беспокоится. Он беспокоится, что Чонгук сделает нечто глупое, о чем потом пожалеет. Беспокоится, что Чонгук прибегнет к наркотикам. Беспокоится, что Чонгуку одиноко без Кло Ын рядом. Он беззаветно и на все сто процентов о нем беспокоится. Но он этого не говорит, потому что ему не нравится то, на что это чистое, неподдельное беспокойство может намекать. Так что он говорит о другом, повинуясь инстинкту. — Почему ты теперь порвал с Джулией? — спрашивает он Чонгука — не просто потому, что не хочет признаваться в своем беспокойстве, но и потому, что это еще один животрепещущий, обременяющий его вопрос, который терзает его без остановки. — Почему сейчас? — настаивает, смело поднимая глаза на Чонгука и ловя его взгляд. Чонгук колеблется. — Я… — начинает бесцветным голосом. Он, он, да, он, речь идет о его действиях, о его ответственности. Но он вряд ли может объяснить их самому себе, что уж о Тэхене говорить. — Я подумал, что должен сказать ей правду. Ему кажется, что это правильные слова — во всяком случае, самые честные, — но очень может быть, что это не так, потому что глаза Тэхена сужаются. Он выплевывает: — О, так к ней особое отношение, — его голос холоден, — хоть капля настоящей порядочности. Чонгук не знаком с прощением. Он не знает, как его давать, и не знает, как о нем просить. Он едва ли знает, как выразить хоть что-то из того, что он чувствует. Хоби и Юнги не говорят о чувствах. Джулия, думает он, боялась даже попытаться спасти себя от унижения, которое испытывала, когда он постоянно ее затыкал. Был бы он лучше, думает он, Тэхен, вероятно, не чувствовал бы необходимости стоять от него в трех метрах, чтобы говорить. И он хочет попытаться — ради него, — он правда хочет; как бы сильно он ни был должен сказать Джулии правду, он обязан должным образом перед Тэхеном извиниться. Но у него не хватает слов. — Тэхен, мне жаль, что я не делал того же для тебя. Я… Тэхен качает головой. — Не думаю, что я тебе верю. И вот тут Чонгук терпит неудачу. Он совершенно не способен заставить его поверить. Его навыки общения с людьми, пусть и кажущиеся безупречными, основаны на чем-то ужасно поверхностном. Он подбирает слова инстинктивно: — Я не лгу тебе, Тэ, — и он чувствует, что это правда. Он плохо к нему относился, плохо поступал с ним, но он редко когда ему лгал. Он клянется в этом глазами, но его голос автоматически слабеет, когда он признается в чем-то, о чем кричит его мозг, выдавая его уязвимость. — Только когда я сказал, что ты ничего для меня не значишь. Тэхен сканирует его долгим взглядом, и его веки перестают быть плотно сомкнутыми. Взгляд сохраняет некоторую обманчивую мягкость прямо перед тем, как он отводит его, снова качает головой — но по-другому, жестче. — Да пошел ты, — хрипло, выдыхая вместе с этими словами недоверие и обиду. Чонгук не знает, что еще ему сказать. В его голове бушует буря слов, но ни одно не вертится на языке, ни одно не вяжется с другими достаточно хорошо, чтобы обрести смысл, соответствовать тому, что он хочет Тэхену донести, и он ненавидит каждое мгновение, проходящее в его молчании, но лучше так, чем ляпнуть что-то, что снова причинит Тэхену боль. Он молчит достаточно долго, чтобы нога Тэхена дернулась, он шагнул, а желудок Чонгука сжался от внезапного страха, что он уйдет. По какой-то причине Тэхен здесь, они оба сравнительно спокойны и абсолютно трезвы — впервые с той ночи, когда он все испортил, — и Тэхен дает ему шанс по-настоящему поговорить с ним, но он, как всегда, по-королевски все проебывает. Руки Чонгука инстинктивно раскрываются, тело напрягается — Тэхен знает, что он потянется за ним, у него дурная привычка говорить с ним при помощи тела, но нога Тэхена быстро ступает назад, и Чонгук подается к нему корпусом. — Знаешь, если ты это серьезно, — тэхенова грудь вздымается и опускается со вздохом, — почему бы тебе не проявить сейчас ко мне эту порядочность? — губы сжимаются в линию, изгибаются книзу. Само то, как он задает этот вопрос — опустив вниз голову, с явным скепсисом, — пропитано сомнением. — В чем же правда, Чонгук? Веки Чонгука трепещут. На секунду он отводит взгляд, неохотно проводит по губам языком. — Тэхен… — Просто скажи мне то, что сказал ей, — Тэхен ведет плечами, опускает их. — Правда есть только одна, разве нет? Чонгук моргает, смотрит на него. Может, все и должно быть так просто. — Я сказал ей, что трахал тебя, — говорит ему. Губы Тэхена выравниваются, глаза теряют напряженность, и Чонгук видит, как дергается его горло, когда он сглатывает. — Сказал, что продолжаю думать о тебе, когда дело доходит до секса. Сказал, что ты отсосал у меня, и что мне понравилось, сказал, что один раз после боя я не поставил раком случайную девушку. А поставил раком тебя. Она влепила мне пощечину, спросила, не от твоих ли ногтей у меня отметины на спине. Я сказал «да». Она спросила, было ли все это для меня только сексом, — Чонгук делает паузу, зрачки мечутся между тэхеновыми. — Я сказал «нет». Тэхен отводит глаза, скашивает их на свои кроссовки. Он ничего не говорит. И теперь, когда Чонгук заговорил, ему все труднее остановиться, но его язык становится ватным: — Она сказала мне идти нахуй. Я сказал ей, что и так уже проебался дальше некуда, и что проебал тебя. Сказал ей, чтобы не беспокоилась об этом, потому что ты больше не хочешь быть со мной как-то связан. Она… э-э… она спросила, хочу ли я сам быть как-то связан… с тобой, и я ответил… я ответил, что да. Но я… Его речь прерывиста и сбивчива, и Тэхен снова смотрит на него, но теперь уже Чонгук глядит ему под ноги. На Тэхена — конверсы, которые, возможно, когда-то были белыми. — Но ты — что? — Я… Ты заслуживаешь другого, — Чонгук вскидывает голову, перехватывает его глаза, крадет все их внимание себе. В том, как Тэхен смотрит на него, нет ничего ясного, ничего определенного. Его взгляд такой прямой, нехитрый, но в то же время ошеломленный и ошеломляющий, и он просто вырывает слова из чонгукова рта — но не те, которые он говорил Джулии. Эти слова — лишь для Тэхена. — Правда в том, Тэхен, что ты заслуживаешь чего-то… кого-то… — он поправляет себя, на секунду отводит глаза, потому что ему неприятно это признавать; он может отделить знание от чувства, но тот факт, что он знает, что Тэхен заслуживает кого-то другого, не стирает ослепляющее чувство собственничества, которое он к нему испытывает, не меняет ничего в том факте, что он хочет Тэхена себе, для себя. — Ты заслуживаешь кого-то, — очередная попытка, — кто не… — сглатывает, — боится… тебя целовать. — Он делает паузу. Это смешно — он боится слова «боится». Смачивает губы слюной. — Кто останется с тобой после того, как займется с тобой сексом, кто не будет говорить с тобой свысока. Кого-то, кто позволит тебе, блядь, обнимать себя, и кто… кто будет относиться к тебе как к равному, кого-то, кто не… — он смотрит в сторону, на искусственную орхидею, — …кто не скажет тебе, что может тебя купить. И… как-то так. — И как-то так? — Тэхен склоняет голову, хмурится. — Это все? — Нет, — Чонгук мотает головой. — Большего — кого-то, кто будет разговаривать с тобой, слушать тебя. — Его взгляд снова возвращается к Тэхену. Он плохо владеет словами, настолько паршиво, что всегда использовал их как оружие, и никогда — как способ выразить эмоции. — Просто большего, Тэхен — намного, намного большего. Взгляд Тэхена, устремленный на него, кажется пустым. Глаза — широко распахнутые, оголенные, и, когда он слегка движется, те почти блестят, но в Чонгуке зреет какое-то невыносимое разочарование, потому что он не может сказать, что они выражают. Раньше Тэхен был сплошь открытой книгой, но теперь злобное оцепенение как будто запечатлелось на его чертах, и лишь дрожь в его голосе выдает, что он под впечатлением: — Что, если я хочу, чтобы этим кем-то был ты? Чонгук едва слышит это, но его сердце подскакивает, тело срывается с места. Он делает шаг. — Тэхен, я хочу, чтобы… Но Тэхен делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними, и неважно, сколько раз и в каких местах Чонгука избивали — у него еще никогда так не перехватывало дыхание. — Не приближайся ко мне, — что-то среднее между предупреждением и мольбой, и ноги Чонгука срастаются с полом, желудок ухает вниз. Тэхеновы глаза меняются, трансформируясь на его лице, и по мере того, как их становится легче читать, переносить их выражение становится куда труднее. Чонгук никак не может привыкнуть видеть в них эту незапятнанную боль. — Я хочу, чтобы это был ты, но это не должен быть ты, — слова срываются с губ Тэхена усилием воли, потому что голос слегка подводит его. — Это не можешь быть ты — ты не знаешь, как. Знания и чувства снова развязывают эту войну внутри него, и он очень хорошо осознает, что Тэхен прав. Никто никогда не учил его этому, он не может этого пообещать — это не в его характере, не в его воспитании — но чувства толкают его вперед, заставляют говорить: — Я могу попытаться… — начинает, и Тэхен на этот раз не движется с места, но его голос звонко раздается в коридоре, стягивает чонгуково горло узлом. — Я тебе не подопытный! — клацнув зубами. Чонгук замирает, и когда Тэхен буравит его взглядом, боль в этих глазах сменяется ожесточенностью. — Я не могу пытаться с тобой методом проб и ошибок. Твои ошибки чертовски… — он смотрит на него, оглядывает его всего, с ног до головы. — Они разрушительны, — заканчивает тише. Этого факта достаточно, чтобы знание снова удержало Чонгука на месте. Он отводит взгляд. Тишина затягивается, но ненадолго, прежде чем голос Тэхена снова проникает в его уши: — Почему ты перестал приходить в Руж и в Озон даже до… — он высовывает язык, облизывает губы с легким колебанием, которое также заметно в его поникших плечах, — …до всего этого с Кло? Глаза Чонгука снова устремляется к нему. — Разве тебе не легче, — он почти осекается на этом, но заставляет себя продолжать, — не думать обо мне, когда ты меня не видишь? Губы Тэхена поджимаются, опускаются в уголках. Он качает головой. — Нет, не легче, — и если бы Чонгук знал о чувствах чуть больше, возможно, он бы смог определить, что именно его сейчас одолевает. — Кло сказала, ты пообещал держаться подальше. Он кивает. — Пообещал. Тэхену требуется еще секунда, чтобы снова заговорить. Лицо расслабляется, черты теряют выражение, превращаются в ничто. — Как она? — Злится, — Чонгук честно отвечает — потому что у него нет причин или желания ему лгать. — Но ей лучше. Глаза Тэхена находят орхидею. Он говорит тише, когда решается спросить: — А ты? Чонгук вдыхает носом воздух. — Я читаю, — взглядом инстинктивно указывает на книгу, лежащую небрежно поперек дивана. — Скоро семестр начнется. Тэхенов взгляд возвращается к Чонгуку. — Это не ответ. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — Чонгук складывает руки на груди, пожимает плечами, те снова беспомощно поникают. Веки Тэхена опущены, закрывают пол зрачка. Он качает головой, и Чонгук как будто слышит, как он бормочет «ничего», но он не уверен. Но зато он четко слышит его глубокий вздох, видит, как Тэхен отводит взгляд, и не может пропустить мимо ушей его заявление: — Я пойду. С этими словами он движется к двери, и у Чонгука едва ли хватает духу его остановить. Он следует за ним глазами, упирает взгляд ему между лопаток, наблюдает, как Тэхен уходит снова — и у него возникает желание попросить его остаться, но если он не остался, когда Кло была на пороге смерти, то уж точно не останется сейчас. — Тэ. Тот останавливается, чуть поворачивает голову, оглядываясь на него через плечо. — Что? Останься. — Возьми эту коробку, — говорит ему Чонгук после паузы. — Сожги ее, если хочешь, — он возвращается туда, где сидел на диване. — Но забери. Тэхен ничего не отвечает, и Чонгук лишь слушает, как он уходит — не смотрит, потому что боится, что может снова окликнуть его, — но, как только слышит, как дверь снова захлопывается, он поднимает взгляд и обнаруживает, что коробки больше нет.

***

— Тэхен, — Намджун возникает в дверях комнаты, которую они должны были делить. Но Намджун, несмотря на попытки Вуджина его разубедить, все еще спит на диване, и Тэхену трудно понять, ради кого он на самом деле это делает. Тэхен бросает на него взгляд, приветствуя — он стоит перед распахнутым шкафом, глядя в зеркало на обратной стороне дверцы и безуспешно пытаясь как следует завязать галстук поверх своей униформы. Он в этом деле совершенно безнадежен. — Как прошел экзамен? — он слышит вопрос Намджуна, когда тот, держась на некотором расстоянии, заходит в комнату, обводит глазами мебель, обклеенную стикерами, и его взгляд падает на кровать. Тэхен не смотрит на ту кровать — ему не нравится смотреть. — Хорошо, — выдавливает из себя, но потом натыкается взглядом на пару стикеров, расклеенных вокруг зеркала — стикеров, которые они с Намджуном клеили вместе, — и его плечи чуть опускаются. — На удивление хорошо, вообще-то, — уточняет. — Не хочу сглазить, но вроде как все прошло неплохо. Намджун выдерживает паузу. — Я рад. — Угу, — Тэхен снова бросает взгляд на него. — Слушай, у меня есть примерно двадцать минут, потом я железно должен буду уйти на свою смену, так что… — Мне надо с тобой поговорить, — Намджун твердо перебивает. Его младший брат разворачивается к нему всем телом. Так естественно и, в то же время, так парадоксально неправильно — видеть Намджуна рядом с его кроватью. Тэхен складывает руки на груди, брови подлетают вверх. — О чем? Намджун набирает в грудь воздуха — Тэхен видит, как он скапливается внизу, под расширившейся клеткой ребер. Его язык с секунду постукивает по губам, взгляд блуждает, но затем возвращается к Тэхену, он распахнутый и честный. — Я не смогу здесь остаться, Тэхен. Как раз об этом я хочу с тобой поговорить. С Джиу я уже поговорил, и с тобой мне тоже надо это обсудить. — Он замолкает, давая ему время для протеста, но Тэхен лишь смотрит на него с напускным безразличием. — Мне надо поговорить с тобой о Японии. В том, как Намджун к этому подводит, есть что-то такое, что Тэхену не нравится. В этом ощущается нечто тяжелое, натужное. Будто наполненное чем-то большим. Он сглатывает подступающее беспокойство, крепче стискивает пальцами предплечья и кивает. — Ладно.

***

Пусть Чонгук совсем не ожидал увидеть Тэхена, когда прошлой ночью открыл дверь после того непрекращающегося стука, ничто не сравнится с его шоком, когда он всего-навсего распахивает дверь, чтобы выйти самому (его ждут Хосок и Юнги, хотя им вполне хватает компании друг друга) и видит его, стоящего напротив в своей рабочей униформе. Тот выглядит таким же потрясенным при виде его, как и сам Чонгук — губы тут же бестолково размыкаются, но не издают ни звука, даже не пытаются. Глаза прикипают к Чонгуку. На секунду широко распахиваются, потом веки опускаются, губы смыкаются снова, и зрачки вдруг начинают медленно по нему скользить — просто рассматривают, вбирают, и Тэхен полностью и беспредельно молчалив в своем испытующем взгляде, даже не пытается объяснить свое присутствие. Он просто стоит. Чонгук рассматривает как вариант галлюцинацию. Может, Тэхен уже начал ему мерещиться. Учитывая количество наркоты, что он употребил за всю свою короткую жизнь, и кажущиеся бесконечными часы, которые он проводит, думая о нем — придумывая поводы с ним поговорить, — он бы не удивился, если бы начал видеть его с открытыми глазами наяву, а не только в собственном воображении, когда его глаза закрыты. Но Тэхен выглядит таким чертовски настоящим — он по-настоящему пахнет. Чонгук распознает этот фруктовый аромат дешевого шампуня, почти неуловимый запах пота, который неизбежно возникает, когда даже в конце лета приходится разносить напитки под палящим солнцем в натянутой на тело рубашке. А еще он ощущается настоящим, потому что Чонгук вдруг чувствует эту… эту штуку в своем животе и на коже, то самое очень материальное и что может выманить из него только Тэхен. — Тэхен, — обращается к нему, пока тот просто стоит там, разглядывая каждый его миллиметр и словно пытаясь запомнить. Голос Чонгука дрожит, он впустую пытается его выровнять — выходит задушенно. — Что ты здесь делаешь? Тэхенов взгляд устремляется вверх, фокусируется на его, и Чонгук по его зрачкам пытается определить, все ли с ним в порядке. У него всегда такой первый импульс — заглянуть в зрачки. А глаза Тэхена широко распахнуты, обнажают всю радужную оболочку, но, помимо некоторой лихорадочности в том, как они дико бегают, в них нет ничего, что вызывало бы тревогу. В его рту, однако, есть, поскольку слова, которые из него вылетают, заставляют Чонгука вновь задуматься о том, не галлюцинация ли он. — Я хотел тебя увидеть… — бормочет, торопливо выговаривая слоги. Чонгук хмурится. Ему не нравится то, как его сердце разгоняется в груди, становясь рабом одного-единственного, ничего не значащего предложения. — Ты хотел меня увидеть? — переспрашивает — и отбрасывает мысли о снах и галлюцинации, потому что все это просто не может казаться таким реальным; он проглатывает горьковатую перспективу того, что это — какая-то мучительная, изощренная форма мести. Тэхен играет с ним, а Чонгук не готов играть — просто-напросто не может: не тогда, когда Кло в больнице, и не с тем, как его сердце заходится в груди ударами. Глаза Тэхена опускаются на обувь, потом снова вскидываются вверх, сталкиваются с его. — Ты куда-то уходишь? Он играет с ним, наверняка. Но он здесь. — Нет, — Чонгук качает головой, шире распахивает дверь. — Мне никуда не надо. Голова Тэхена тоже трясется, наклоняется к полу — более хаотично, повторяя движение раз за разом; он как будто что-то бормочет себе под нос, языком дразнит губы. — Ты явно куда-то уходишь, я… Чонгук не знает, позволено ли ему прикасаться, но рука вытягивается на рефлексе, пальцы легко и невесомо касаются чужого локтя. — Заткнись и входи, — он втаскивает Тэхена внутрь и отпускает прежде, чем у него появляется время об этом подумать — демонстративно закрывает за ним дверь. Смотрит на него перед своей закрытой дверью — уже вторую ночь подряд. Чонгука гложет то, что Тэхен здесь. Ему, наверное, не следует здесь быть, и эта настойчивость, с которой он говорит с ним и сегодня, и вчера, несомненно, беспокоит, но Чонгук слишком эгоистичен, чтобы сказать ему идти домой. — Ладно, — Тэхен мямлит спустя секунду, уже находясь внутри — глаза все так же странно приклеены к Чонгуку. Чонгук проходит в гостиную, снова подключает телефон к зарядному устройству — раз уж он никуда не пойдет, — и оборачивается. Тэхен по-прежнему стоит в проходе его мраморного коридора. — Ты что, так и будешь там стоять? — Чонгук возвращает этот его взгляд с головы до ног. Тэхен ведет себя странно. Он ведет себя пиздецки странно, и от этого ему не по себе. Тэхен качает головой. — Нет, — отзывается. Проходит. Подходит ближе, расстояние между ними сокращается куда больше, чем Чонгук ожидает. И когда Тэхен, кажется, вот-вот остановится, близость становится такой, что Чонгук чувствует необходимость отстраниться. Он опускается на свой диван, а глаза Тэхена следуют за его движением. Они уже прежде сидели на этом диване. Тэхен ударил его подушкой на этом диване. Он улыбался ему на этом диване. Он смотрит на диван дольше, чем малозначимую секунду, и только потом садится. Взгляд прикован к телевизору напротив — он такой бессмысленно огромный. — Тэ, — Чонгук осторожно прощупывает, пока другой по-прежнему ничего не говорит — склоняет голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что-то случилось? В присутствии Тэхена есть что-то на грани жуткого. Его глаза сперва мечутся к чонгуковым — почти осторожно, искоса, — затем чуть ли не застенчиво опускаются в пол. Губы размыкаются и смыкаются, прежде чем он заговаривает как следует: — Я просто… — ерзает на диване, тяжело вздыхает. Наклоняет тело к Чонгуку — первое движение едва заметное, но второе резкое и более отчетливое, он придвигается ближе. Моргает, его ресницы красиво подрагивают, и со следующим их трепетом он смотрит на Чонгука. — Ты так давно ко мне не прикасался. Чонгук чувствует физический толчок в живот. Его глаза со звуковой скоростью скачут от одного зрачка к другому, и прерывистый шепот при следующей попытке заговорить звучит так же настойчиво, как до этого — тэхенов: — Что? — Так давно… — Тэхен шепчет ему, придвигается еще ближе, касается его колена своим, но потом это — сущая мелочь, потому что его руки тянутся к Чонгуку, так невесомо пытаются обхватить его плечи, ладони опускаются, неуверенно и почти призрачно скользя вниз, по чонгуковой груди. Тэхен какое-то время следит за собственными движениями взглядом, а затем снова вскидывает глаза и безжалостно перехватывает чужие. — Мне этого не хватает. Сердце Чонгука учащенно бьется под ощущением горячей тэхеновой ладони. Его прикосновение разжигает в теле пламя, Чонгук так моментально и неизбежно его осознает. — Тэхен, — со скрытой тревогой, сглатывая слоги имени, срывающиеся с губ, и неверяще выдыхая, — ты вообще себя слышишь? Он наверняка играет с ним — абсолютно точно играет, а Чонгук никогда не принимал Тэхена за кого-то подобного. Его сердце учащенно бьется от этой мысли, повинуясь сомнительному голосу паники, потому что, несмотря на все здравые доводы, которые за этим стоят, есть надежда, что Тэхен просто хочет этого, что также является причиной того, как стучит в груди его орган. Есть что-то такое в этой настойчивости в глазах Тэхена, что поддерживает пламя этой надежды живым — в том, как он смотрит на него. — Может быть… — Тэхен снова отодвигается, смачивает рот слюной, его взгляд опускается на губы Чонгука — те размыкаются, повторяя в точности чужие, тоже приоткрытые, потому что Чонгуку нужно как-то дышать. — Может, просто прикоснешься ко мне еще раз… — глаза снова поднимаются вверх, опускаются вниз, — …всего разок. Он предлагает себя во второй раз с тех пор, как Чонгук все испортил, но это так отличается от того раза в Озоне, когда Тэхен требовал трахнуть его. Сейчас в нем нет похабности. Он мягок, нерешителен, он заикается. Его руки на чонгуковой груди словно спрашивают, ладони почти невесомо касаются сосков, и Чонгуку этого не вынести. — Нет, — твердо отзывается Чонгук — качает головой, поднимает руки. Обхватывает пальцами тэхеновы запястья, хочет их отдернуть — правда хочет. Но пальцы Тэхена вцепляются в его футболку, прихватывают ткань, глаза так широко распахиваются, что Чонгук вряд ли когда-либо видел так много белка. Когда Тэхен выпучивает их, они покрыты влажным блеском, от которого сияют пытливой невинностью, и сочетание этих глаз — таких уязвимых, — с призрачным, едва ощутимым страхом перед его следующим вопросом, для Чонгука смерти подобно: — Ты меня не хочешь? Блять. Хочет ли? Чонгуку хочется расхохотаться. Он, блять, его жаждет. Есть разница между желанием и жаждой. Желать — так просто, он желает много чего. Жаждать — совсем другое дело. Жажда парит на кончиках твоих пальцев, создает иллюзию прикосновения, запаха, вкуса. Жажда — желание столь отчетливое, столь ощутимое, что его невозможно игнорировать, это уловка — вот-вот, почти, почти чувствовать его, почти пробовать на вкус. А Чонгук жаждет его, и эта жажда причиняет боль. Но поскольку жажда настолько чертовски специфична, со временем она ослабевает. Время убивает ясность столь подробных, маячащих в уме воспоминаний — ну или, по крайней мере, затрудняет получение новых, — и Чонгук знает, что, поддавшись этому, он просто возродит всё то, что жаждет сделать с ним, и все начнется по новой. Это ему потом смотреть, как Тэхен закрывает за собою дверь — как в тот раз, когда Чонгук подвез его до дома, перед этим трахнув в собственном постели. Это ему потом пытаться держаться подальше всеми мыслимыми способами, и не потому, что он этого хочет — не теперь, не в этот раз, — а потому, что Тэхен сам говорит про один-единственный раз, и Чонгук вновь станет пичкать себя всем, что обещает ему забвение и отвлечение. И он не останется в стороне. Он эгоистичен. Он — испорченный, себялюбивый нахал. Если Тэхен протянет ему палец, он попытается откусить ему всю руку. Так что Чонгук качает головой, глядя в его уязвимые глаза, сильнее стискивает пальцами его запястья. — Нет, если это будет только раз. Тэхен придвигается ближе, приближает к нему губы. Чонгук в самом деле почти ощущает его вкус. Его рот совсем рядом — пунцовый, красивый, Чонгук не перестает удивляться, как у него хватало силы воли не целовать его так долго. Ему следовало целовать Тэхена с самого начала — или же не следовало целовать его вообще, но порыв поцеловать его сейчас — не желание, а жажда, и хватка его пальцев на тэхеновых запястьях почти что оставляет синяки. — Ты сказал, что думал, что, если будешь держаться на расстоянии, это поможет мне не думать о тебе, так? — язык Тэхена мажет поверх губ, и из-за тончайшего слоя слюны, который на них остается, они так соблазнительно блестят. Чонгук смотрит, не моргая, в его глаза, пытается понять, какого хера происходит, но, увы, у него ничего не выходит. — Хочешь мне помочь? — выдох дразнит губы Чонгука. — Тогда помоги мне выбросить тебя из моей головы, из моего организма, — на этих словах Тэхен выпускает его рубашку, снова расправляет ткань, кончики пальцев одной руки касаются голой кожи шеи, почти что заставляют задрожать. Теперь Чонгук его отталкивает — отрывает его пальцы от себя и прижимается костяшками к груди Тэхена, потому что это все, что позволяет пространство между ними, едва достаточное, чтобы вместить их руки. — Это, — Чонгук подчеркивает, стискивая зубы от внутреннего усилия, которое ему требуется приложить, чтобы, блять, не поцеловать его — мотает головой, — тебе не поможет. Пальцы Тэхена сжимаются в кулаки в крепкой чонгуковой хватке, белеют от напряжения, кожа на костяшках от давления натягивается. — Откуда тебе знать, что для меня лучше? — вопрос звучит жестко, глаза впиваются в него еще сильнее, но затем он снова шепчет, почти что привстает с дивана, склоняется над их руками. — Только один раз, последний. Чонгук единожды постукивает кончиками пальцев по его костяшкам, прежде чем крепко их сжать. — Я плохо чувствую меру, Тэхен, — вглядывается в его глаза и хмурит брови. — Я не смогу просто прикоснуться к тебе и… — качает головой, оглядывая его всего — каждый его дюйм, — снова мотает головой. — Прекрати. Зубы Тэхена плотно сжаты, пристальный взгляд прикован к его лицу, голос звучит почти умоляюще — он говорит с ним так медленно, выделяя каждое слово, выскальзывающее между стиснутых зубов: — Мне нужно выбросить тебя из головы. Чонгук вздыхает, раздувая ноздри, разводит руки в стороны и держит их в воздухе по бокам от себя — освобождая пространство между их грудными клетками и наклоняясь вперед, чтобы усадить Тэхена обратно на диван и чтобы тот больше не нависал над ним. — Так вот почему я у тебя в голове? — спрашивает требовательнее, громче, чем ему бы хотелось, но он чертовски взвинчен этим фактом. — Секс? — выплевывает это слово так, будто оно оскорбительно, заглядывает ему в глаза. Проходит секунда, две, его голос теряет всю свою твердость, и, пока он пристально смотрит в чужое лицо, глаза смягчаются еще до того, как он осознает, что их сощурил. — А ты в моей голове не из-за этого. Тэхеновы веки расслабляются, трепещут — он моргает, один раз глядя на Чонгука, а второй — косясь в сторону, на свои колени. Решимость стремительно исчезает с его лица, губы чуть поджимаются. Он шевелит запястьями, и Чонгук их отпускает. Наблюдает, как тот потирает их пальцами там, где только что были его, чонгуковы, а затем полностью смещается, отодвигаясь от него и выставляя коленки вперед. Смотрит на свои фаланги, трет ими кожу. Чонгук беспомощно глазеет на него, даже когда тот отворачивается всем телом, пусть и оставаясь на месте. Тэхен как-то потерянно смотрит на свои собственные запястья, почти что надувает губы. Есть что-то застенчивое и что-то печальное в том, как он продолжает за себя держаться, пока они просто дышат в тишине, позволяя напряжению от этой попытки рассеяться в воздухе. Он обводит его взглядом, усиленно прикидывая. Отчаянно хочет спросить, что это было — к чему это было, — теперь, когда Тэхен как будто успокоился, но ощущает некий стыд в той застенчивости, с которой он сжимает пальцами запястья и косится на свои колени, так что Чонгук отпускает все это, но все еще не может оторвать от него пристальный, неморгающий взгляд. Тот сползает к темному лоскуту ткани на тэхеновой белоснежной рубашке, и Чонгук почти что хочет рассмеяться — он наклоняет голову, тяжело вздыхает при виде этого бедлама. — Я… — начинает Тэхен, едва его ушей достигает этот вздох — резко поворачивает к нему голову, но потом что-то, что он собирался сказать, ускользает из его рта, из его ума, брови сходятся вместе при виде выражения лица Чонгука — тот смотрит пониже его подбородка взглядом, так похожим на нежность. — Что? — в голосе сквозит замешательство. Чонгук качает головой, звонко цокает языком. — Этот галстук, Тэ, — он хмыкает, моргает, поднимая взгляд на него. Тэхен втягивает подбородок, сгибает шею — пытается поглядеть вниз на свой многострадальный узел. Губы мягко размыкаются, почти приподнимаясь в уголках. Когда его взгляд вновь встречается с чонгуковым, в нем есть что-то, что Чонгук хотел бы трактовать как облегчение. — Я с работы пришел… — объясняет, в его голосе больше нет торопливости. Теперь он просто говорит. — Была вечерняя смена. Чонгук кивает, слегка ерзает на месте. — Хочешь, я тебя научу… — мягко, будто прощупывая почву, — завязывать как надо? — взгляд скользит по лицу Тэхена, вниз по всей длине шеи, показательно упирается в неуклюжий узел его галстука. С секунду Тэхен лишь хлопает ресницами. Брови сходятся на переносице, он отвечает вопросом на вопрос: — А ты хочешь? Чонгук качает головой, но замечает: — Наверное, мне следует. Их голоса переходят на что-то излишне интимное. Они шепчутся. Здесь — никого, они совсем одни в этом огромном доме, но почему-то говорят друг с другом шепотом. Чонгук видит, как двигается его горло, когда он сглатывает. — Ладно, — Тэхен кивает ему, едва приоткрывая губы — но затем они так и остаются чуть приоткрытыми, между ними вырываются небольшие выдохи. Каждый его вздох так отчетливо слышен Чонгуку в тишине помещения, сопровождаемый подчеркнутым движением его груди — та поднимается и опадает. — Иди сюда, — Чонгук ему шепчет — потому что не может быть тем, кто приблизится к нему сам, ему нужно, чтобы это сделал Тэхен, чтобы придвинулся ближе — и Тэхен повинуется. Снова обращает к нему колени, смещается чуть ближе. Чонгук осторожно поднимает руки. Взгляд падает на собственные пальцы, примерзает к ним — ему нужно сделать все абсолютно правильно с первой попытки. Он развязывает жалкую попытку узла на тэхеновой шее, бросает на него короткий взгляд, но почти с трудом опускает обратно, когда сталкивается с ним глазами. — А теперь смотри… — инструктирует и начинает водить по нему пальцами. Было бы проще надеть галстук на свою шею и показать ему так, но тогда у него не будет повода дотрагиваться до Тэхена пальцами, сидеть достаточно близко, чтобы ощущать его дыхание. Он проделывает это медленно и скурпулёзно, бормоча себе под нос пару указаний, но глаза Тэхена куда внимательнее смотрят на его лицо, чем на его руки. Изучают сосредоточенность в чужом взгляде, сползают к языку, видимому между приоткрытых губ. — Потом тянешь сюда, и готово, — Чонгук вскидывает взгляд, моргает, и их взгляды снова неизменно находят друг друга. Тэхен слегка качает головой. — Мне кажется, я не понял… — голос все еще едва громче шепота. Пальцы Чонгука все еще на нем, трогают его галстук, взгляд прикован к безупречному лицу — и он ничего не может поделать с собой, он не думает, когда большой палец тянется вверх, так быстро и мимолетно проводит им по подбородку близко к уголку губ, но убирает тут же, едва чувствует кожу Тэхена. — Все в порядке, — бормочет при этом легком касании, а потом снова кладет руки на колени и зажимает между бедрами, удерживая неподвижно. Однако он не может отвести глаз. Не тогда, когда язык Тэхена чуть высовывается, неохотно скользит по губам — и тогда Тэхен моргает, полностью отводя взгляд от Чонгука, хотя тело остается наклоненным к нему. — Знаешь… — он заговаривает; нерешительность прерывает его на половине, но он выдыхает и продолжает. — В первый раз, когда у нас был секс, — снова смаргивает, продолжая напоминать детали, будто Чонгук когда-нибудь смог бы забыть, — в душевой после твоего боя… — Я помню, — Чонгук кивает, на секунду впивается зубами в мякоть рта, чтобы перекрыть тем самым ощущение странного предвкушения, которое разливается по его телу. Тэхен на мгновение замирает, но потом кивает тоже, продолжает: — Там ты сказал мне… — снова облизывает губы, — …что хочешь уничтожить меня. — Что? — резкий выдох; Чонгук не сводит с него глаз, его тело так инстинктивно подается к Тэхену. Он сказал это. Он знает, что сказал. Он забыл, что произнес именно эти слова, но они так ярко всплывают в его мозгу, когда Тэхен их произносит — когда он начинает объяснять: — Ты спросил, каково это, и… и я сказал, что это больно, а ты ответил «хорошо», что ты этого и хотел — хотел уничтожить меня, — Чонгук распахивает рот, трясет головой, но Тэхен продолжает говорить — непрерывно и более громко, желая выплеснуть эти слова наружу. — И я все думаю о том, — он нажимает, скашивает взгляд на свои пальцы, потому что едва может смотреть на него, когда признается — вдруг глаза Чонгука выдадут, что это правда, — что ты специально все это устроил, — выдыхает, — что все это было одной большой игрой, и ты победил. — Нет, — Чонгук качает головой. Его руки больше не слушаются — ладонь ложится на тэхеново колено, накрывает чашечку и стискивает, он снова пытается говорить с ним при помощи тела, поклясться в честности, но отнимает ладонь в ту же секунду, когда Тэхен резко опускает округлившиеся глаза. Он наклоняется к нему, изгибает корпус, пытаясь перехватить его опущенный взгляд. — Тэхен, это не так, — дает ему слово, едва ему удается заглянуть ему в глаза, поймать их в плен. — Я не это имел в виду, я с трудом помню, чтобы это говорил. Он знает, почему это сказал — потому что он пиздецки на Тэхена злился: за то, что не мог удержаться и не прикасаться к нему. Эта слепая ярость была в основном направлена на него самого, но он перенаправил ее на Тэхена, потому что ему нужно было кого-то обвинить — и кого еще, как не Тэхена, перед которым он даже устоять не мог, к которому его так влекло. Но он больше не винит его, не хочет его не хотеть. Тэхен снова отводит глаза, когда Чонгук выпрямляется. — Я помню каждое слово, которое ты мне сказал. Взгляд Чонгука смягчается, он опускает голову — она как будто тяжелеет, ему сложно держать ее прямо. — Тэ… — Я за тобой годами наблюдал, — он косится на свои пальцы — смотрит, как они рассеянно дергаются на коленях. — Не знаю, почему, — быстро пожимает плечами, — но это так. Ты всегда был для меня самым притягательным из всех в Мажорвилле. Может, это было влечение — не знаю. Я всегда обращал на тебя внимание, и, наверное, мне хотелось, чтобы и ты обратил внимание на меня. — Его глаза становятся смелыми. Они моргают, глядя прямо в чонгуковы. — Я мог бы по пальцами пересчитать слова, которые ты сказал мне до всего этого. Чонгук сжимает одной рукой мягкую спинку дивана, давя в себе порыв потянуться к нему. — Тэхен… — языком тычет в щеку, и лишь потом ему удается обрести голос и заговорить как следует: — Когда я согласился заключить пари с Джулией, я знал, что она выберет тебя. Выбери она кого-то другого, я, наверное, нашел бы способ все отменить, — он видит, как глаза Тэхена мечутся между его, веки опускаются гораздо чаще, чем нужно. Он видит, как его брови сходятся вместе, видит складку на лбу под прядями волос. Чонгук выпаливает на одном дыхании: — Думаю, мне просто нужен был повод обратить на тебя внимание. Тэхен качает головой, голос дрожит предупреждением: — Не лги мне. — Я не лгу, — Чонгук обещает. — Я не говорю, что это было именно то внимание, которого ты от меня хотел. Я хотел поиграть — да, в самом начале так и было, — это правда. Он хотел. Чонгуку нравится играть с красивыми вещами, а Тэхен был чертовски красив, а еще он — чертов Ким и постоянно пялился, и это дало Чонгуку тот стимул для игры, в котором он нуждался. — Но я говорил тебе раньше — и говорю сейчас. Это была не игра. Я хотел тебя. Я не хотел тебя хотеть, но так случилось. У Тэхена звонит телефон. Он не двигается — смотрит на него, на Чонгука. Это долгая секунда, но она пролетает незаметно, его губы размыкаются, и, возможно, он сейчас заговорит. Его телефон звонит снова, и он закрывает рот. Вздыхает, отрывает от Чонгука взгляд, ерзает на диване, чтобы достать из кармана устройство. Чонгук выдыхает через нос, тоже отворачивается. Зубы стискиваются, челюсть тикает от напряжения, но он не говорит ни слова. Экран телефона светит Тэхену в лицо. Он цокает, явно раздраженный. — Блин, — ругается себе под нос, проводит большим пальцем по полученному сообщению и печатает ответ. — Что-то не так? — Чонгук смещает взгляд обратно на него, опускает руку, до этого вытянутую вдоль спинки дивана, рядом с собой. — Ничего, — Тэхен отправляет сообщение. — Так, ерунда, — закатывает глаза. — Окей, — Чонгук кивает. Примерно на секунду закрывает рот, но потом тот открывается сам по себе. — Скажи мне. Тэхен моргает, глядя на него, вздыхает и убирает телефон. — Мы с Намджуном и Вуджином собирались сегодня устроить киновечер — посмотреть новых «Мстителей». Но они начали без меня, так как Ву скоро должен лечь спать. Чонгук думает о том, что вполне мог бы предложить подвезти Тэхена, чтобы он не пропустил большую часть фильма. Но в итоге говорит не это. Вместо этого он жмет плечами и, помешкав, предлагает: — Можем посмотреть. — Что? — Тэхен явно сомневается — косится на Чонгука, будто его предложение абсолютно нелепо, и, возможно, так оно и есть. Он снова жмет плечами, тычет подбородком в сторону огромного плоского экрана, который впечатляюще возвышается в паре футов от них. — Не хочу хвастаться, — старается придать голосу непринужденность, которой им двоим так не хватает, — но мой телек покруче будет. Тэхен предупреждающе стреляет в него взглядом. — Чонгук… А Чонгук мотает головой, отбрасывая эту наигранную беспечность и говоря вместе этого мягко, но искренне, не сводя глаз с тэхеновых: — Это всего лишь фильм. Глаза Тэхена чуть щурятся, мажут по нему с подчеркнутым скепсисом: — Ты хоть знаешь, кто такие Мстители? Чонгука опускает веки, а потом тяжело вздыхает, откидывает голову назад, та устало свешивается с шеи. Он говорит в потолок: — Поверить не могу, что ты все еще искренне веришь, что моя жизнь — это только хмуро коситься, драться и закидываться коксом. — Тогда ладно, — Тэхен бросает вызов, голос наполняется чем-то более твердым. — И кто твой любимый Мститель? Чонгук выпрямляет голову, смотрит ему в глаза и выпаливает, не раздумывая: — Железный человек. Он не ожидает, что Тэхен громко фыркнет, закатит глаза. — Ну еще бы, — энергично трясет головой. — Что значит «ну еще бы»? — Богач с замашками нарцисса, который любит язык распускать? — Тэхен дергает бровями, те исчезают за челкой. — И ежу понятно, что либо он, либо Халк. Чонгук тоже фыркает, обиженно супится, но уголок его рта беспомощно дергается. — Ну ладно… Тэхен постукивает пальцем по подбородку, пожимает плечами. — Ну и, может, Тор еще — раз уж ты мнишь себя настоящим Богом… — О, да пошел ты, — Чонгук возводит глаза к потолку. А потом многозначительно добавляет, отстаивая свою позицию о супергероях: — Мне нравится Железный человек, потому что он всего лишь человек, и все равно блядский Мститель. — Ага, — Тэхен с явной иронией дергает бровями, энергично и насмешливо кивает, — именно поэтому. — Заткнись, — ворчит Чонгук. Это вдруг оказывается так на удивление легко. — А то что? — Тэхен задирает голову. — Перейдешь в режим Халка? — Ну все, — Чонгук утвердительно кивает самому себе, — я включаю фильм, может, хоть он тебя заткнет. Тэхен кивает тоже, смотрит на него — глазами долго скользит по чонгукову лицу, — сглатывает сухость в горле. Голос снова становится мягким, как и его взгляд, и спустя секунду он отвечает: — Окей. Чонгук не знает, почему столь простое слово заставляет его вздрогнуть, но это происходит. Он моргает. — Правда? — вглядывается в его глаза, пытается понять — вдруг это случайно вырвалось, вдруг Тэхен собирается уйти. Но Тэхен коротко кивает. — Угу, — как-то неохотно проводит по губам языком. Поднимает и опускает плечи. — Это всего лишь фильм, — говорит негромко, отворачивает от него лицо. И Чонгук больше ни о чем не спрашивает — потому что не хочет, чтобы Тэхен передумал. Он встает за пультом, а Тэхен удобнее устраивается на диване, пока не упирается локтем в подлокотник на одном конце — и Чонгук очень хорошо понимает, что это не для удобства. Просто Тэхен хочет быть от него как можно дальше. Чонгук кусает губы, но ничего не говорит — плюхается обратно на диван, где Тэхен любезно предлагает ему сесть на другой стороне, и Чонгук задирает ноги, поворачивается к телевизору. Подтягивает к себе колени, чтобы не доставать ими до Тэхена, подпирает шею рукой, согнув ее в локте, и откидывается на подушки. Тэхен бросает на Чонгука взгляд, оглядывает его позу, но, похоже, он удовлетворен, что чонгуковы колени задраны как барьер между ними, и его глаза снова упираются в телек. Чонгук платит за фильм, потому что тот слишком новый и еще не появился на стриминговых сервисах, на которые у него подписка — Тэхен на это фыркает, но никак не комментирует. Фильм начинается, и лишь тогда Чонгук позволяет себе взглянуть на Тэхена поверх своих коленей. Его глаза прикованы к экрану, но веки опускаются, и буквально через минуту он начинает клевать носом. Чонгуку самому приходится подавить зевок — он не хочет, чтобы стало так ужасно очевидно, что он пялится. — Ты устал, — замечает вслух, хотя хотел оставить это наблюдение при себе. Тэхен кивает. — Писал сегодня экзамен по геометрии, а потом работал. — У тебя сегодня был экзамен? — брови Чонгука взлетают вверх. В его голосе слышно какое-то совершенно неуместное волнение — он не понимает, чем именно вызван столь внезапный, неподдельный интерес к сраному экзамену по геометрии, но он с энтузиазмом разводит и сводит колени и пристально смотрит на тэхенов профиль. — И как прошло? — Я все написал, — Тэхен отвечает рассеянно, не сводя глаз с экрана. — Боялся, что времени не хватит, потому что я потеряю концентрацию или что-то типа того, но я решил все задачки. Теперь остается только надеяться, что все правильно. — А когда результаты будут? — Где-то через три дня. — Быстро. — Ага. Он хочет сказать Тэхену, что тот поступит, но это глупо, он ведь не может этого гарантировать — так что он держит рот на замке и переключает все свое внимание на фильм. Он давненько хотел его посмотреть — и, быть может, это куда лучшее развлечение, чем ходить на всякие мероприятия. Следование сюжету хорошо помогает давить непрекращающиеся мысли о сожалении и вине за то, что из-за него сестра чуть не загремела в тюрьму — почти так же хорошо, как помогают тренировки. Присутствие Тэхена тоже помогает. Когда Чонгук не сосредоточен на фильме, он сосредотачивается на нем — украдкой бросает взгляды, смотрит, как тот зевает, потягивается, реагирует на определенные сюжетные повороты, как его глаза становятся огромными от удивления, а губы размыкаются, образуя букву «о». Тэхену удается высидеть около получаса от фильма, прежде чем его веки слишком тяжелеют, чтобы их удерживать. Голова падает набок, дыхание выравнивается, и Чонгуку не хочется его будить. Тэхен сидит прямо еще несколько секунд, а потом его тело начинает обмякать и наклоняться к коленям Чонгука. Чонгук уже понял, что Тэхен много двигается во сне — и, естественно, его тело ищет комфорта в лежачем положении. Он опускает колени, вытягивает ноги перед собой, чтобы Тэхен мог улечься на диване во всю длину. Его туловище нависает над чонгуковым — и, пусть Чонгуку этого не хочется, он пытается выскользнуть из-под него. Однако в ту секунду, когда он под Тэхеном двигается, тэхенова рука обвивает его шею и плечо, а сам он тихонько поскуливает, еще теснее к нему прижимаясь. Его щека теперь полноценно покоится на чонгуковой груди, голова поднимается и опускается в такт чужому дыханию, которое ерошит мягкие волосы на его макушке. Его вес на Чонгуке такой осязаемый, теплый. Запах Тэхена заползает в ноздри, так остро раздражает обоняние, и, как бы сильно Чонгук этого ни хотел, он его не отталкивает. Позволяет Тэхену поспать. Он устал. Тэхен, обвившийся вокруг него коконом и положивший голову ему на грудь, каким-то образом стал Чонгуку до боли привычен. Эта привычность успокаивает, и хотя при первом движении, когда Тэхен устраивается на нем сверху, его сердце учащенно долбит от паники из-за того, что есть что-то запретное в том, чтобы это ему позволить, едва чонгуков пульс выравнивается, тяжесть чужого тела на нем расслабляется. Тэхен заснул. Он без сознания и ничего не узнает, так что Чонгук позволяет себе на секунду поддаться соблазну. Поднимает руку, касается его волос, убирает прядь со лба — прямо под его, Чонгука, подбородком. Он трогает кожу лица Тэхена — коротко, всего с секунду, — едва касается большим пальцем чуть приоткрытых губ, чувствует покалывание на кончике — и тогда опускает руку, кладет ее на чужую поясницу и оставляет в таком положении. Тэхеново дыхание становится таким расслабленным и ровным — напоминает Чонгуку о том, что он тоже устал. Этот ритм неизбежно погружает его в дремоту. И когда на нем спит Тэхен, а на фоне проигрывается фильм, он ощущает самое большое сожаление, которое когда-либо испытывал — за то, что оттолкнул его. И дело не в том, что он не сможет заниматься с ним сексом — а в том, что он не сможет иметь то, что имеет сейчас, и чувство вины при этой мысли вдруг бьет его под дых, поглощает его целиком. У него никогда такого не было. Джулию никогда не интересовали ни фильмы, ни супергерои. Ее тело никогда не ощущалось таким тяжелым, не окутывало его собственное надежностью и теплом, и она никогда так крепко к нему не прижималась — да и у него ни разу не возникло желания это ей позволить, а у нее ни разу не хватило смелости попробовать. И она никогда не вызывала в нем это самое чувство — это ужасно незнакомое ощущение в животе, на коже, пульсацией отдающееся в груди. Он не хочет позволять себе заснуть — да и, в общем-то, не ожидает от себя такого. Не сказать, что это невозможно, но определенно тяжело без диазепама и голосов его друзей, но он ничего не может с собой поделать. Сонливость сбивает его с ног — глаза смыкаются, а дыхание выравнивается, подстраиваясь под дыхание Тэхена. Он с легким испугом просыпается лишь тогда, когда слышит поверх себя резкий вдох. Тэхен разлепляет глаза, лениво моргает — раз, второй, третий, пока зрачки не фокусируются как следует, — и лишь тогда полностью приходит в себя. Его спина по мере пробуждения напрягается и снова обмякает, с губ срывается тихое ворчание, он крепче стискивает то, что до этого схватил во сне. Ему комфортно и тепло, он даже чувствует, как его грудь чуть взмокла от ощутимого жара. Он ерзает, придвигается теснее — тело окутывает некая тяжесть, которая надежно прикрывает и, к тому же, согревает его спину. Его шея изгибается сама по себе, он инстинктивно зарывается носом в твердость, которую чувствует под собой, вдыхает ее. Этот запах знакомый и приятный, ему так уютно — и вдруг в мозгу чуть не спазмирует от осознания того, с чем это знакомое чувство связано. Веки опускаются, он резко втягивает носом воздух и убирает руку с того места, где она лежала — вместо этого упирает ладонь в твердую грудь и приподнимается, глядя вытаращенными глазами в лицо Чонгука, так близкое к его лицу. Рука на его спине сгибается в локте, ладонь невольно цепляется за тэхенову талию, едва он пытается встать — и глаза Чонгука резко открываются и тут же вглядываются в его. Тэхен не дает ему времени полностью очухаться — его колени зажаты между ног Чонгука, чужая рука обвивает его тело, и он не может оставаться в таком положении, не может это вынести. Сердце бешено колотится, он снова пытается подняться. — Мне надо идти, — торопливо шепчет. Его попытка проваливается, когда рука Чонгука смыкается на его запястье, которое Тэхен использует, чтобы привстать, и крепче прижимает к груди, удерживая там — пусть даже Чонгук делает ему одолжение и убирает обжигающую ладонь с его талии. — Нет, постой, — чонгуковы пальцы стискивают его крепче, в сказанных словах звучит немой вопрос. — Можешь остаться на ночь, — предлагает, глаза приковываются к его. — Просто чтобы поспать, — его рот приоткрывается для зевка, и Тэхену нужно убираться отсюда, нахрен. — Уже поздно. — Нет, — Тэхен поспешно качает головой. — Я не могу. Он садится на икры, отстраняясь от Чонгука, но тот тянется за ним — рука, которая не держит Тэхена за запястье, упирается в диванную подушку, и Чонгук приподнимается, снова оказываясь ближе, кончик большого пальца выводит на коже Тэхена узор. — Ты можешь поспать в другой комнате, тебе необязательно… Тэхен отдергивает руку, едва чувствует, как кожа покалывает от прикосновения — прижимает ее к собственной груди, словно защищаясь. — Я сказал «нет», Чонгук, — говорит ему твердо, резковато, почти протыкая злым взглядом. Чонгук смотрит на него секунду, две. Моргает. Испускает вздох, отводит глаза, потирает их рукой, теперь бестолково болтающейся — он все еще уставший после сна, — и роняет ее на колено. — Тогда позволь хотя бы отвезти тебя. Уже правда поздно. Тэхен молча смотрит на него в ответ, погружаясь в молчаливое, напряженное размышление. Это опасно — он знает; но это даст Чонгуку шанс выбраться из дома, а Тэхен и так уже разрушил его планы на ночь. Он сглатывает, опускает взгляд. — Ладно, — говорит ему — и встает, отодвигаясь от него окончательно и изо всех сил стараясь устоять на ногах, не хватаясь за чонгуковы колени. — Сейчас? — Чонгук интересуется с дивана. Фильм закончился, по экрану движутся картинки. — Да, — Тэхен кивает. Чонгук что-то бурчит себе под нос, снова трет глаза и встает. — Ладно, — бормочет. Отсоединяет телефон от зарядного устройства, хватает со стола ключи от машины. Он делает все молча — и Тэхен тоже, лишь следует за ним глазами, пока тот движется по комнате. — Пойдем, — Чонгук кивает в сторону двери. Они заходят в лифт, Чонгук жмет на кнопку «P» — устройство также просит предъявить какой-то чип, — и в этот раз он берет Тэхена на парковку с собой. Он не заговаривает с ним — смотрит прямо перед собой. Чонгук все еще кажется сонным и из-за этого выглядит как-то мягче, и Тэхену приходится внутренне ругать себя, чтобы не пялился, каждый раз, как Чонгук зевает или трет глаза. Он следует за ним к уже знакомому внедорожнику. Его взгляд приковывает машина, припаркованная рядом — с низкой посадкой, длинная и абсолютно черная. Она красиво сияет, вся начищена до блеска — ну еще бы, как же у гребаного Чон, мать его, Чонгука, не будет Aston Martin в гараже? Тэхену хочется потрогать, но она слишком сильно блестит, чтобы он рискнул — и он предполагает, что это одна из тех вещей, которые подтолкнули Чонгука к решению трахнуть его сестру. — Это моя другая машина, — говорит ему Чонгук, заметив, как Тэхен глазеет на нее. Он неверно истолковывает этот пристальный взгляд как любопытство. — Можем поехать на ней, если хочешь, — предлагает, видя, как Тэхен все так же смотрит, не моргая, на машину — но его взгляд прикован к ней не потому, что он ужасно заворожен тем, что перед ним суперкар — хотя и это тоже было справедливо пару секунд, когда он только его заметил. Но это ощущение переходит во что-то иное — взгляд зависает так надолго потому, что эта тачка — лишь напоминание о том, что Чонгук никогда не смог бы пожертвовать подобной роскошью ради Тэхена, а он чертовски хорошо знает, что Чон-старший не позволил бы ему оставить и то, и другое. Тэхен с трудом отрывает от нее взгляд. — Разве она не для езды за городом? Чонгук с опаской смотрит на него — наблюдает, как Тэхен разглядывает машину и как отводит от нее глаза. — Можем выехать загород, — очень тихо предлагает, и тэхенов взгляд вскидывается вверх, сталкивается с его. — Куда? Чонгук дергает плечами, качает головой. — Не знаю. За этим следует тяжелый вздох Тэхена, он отворачивается. — Просто отвези меня домой.

***

Сидеть во внедорожнике привычно. Тэхен глядит вперед — безучастно смотрит на дорогу. Ничего не говорит, как и Чонгук, на протяжении всей поездки — в этот час и в этот день недели она короткая. Движение на дороге редкое, и нога Чонгука как будто с силой давит на педаль. Тэхен не знает, почему не выходит из машины сразу же, едва Чонгук подъезжает к его дому. Он не знает, почему дает ему достаточно времени, чтобы тот на него взглянул и поколебался. Он дает ему достаточно времени, чтобы тот облизал губы, поерзал на сиденье, заговорил: — Могу я… — начинает, но Тэхен не совершает ту же ошибку — не дает ему закончить. — Нет, — твердо отвечает — и, хотя он чувствует, как чужой горячий взгляд прожигает в нем дыру, не сводит глаз с улицы перед собой. Его ремень все еще пристегнут — и, опять же, он не знает, почему. Чонгук замолкает, поджимает губы. — Ты даже не знаешь, чего я хочу, — качает головой и тихо шепчет его профилю. Но Тэхен знает — чертовски хорошо знает, и это на секунду сбивает его дыхание, заставляет еще упорнее сфокусировать взгляд на пустой улице перед ними, потому что он осознает: увидеть его и сказать «нет» было бы равносильно невозможности. И поэтому Тэхен по-прежнему не смотрит. — Ты не можешь меня поцеловать, — просто говорит, и Чонгук моргает, смотрит в сторону. Снова разворачивается вперед всем телом, вжимает локоть в окно машины, прислоняет к нему голову — лишь бы быть от Тэхена как можно дальше. Слышит, как тот сглатывает — слышит, как он делает глубокий, долгий вздох. Но Тэхен по-прежнему не отстегивает свой ремень. — Завтра я… — начинает, но слова так и повисают у него на языке. Он прокашливается и пробует снова: — Джиу и Намджуна не будет дома, так что я… — мешкает, роняет голову и с секунду косится на свои колени: — …так что мне придется присмотреть за Вуджином. Чонгук качает головой — дыхание выходит затрудненным, через нос, рот сжат настолько, что острее проступает линия челюсти. — Зачем ты мне это говоришь? — снова смотрит на Тэхена, взглядом бегло скользит по его лицу. Он устал. Тэхен впервые за все время тоже смотрит на него. Когда он поднимает голову, отрывая взгляд от колен, тот моментально находит Чонгука. Его губы размыкаются. — Я не… — заговаривает, осекается, снова заговаривает: — Я не приду, — моргает, глаза мечутся по всему чонгукову лицу — по каждой черточке. — Ты будешь один. Чонгук как-то неопределенно дергает плечами. Ведет костяшками пальцев по стеклу машины — вверх-вниз, вверх-вниз. — Я могу пойти к Юнги. Ответ выходит автоматически. — Или ты можешь приехать ко мне. Чонгук хмурится. Замолкает, и костяшки его пальцев замирают тоже. Теперь его глаза изучают Тэхена — опускаются к губам и носу, затем снова возвращаются к глазам, он ждет, что тот возьмет свои слова назад, но этого не происходит. — Ты хочешь, чтобы я снова пришел к тебе домой? — Чонгук спрашивает — голос призраком слетает с губ, срывается от недоверия. Тэхен медленно качает головой. — Я не хочу, чтобы ты оставался один. Зубы Чонгука царапают рот, вгрызаются в него. — Ты поэтому пришел? — наклоняет голову. — Вчера и сегодня. Тэхен моргает. — Я не хочу, чтобы ты оставался один, — повторяет. А Чонгук смотрит в сторону. Челюсть плотно сжата, мышцы напрягаются и расслабляются под кожей, он моргает, глядя на дорогу. — Не приходи ко мне, потому что чувствуешь, что должен, — говорит ему, и у Тэхена возникает желание поспорить с этим, но он этого не делает. Он хочет видеть его — вот и все, — особенно сегодня; он почувствовал, что ему нужно увидеть Чонгука, после их разговора с Намджуном. — Я не один. Тэхен делает вдох. Теперь он смотрит на чонгуков профиль, пока взгляд не падает на его ладонь на подлокотнике между ними. Он колеблется, но тянется к нему — осторожничает, протягивает лишь один палец, касается им кожи чуть повыше шрама от сигаретного ожога. Рука Чонгука дергается, пальцы инстинктивно сжимаются в кулак, но он ее не убирает. Позволяет ему прикасаться, поглядывает на него краешком глаза. — А Юнги с Хосоком… — начинает Тэхен, изучая движение собственного пальца, которым обводит покрасневшую кожу. Он думает о том, останется ли этот шрам навсегда — как напоминание. — Они ведь не знают об этом, верно? — поднимает на Чонгука взгляд. Чонгук выдерживает паузу — и, когда отвечает, его голос тихий, но честный: — Нет. Тэхен быстро скользит языком по нижней губе, успокаивая кожу, а потом прикусывает — уголки ползут вниз в отвращении. — И обо мне они не знают. Чонгук качает головой. — Не совсем, только… — плечи поднимаются и опадают, — …догадки. Тэхен кивает, отнимает пальцы от его руки и, наконец, отстегивает ремень. Звук, с которым он возвращается на место, раздается в салоне автомобиля звонким щелчком. — Завтра я буду дома, — он встречается с Чонгуком взглядом. — Ты знаешь. Задняя дверь. Чонгук кивает. — Я знаю, — говорит ему, и тогда Тэхен снова уходит.

***

Тэхен закрывает за собой дверь. Ему нужна передышка. Вуджин внутри все еще играет (хотя ему было велено идти спать после последнего раунда) и, честно говоря, на данный момент не сильно скучает по тэхенову присутствию — мальчишка любит игровую консоль настолько, что почти пора бы начать беспокоиться, так что Тэхен позволяет себе посидеть на их с Намджуном ступеньке у задней двери дома. Он ужасно разочарован. Он осознает, что не назвал Чонгуку точный час, и этим обрек себя на бесконечную ночь слепого ожидания. Тэхену бы испытывать облегчение, что Чонгук так и не появился. Он встал на скользкую дорожку с этими ночными встречами, но у него — нелепая потребность знать, что с Чонгуком все в порядке. Пока он еще может. Но на деле у Чонгука нет причин здесь быть. Он знает, что не добьется от Тэхена секса, знает, что дома будет младший брат Тэхена, так что они вообще вряд ли смогут побыть наедине. Ну и с чего бы Чонгуку приходить? Тэхен сглатывает слюну, скопившуюся на языке. Луны сейчас не видно — она прячется за облаком, — но на улице тепло, поэтому он сидит в своих черных шортах и черной футболке, без труда сливаясь с ночной темнотой, да и его это не смущает. Воздух свежий несмотря на жару, а из-за позднего часа — еще более освежающий в сравнении с последними наплывами жары перед наступлением осени, и Тэхену очень нравится, что он может вот так просто посидеть на ступеньке. Это значит для него куда больше, чем он предполагал раньше. Со вчерашнего дня все в доме ощущается таким, каким должно быть. Его пугает то, как физически его тело реагирует на звук шагов. Сердце разносит глухие удары в груди, узнавая, мурашки табунами носятся по коже. Он чувствует это затылком — почему-то что-то ледяное, мокрое. Чувствует нечто, граничащее с тревогой, и когда возникает фигура, сливающаяся с темнотой, у него сводит живот. Есть что-то странное в том, чтобы видеть Чонгука одетым столь небрежно. На нем — простая темная толстовка, и он мог бы почти соответствовать окружающему фону, если бы не маленькая, едва заметная этикетка с надписью Balenciaga справа на груди. Тэхен моргает, глядя на его силуэт, и потом наконец-то чувствует то, что пытался вызвать в себе всю ночь. Он чувствует облегчение. Чонгук здесь. Взглядом скользит по нему, оглядывая его всего — тот останавливается в какой-то паре футов от него. Тэхен следует глазами от его ботинок вверх по его телу и останавливается на глазах. — Ты пришел, — выдыхает — и знает, что это, вероятно, выдает его теперь сбывшуюся надежду на то, что Чонгук придет. — Да, — Чонгук кивает. Снова пару секунд смотрит на Тэхена, а потом переводит взгляд на пустующее место рядом с ним. Тэхен сидит не посередине этой ступеньки. Он привык к тому, что рядом с ним сидит Намджун, и инстинктивно оставил для него место. Когда он замечает пристальный взгляд Чонгука, вздергивает подбородок и тоже кивает. И Чонгук садится ровно в тот момент, когда облако слегка отодвигается, открывая краешек луны. — Прости, что так поздно, — говорит Чонгук, — мне нужно было поговорить с тетей. — Еще не поздно, — Тэхен качает головой. — А почему с тетей? Тэхену кажется, что в лунном свете есть что-то такое, что побуждает его к мягкой честности, и, может, на Чонгука он действует так же. Этим вечером в нем что-то есть — что-то изменилось в нем с тех пор, как его сестру выписали из больницы; он как будто стал спокойнее, и Тэхен думает, что это может быть истощение. Чонгук откидывает прядь волос с лица, поправляет рукой. Подтягивает колени ближе к себе, когда Тэхен чуть двигается на ступеньке, но с каждым дюймом луны, что появляется на небе, освещая их двоих, сидящих на ступеньке и сливающихся с темнотой, тэхенов взгляд на нем становится все пристальнее, а чонгуков — просто устремлен вперед. — Помнишь, как на крыше я сказал тебе, что мой отец использует как оправдание то, что его папаша бил его еще сильнее? Тэхен кивает. — Да, — бормочет. Он не лжет. Он убежден, что отчетливо помнит каждое слово, которое сказал ему Чонгук, каждое предложение, напоминавшее признание — всё, что позволило Тэхену заглянуть чуть глубже в его жизнь и в то, что сделало его таким. Чонгук вздыхает. У него под глазами темные круги, и Тэхен задается вопросом, видны ли они потому, что луна делает его намного бледнее на фоне ночи. — Моя тетя — сестра отца. Ей пришлось жить и с ним, и с моим дедом, — он пожимает плечами. — Она — единственная, кто знает, что сказать Кло. Тэхен снова кивает. Он и правда представляет себе беспомощность, которую чувствовал бы на его месте из-за неспособности должным образом выразить сочувствие к чему-то подобному, потому что большая часть того, что сейчас переполняет разум Чонгука — это вопросы, а Тэхен совершенно уверен, что Кло Ын не захотела бы на них отвечать. Наверное, думает Тэхен, лучше всего иметь рядом кого-то, у кого наготове все ответы, кто может наилучшим образом помочь ей, кого-то, кто прошел через это и выбрался. — Каково это, — он быстро облизывает губы, — жить в доме без нее? Чонгук обращает взгляд на луну. — Пусто, — смотрит себе под ноги, — но для нее так будет лучше, — и Тэхен думает, что эти слова заверения звучат в первую очередь для самого Чонгука. — Так она сможет от всего этого освободиться. Кто знает, — его брови дергаются вверх, а губы на мгновение растягиваются в одной из тех улыбок, которые — не более, чем комок нервов, рвущихся наружу, — но потом снова сжимаются в тонкую нить. — Вдруг она правда сможет добиться того, чего хочет. Он не успевает себя остановить. — Чего именно? — спрашивает. Он смотрит на Чонгука, не переставая, но сам Чонгук ни разу на него не взглянул, и Тэхен хочет знать, почему. — Мода, — отвечает, по-прежнему предпочитая не отрывать взгляд от своих ног и шаркая ими перед собой. — Но не в смысле носить. А создавать. Тэхен обхватывает руками колени, тоже прижимаясь к ним щекой, поворачивает голову к Чонгуку. Луна теперь полностью выглянула из-за облака и ярко светит на них — кажется, прошло всего пару дней после полнолуния. — Я думал, вы все считаете эту индустрию обманом и показухой, — признается Тэхен. Посетители Ружа всегда свысока отзывались обо всем, что связано с моделями и актерами. — Не очень-то по-мажорвилльски. — Угу, — Чонгук кивает. — Вот почему она не может позволить, чтобы отец узнал, что она просто даже дышит рядом с Сокджином, — он снова опускает голову. Тэхен постукивает пальцами по коленной чашечке. Выходит, даже определенного профессионального занятия достаточно, чтобы вызвать со стороны Чона-старшего запреты. Когда они оба замолкают после сказанных слов, Тэхену становится интересно — он невольно представляет, насколько ужасной была бы сцена, если бы отец Чонгука когда-то узнал о нем. Чонгук громко втягивает носом воздух, возит по земле ногами. Когда он заговаривает снова, его голос становится тверже, легче. — Хосок и Юнги куда больше соответствуют стереотипам, — говорит ему. — Они хотят закончить свою учебу по маркетингу и менеджменту и вместе выкупить Озон — а, может, и отель, — его пальцы растопыриваются, ладони раскрываются, он чертит в воздухе узор. — Владельцы недвижимости, — объявляет, — вот о чем мы всегда мечтали. Куда больше по-мажорвилльски, а? — его губы дергаются. — Даже если Хосок сам захочет обслуживать бар. Он как будто колеблется, и, чем больше слов слетает с его губ, тем больше Тэхен слышит хриплость в его голосе — горло сдавлено, а звуки вырываются из него обрывками. Он был с Кло до того, как приехал сюда. — А ты? — Тэхен интересуется, поднимая голову с колен, все так же не сводя с него глаз. Кажется, Чонгуку сейчас необходимо поговорить, и это даже хорошо — у Тэхена все еще столько вопросов, которые он хочет задать Чон Чонгуку, за которым всегда наблюдал. — Чем хочешь заниматься ты? Чонгуковы предплечья опускаются, ложатся на колени. — Я закончу учебу, чтобы получить диплом, — язык быстро проходится вдоль верхней губы, задерживаясь в уголке рта. Он оживленно двигает головой, слегка склоняет ее к одному плечу, пожимая только им; очевидно, как бы говорит, это само собой разумеющееся. — И начну работать в юридической фирме в корпоративном отделе, пока фамилия Чон в списке партнеров не станет означать меня, а не моего отца. Тэхен приглядывается достаточно внимательно, чтобы заметить короткий, ничтожный момент, когда чонгукова челюсть напрягается. Он опускает колени, подставляет луне большую часть своего тела. — Я не спрашивал, чем ты собираешься заняться, — говорит ему мягко. — Я спросил, чем ты хочешь заняться. Он видит, как Чонгук моргает. Его веки опускаются и размыкаются — раз, второй. Он открывает рот, снова закрывает, выдыхает через нос, вдыхает. Чуть трясет головой, опуская шею. — Честно? — его плечи поднимаются, ладони снова раскрываются. — Я не знаю. — Плечи опадают. — Знаешь, у меня никогда толком не было мечты, — признается, и у Тэхена возникает желание придвинуться ближе, но он этого не делает. — Раньше мне нравилось фотографировать, но я не хочу посвящать этому всю свою жизнь. Мне нравится бокс, но я не хочу тратить всю свою жизнь на бокс — по крайней мере, на подпольный. Тэхен приоткрывает рот, и, кажется, только шепот соответствует тому, о чем он спрашивает: — Как думаешь, нет ничего, чего бы ты хотел на всю оставшуюся жизнь? И впервые за всю ночь Чонгук смотрит на него. Поднимает и поворачивает к нему голову, и его глаза встречаются с тэхеновыми. Они блестят из-за луны, кружок света попадает прямо в уголки его зрачков, выделяется на фоне темных радужек — будто сама луна светит на Тэхена с неба. Эти глаза блестят, скользя по нему, двигаясь по его рукам, шее, губам, носу и снова возвращаясь к глазам. Останавливаются там, приковывая его взгляд. Губы Чонгука плотно сжимаются, не позволяя ему сглотнуть. Тэхен следит за его горлом. Его глаза кажутся такими тяжелыми — такими чертовски тяжелыми, — что Тэхен в самом деле ощущает их тяжесть в собственной груди — и в этот раз сам отводит взгляд. Чонгук следует за ним, снова глядит перед собой — на заднюю часть другого дома в этом районе, в котором у него не должно быть причин находиться. — Не знаю, — отзывается. — А ты? А у самого Тэхена так много мечтаний — потому что, когда у тебя ничего не может быть, ты достаточно смел, чтобы желать всего. Он прошел через многое с тех пор, как был ребенком, но истинные мечты формируются с годами. — Я хочу свою галерею для всех видов искусства — и, кстати, для одежды в том числе, — многозначительно добавляет, потому что одежда — это искусство, и, возможно, в другом мире их с Кло Ын пути могли бы пересечься. Он отводит руки назад, опирается на них и смотрит на далекую луну. — Но еще я не против архитектуры. Она мне правда нравится, — он пожимает плечами. — Это куда перспективней. И я думаю, у меня могло бы хорошо получиться. Он снова чувствует на себе чонгуков взгляд — ощущает краем глаза, когда тот поворачивает голову, когда смотрит на него, глядящего на луну. — Ты мог бы, — слышит он слова Чонгука. Тот замолкает. — Тебе подошла бы галерея. Ему подошла бы — Тэхену не нравится, как это звучит, и, в то же время, нравится. Он делает вдох, роняет вниз голову. — А что ты любил фотографировать? Чонгук вытягивает губы трубочкой. Жмет плечами. — Что-то красивое. Глаза Тэхена инстинктивно закатываются. — Как подробно, — он бросает на Чонгука взгляд и, повинуясь тому же инстинкту, слегка толкает его плечом, прежде чем отстраниться. — Да ладно, мне же нужно знать, сгодятся ли твои фото для моей галереи. Единственное, что, по мнению Тэхена, менее вероятно, чем то, что он откроет галерею — это что он разделит с Чонгуком хоть малую часть своего будущего. При мысли об этом грудь словно сжимают тиски, но луна высасывает эти слова из его губ. Чонгук все еще мнется — ему требуется секунда, — но в итоге говорит: — В основном я фотографировал Кло, Джулию, Юнги и Хоби. Брови Тэхена ползут вверх и опускаются. — А почему ты перестал? — он воображает, что, если бы Чонгук все еще позволял себе подобные увлечения, он потенциально мог быть менее зол на жизнь. А еще Тэхен, как и всегда, неизменно любопытен. Он не представляет, что еще позволило бы ему так глубоко проникнуть в ту жизнь, за которой он всегда наблюдал и которой удивлялся, как не те самые фото, которые где-то существуют. У них двоих вряд ли осталось достаточно времени, чтобы убедить Чонгука показать их. — Я не знаю, — Чонгук пожимает плечами. — Я занимался этим только в подростковом возрасте. Они все казались такими красивыми, когда улыбались… а в последнее время это не так часто случается, — он снова роняет голову. Качает ей, проводит рукой по прядям волос. — Не знаю… Просто не знаю, типа… — он выпрямляется, снова расправляет плечи, — меня больше не тянет, — заканчивает, и его глаза снова оказываются на Тэхене. — Да? — он выдыхает, тоже смотрит на него. Ему кажется, он понимает — то, что Чонгук имеет в виду под «тянет». В искусстве есть нечто такое, из-за чего тебя тянет творить. Вот почему он в любой день предпочел бы рисование оттачиванию геометрических фигур и штриховке для архитектурного. — Да, — Чонгук повторяет его вздох. — Ну, если не учитывать, что я вроде как хотел сфотографировать тебя. Тэхен приоткрывает рот, отводит взгляд. Некое ощущение моментально растекается внутри, и, хотя это смесь многих вещей, наиболее ощутим и узнаваем для него этот знакомый всеохватывающий гнев. — Хочешь войти? — его голос сильно превышает тот интимный шепот, который они невольно использовали, чтобы не нарушить атмосферу лунной ночи. Он уже на ногах — не дожидается ответа. — Я как раз готовил. Чонгук следует за ним, когда Тэхен касается дверной ручки. — Ты готовил? — он приподнимает бровь за его спиной, подбирает тон, чтобы тот соответствовал тэхенову, но на этом не заканчивает. Добавляет: — Я хотел попробовать твою стряпню с тех пор, как нас чуть не застукали в твоей ванной наверху. И Тэхен вдруг так ужасно, бесконечно зол. Он стискивает зубы, сердце бешено колотится в груди, и он хочет обернуться — хочет сказать «не надо», потому что Чонгук не может так поступать, не может напоминать ему. Он уже наполовину разворачивается, когда слышит топот бегущих ног — столь знакомый, что он узнал бы его во сне. — Тэ-Тэ, — Вуджин прикусывает язык на дольше, чем обычно — взгляд приковывается к человеку рядом с его братом, едва он его замечает, и все, что он хочет сказать, затихает на губах. Он застенчиво смыкает их, пару секунд пристально смотрит на чужака, прежде чем опустить голову и, часто-часто заморгав, потупить взгляд в пол. Чонгуковы брови взлетают вверх, в уголках губ возникает крохотная складка. Он бросает короткий взгляд на коротышку, прежде чем вскинуть брови и поглядеть на Тэхена. — Вуджин? — Тэхен искренне хочет удивиться, когда видит его, но, увы, может лишь с досадой сощурить глаза. — Я вроде как сказал тебе идти спать. На самом деле, ему следовало отдать эту консоль Чонгуку — ему не нужно, чтобы его младший братик превратился в зомби, но тот как раз на пути к этому. Вуджин считает, что, если заморгать и распахнуть глаза, хлопая ресницами, это как-то умиротворит досаду Тэхена. — Я просто хотел сыграть в другую игру, Тэ-Тэ… — он хнычет, прикусывает губу и снова косится в пол, складывая одну руку перед другой и одной все еще сжимая джойстик — настолько идеально изображая стыд, что Тэхен сразу понимает: никакого стыда Вуджин не чувствует вовсе. — Прости-и-и… — надувает губы, что никогда не сработало бы с Джиу, но что всегда заставляет смягчиться Тэхена — тот уже испускает вздох сожаления, когда у Вуджина хватает смелости спросить: — А это кто? И именно в этот момент Тэхен понимает, насколько это похоже на столкновение двух миров. Он поднимает на Чонгука взгляд и ждет, когда его охватит дурное предчувствие — страх познакомить своего младшего брата с одним из Чонов, потому что Чоны — все, от чего они с Джи всегда клялись Вуджина защищать. Но этого не происходит. Он помнит, было время, когда он боялся даже произносить имя младшего брата перед кем-то, кто ассоциировался у него с Мажорвиллем, но теперь он здесь — Мажорвилль во плоти, стоит и Ким Вуджину улыбается, а Тэхен не чувствует ни капли того, чего ожидает. Он не доверяет Чонгуку — он не хочет даже думать о доверии к нему, — но в этой ситуации, на самом деле, он ему верит. Он знает, что Чонгук не причинит Вуджину вред — знает, что, пусть он и Ким, Чонгук не станет плохо с ним обращаться. То, что он знакомит Вуджина с Чоном, не шокирует Тэхена так, как, по его мнению, должно. Для него удивительно, что даже после всего он открывает Чонгуку еще одну страницу своей жизни. С остальными членами его семьи Чонгук уже знаком — и теперь, с этого момента, он познакомится со всеми. Тэхен представляет его своему младшему брату. Он снова поворачивается к Вуджину. — Это Чонгук, — и, поскольку Balenciaga для почти семилетнего ребенка не значит ровным счетом ничего, ему необязательно быть сегодня Чоном. Он может быть просто Чонгуком. Вуджин моргает, с интересом на него поглядывая. — А почему он здесь? Вот и доверяй маленьким детям задавать самые неудобные вопросы. Тэхен, конечно, не может облечь в слова то, почему Чонгук здесь. Он не может в полной мере объяснить, почему попросил его прийти — и ему уж точно неоткуда знать, почему тот вообще пришел. Он осторожно подбирает слова: — Потому что он… — неохотно закрывает рот, складывает руки на груди — и наконец-то, наконец-то заканчивает: — …друг. Он слышит, как Чонгук издает звук, опасно похожий на фырканье, едва это слово слетает с его губ — тот не сводит с него пристального взгляда; зрачки предупреждающе и упрекающе сдвигаются к уголкам глаз, отчего Чонгук косится, и вот его лицо каменеет, нижняя губа исчезает во рту. — Иди сыграй последний уровень, во что ты там играешь, и потом сразу спать, хорошо? — инструктирует Тэхен. Вуджин быстро кивает — но прежде, чем снова убежать, полностью поворачивается к Чонгуку. Он по-прежнему скромно держит руки перед собой, в одной из них зажат джойстик. — Я — Вуджин, — кланяется. Чонгук кланяется тоже — перед шестилетним, мать его, ребенком. — Приятно познакомиться, Вуджин, — его губы тянутся в стороны, и Вуджин буквально сияет, а потом разворачивается и исчезает. Тэхен слышит, как он подпрыгивает на диване — хочет крикнуть ему, что, если сломает его, то будет сам заменять диван, — но знает, что это бесполезно, так что оставляет его в покое. Да и кроме того, сейчас ему приходится иметь дело с Чонгуком, который скользит по нему выразительным взглядом и чьи брови ползут высоко на лоб. — Я — твой друг? — спрашивает, кривя губы в осторожном подобии ухмылки — а это и впрямь звучит так нелепо, как предполагает скепсис в его голосе, но не существует слов, чтобы описать, кто ему Чонгук. И, чтобы пощадить детскую невинность Вуджина, он останавливается на друге. — Тэ-Тэ? — Чонгук все дразнит, и в этом есть что-то слегка освежающее, хотя он неизбежно осторожен, скромен и уравновешен — прямо не совсем Чонгук, — и снова становится больно от того, что он разрушил себя ради Тэхена: даже в чем-то столь простом, как тот факт, что ему приходится сдерживать себя в самом элементарном общении. И все-таки Тэхен закатывает глаза. Сурово косится. — Заткнись, твою мать, — и отходит, направляется к плите, которую купил, занимаясь сексом с его, Чонгука, девушкой. Ну, теперь уже бывшей девушкой. — Подойди и скажи, будешь ли такое есть, — Тэхен указывает, снимая крышку с кастрюли. Чонгук следует за ним. — Я что угодно съем, — уверяет, подходя ближе. Это вынужденная мера, на кухне не так много места, и Тэхен сам просит его подойти — но все равно чувствует, как его тело напрягается при приближении Чонгука. — Я умираю с голоду. Взгляд Чонгука опускается к ногам, которыми он шаркает по полу, подходя; он иначе разворачивает свое тело — встает не позади Тэхена, чтобы посмотреть на то, что тот ему показывает, а напротив него, и это позволяет сохранять некоторое расстояние между их грудными клетками, не требует от Чонгука прижиматься туловищем к тэхеновой спине, как предложение Тэхена предполагало изначально. Может быть, Тэхен за это благодарен — он бросает на Чонгука взгляд. — Здесь есть углеводы. Настает очередь Чонгука ответить равнодушным взглядом, прежде чем переключить свое внимание на содержимое кастрюли. Тэхен пытается оценить его реакцию на блюдо, но выражение лица Чонгука — как это по-чоновски — ничего не выдает. — На данный момент я нахер послал все диеты, — говорит ему Чонгук, упираясь ладонью в столешницу. — Правда? — Тэхен поглядывает на него. — Ты что-нибудь ел? — это глупо, но теперь, когда он это обдумывает, его и это тоже беспокоит. Родителей Чонгука дома нет, сестры — тоже нет; он, черт возьми, вообще ел? Чонгук поворачивает к нему голову и приоткрывает рот, но его прерывают шаги. Вуджин появляется снова. — Тэ-Тэ… Он отрывает взгляд от Чонгука и смотрит на своего брата. — А теперь-то что, Ву? Тот улыбается, слегка покачиваясь на пятках, и Тэхен знает: этот маленький сопляк думает, что он — сама милота. — Хочешь поиграть со мной в Овервотч? — хлопает ресницами и улыбается достаточно широко, чтобы на его щеке возникла ямочка — такая же ярко выраженная, как у Намджуна. Тэхен заговаривает, но Чонгук его опережает: — Овервотч? — его брови дергаются вверх, а глаза выпучиваются, он смотрит ими на Тэхена. — А мне можно сыграть? — его голос звучит почти взволнованно, и какие-то пару секунд Тэхен может лишь моргать. Он-то думал, что этой ночью будет иметь дело только с одним ребенком. В его следующем выдохе слышится смех, он пожимает плечами. — Конечно, — кривит губы в улыбке. — Если Вуджин не против. — Не против! — тут же щебечет Вуджин, еще выше балансируя на пятках. Тэхен пожимает плечами, когда Вуджин с Чонгуком обращают взгляды на него, как бы спрашивая разрешения. — Тогда ладно, — он разводит руки в стороны. Чонгук отталкивается от столешницы и идет за Вуджином, пока тот уводит его из кухни в пространство гостиной. — Наверное, играть с твоим братом так утомляет, — голос Чонгука слегка дрожит, когда он обращается к Вуджину так напрямую. — Он, блин, в этом полный отстой. Тэхен только-только принимается за еду, когда эти слова достигают его ушей. Он разворачивается и выкрикивает ему вслед: — Эй, не говори при нем «блин!». Чонгук замедляет шаг и оборачивается, обращая на него все те же по-оленьи распахнутые глаза. — Ну, а ты не повторяй, — предупреждает. — Случайно вырвалось. Тэхен лишь качает головой. — Заткнись и иди поиграй с моим братом — молча, — подчеркивает, а потом указывает на кастрюлю, — а я пока принесу нам поесть.

***

Тэхен идет на кухню, неся в руках стаканы, а Чонгук следует за ним с тарелками. — Поверить не могу, — начинает Тэхен, ставя посуду в раковину — и Чонгук делает то же самое, еще больше сближая их тела, но Тэхену все еще слишком тяжело размышлять в ночное время, чтобы по-настоящему обратить на это внимание; он поворачивается к нему. — Один из Кимов будет расти и думать, что Чон Чонгук — крутой. Чонгук играл с Вуджином в гребаные видеоигры, выиграл несколько раундов, чем основательно Вуджина впечатлил, а потом позволил ему взять реванш в остальных. Когда Тэхен в первый раз велел Вуджину идти спать, Чонгук присоединился к нему в непрерывном нытье, пока Тэхен не разрешил сыграть в последнюю игру. Он смешил его младшего брата. Он ел еду, которую Тэхен ему принес, без каких-либо претензий, что она не из первоклассных ресторанов с безглютеновыми, обезжиренными фирменными продуктами по завышенным ценам. Он просто ел ее, кивая самому себе — проглотил все, что Тэхен положил ему в тарелку. И в перерывах между приемами пищи каким-то образом продолжал Вуджина смешить. И все, что Тэхен мог делать — сидеть, блять, там с разинутым ртом и таращить глаза. Когда они наконец-то отправили его спать, Тэхен начал собирать посуду, а Чонгук, не говоря ни слова, принялся помогать. И теперь он, поставив посуду в раковину и выпрямившись, стоит на кухне перед Тэхеном и пожимает плечами так, словно не ведет себя чертовски странно. — Да уж, кто знал, что один из Кимов правда сможет меня терпеть? Тэхен пристально смотрит на него, безуспешно пытается представить, как Чон Чонгук помогает ему с делами по дому — не говоря уже о том, чтобы это лицезреть вживую. От этого его голос повышается, жесты становятся излишне подчеркнутыми. — Просто это как сраная альтернативная вселенная: чтобы ты, — он дергает бровями вверх, — играл с ребенком, даже позволил ему победить. Я… — он отводит глаза, смотрит на тарелки, так аккуратно разложенные на сушке, зубами вцепляется в нижнюю губу. Качает головой. — Что ты делаешь, Чонгук? Он смотрит на него так, будто все это — в порядке вещей, пожимает плечами, словно они просто вместе расслабляются. — Что ты имеешь в виду? Тэхен ощетинивается, воздух внезапным и мощным потоком вырывается из его носа. — Ты играешь в игры, убираешь посуду, ты… — подбородком указывает на тарелки. — Что ты делаешь? Почему ты вообще здесь? Тэхен напорист, но Чонгук осторожен. — Ты сам просил меня прийти. — И ты взял и пришел? — Тэхен дергает плечами. Теперь Чонгук едва сдерживает смешок. Язык тычется в щеку, он качает головой, как будто Тэхен несет какую-то чушь. Чуть ли не закатывает глаза, но при этом движении его радужки сталкиваются с тэхеновыми — такие выразительные, проникающие в самое нутро. — Я бы использовал любой блядский шанс побыть рядом с тобой. Тэхен распахивает рот, бестолково пялится. — Что? — на выдохе. Чонгук смотрит на него еще мгновение; с его губ слетает вздох, и он подходит ближе. — Тэ, — голос намного мягче — точно такой же, каким он говорил с ним на ступеньке, когда они шептались под луной. — Я знаю, что не смогу загладить свою вину перед тобой, — и останавливается там, где их ноги почти соприкасаются, — за то, что сделал… но я хочу быть рядом, ладно? — Его глаза захватывают в плен — а они одного роста, оба стоят прямо, — и так ужасно непреодолимы прямо напротив тэхеновых. Рука Тэхена безвольно висит рядом с телом, но затем он чувствует, как палец — один-единственный — очень нежно ее касается, кончиком скользит по коже его ладони, и его собственные пальцы подрагивают, сжимаются в кулак, стремясь прогнать прикосновение, но то лишь ползет выше, невесомо скользит по его запястью, и это почти вызывает в Тэхене дрожь. Это так щекотно, едва уловимо, вызывает покалывание на коже в тех местах, где Чонгук его касается. — И ты можешь обладать мной любым способом, каким захочешь, — речь — такая ласково насмешливая — соперничает с поцелуями его прикосновений. — Любым, — повторяет. — И если ты хочешь, чтобы я был блядской нянькой, я буду блядской нянькой. Тэхен беспомощно вглядывается в чонгуково лицо — ненавидит каждую черту, кажущуюся такой поразительно искренней, — и его словно пулей пронзает мысль о том, что это было ошибкой. Он думал, что сможет справиться с Чонгуком — думал, что ему удастся просто отвлекать его, пока Кло Ын в рехабе, — думал, что сможет увидеть его последние пару раз и, возможно, что они могли бы сказать друг другу что-то, что еще не было сказано. Но у него ничего не выходит. Он может вынести Чонгука, говорящего о сексе, может вынести, когда тот говорит ему, что хочет его — и когда уговаривает Тэхена признаться, что и он Чонгука хочет. Но он не может вынести этого. Лоб Тэхена морщится, брови хмурятся, он продолжает скользить взглядом по его до боли знакомому лицу. К настоящему моменту он выучил каждую его черточку. — Почему? — Потому что… — плечи Чонгука опадают. Он, похоже, тоже этого не знает. Его палец скользит вниз по тэхенову запястью, трогает мизинец — ноготь задевает кожу, дразня ее, пробуждая к жизни: — Потому что это ты. Тэхен закрывает глаза. Убирает руку, прячет ее за спину. Разве ты не влюблен в него? Тэхен чертовски ненавидит этот сраный вопрос. Намджуну не стоило этот сраный вопрос задавать. Сам он никогда не предположил бы, что настолько для этого глуп — он никогда не был достаточно смел, чтобы решить, будто вообще может испытывать подобное к кому-то за пределами семьи, не считая Чимина. Но Теперь, когда Намджун заложил это блядское слово в его разум, он не может перестать о нем думать. Тэхену известно о нескольких крайностях — любовь, и ненависть, конечно, доминируют. Он считал себя вполне способным на ненависть, когда дело касалось Мажорвилля. Он никогда не думал, что ему придется рассматривать другой конец спектра, но чувство, которое распространяется внутри него подобно лесному пожару, слишком сильное, слишком подавляющее и слишком ошеломляющее, чтобы не быть крайностью. Оно слишком причиняет боль, чтобы не быть крайностью. Он снова размыкает глаза. — Ты сказал, что не хочешь делать мне больно. Глаза Чонгука расширяются, в них столько отчаяния. — Я не хочу, — он клянется. — Это правда. Тэхен свирепо косится. Его глаза горят смертоносным огнем, буравят исподлобья. — Тогда зачем, блять, ты снова это делаешь? — Как? — голос Чонгука звучит неуверенно. — Тэхен, я… Тот почти срывается на крик: — Почему тебе понадобилось это, чтобы… — он делает глубокий вдох, останавливает себя. Он чертовски хорошо знает ответ на этот вопрос — это и не вопрос вовсе. Это — проклятье, заслуженная кара. Это гнев, повторяющийся снова и снова. Он отводит взгляд, упирает его в тарелки. Говорит теперь спокойнее, хотя этого спокойствия не чувствует. — Намджун хочет, чтобы я поехал с ним в Японию. Следующий выдох Чонгука — резко шипящее: — Что? А следующая его мысль — буря. Он ощущает, как в его груди поднимается настоящая паника. — Ты меня слышал, — Тэхен снова поднимает на него глаза — и да, Чонгук слышал, но, может, он неправильно расслышал. Может, Тэхен забыл добавить «на пару дней» — может, он вообще говорил не про себя. Может, эта его реплика имеет отношение только к Намджуну — к гребаному Ким, мать его, Намджуну. — А как же Вуджин? — он спрашивает, цепляясь за то единственное, что Тэхен — Чонгук это знает — отказывается оставить позади, потому что он не может, блять, спросить «а как же я?» — И… и как же Джиу?.. Пальцы Тэхена скользят по краю столешницы позади него. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют от напряжения, и говорит очень невозмутимо — будто между ними просто разговор, а не назревающий конфликт: — Они переедут в квартиру, — монотонно объясняет, и Чонгук знает, что эти слова были зачитаны Тэхену кем-то еще, вложены ему в рот. — Нам незачем платить за дом, который вмещает нас всех, включая родителей, когда здесь никто не живет. А как же я, звенит в ушах Чонгука — что на счет меня, я ведь один. Но он отчаянно не хочет быть своим отцом, не хочет добавлять манипулирование позицией жертвы к списку способов, которыми пытался с Тэхеном играть. — А как же архитектура? — спрашивает. Тэхен не смотрит ему в глаза, когда объясняет: — Там есть похожие курсы, мне просто нужно будет сдвинуть семестры… Но Чонгук не слушает. Он становится глух к его словам в ту секунду, когда осознает, что у него уже наготове ответ — потому что в собственных ушах все еще звенит, как и в голове. Как и в голове, в которой крутятся, вращаются и встают на место шестеренки. Ох. — Ты поэтому хотел переспать со мной прошлой ночью? — он не может скрыть отвращение в своем вопросе, когда его задает — его лицо кривится, кровь закипает в венах. И губы Тэхена не отвечают, а вот глаза — да. Они мечутся к чонгуковым, распахиваются, и одна рука отпускает столешницу и хватает его за плечо. — Чонгук… А Чонгук мотает головой — взгляд скользит по всему Тэхену, заклиная хоть одну черту на чужом лице показать, что он не прав, что Тэхен просто скучал по нему, просто хотел его. Но до него доходит, что он прав, и разочарование режет его куском стекла. — Ты ведь не собирался мне рассказывать, так? — Чонгук обвиняет его, отходит в сторону, и рука Тэхена безвольно падает. Он больше не касается его, но следует за ним. — Я говорю тебе сейчас. И, что ж, если Тэхен хочет в этом близости, Чонгук ему ее обеспечит. Он снова шагает к нему, абсолютно ненавидя себя за то, что не может использовать свой рост для устрашения, потому что вот он, перед ним — высокий, широкоплечий мужчина. У Чонгука есть слова, все, что у него есть — это слова, и он знает, как их использовать, чтобы причинить боль другим, но не знает, как использовать их, чтобы дать понять, что Тэхен причиняет боль ему. И он становится хищником, повышает тон — смотрит прямо в эти блядские глаза и требует: — Так ты хотел со мной попрощаться? — он стоит достаточно близко, чтобы Тэхен его чувствовал — и Тэхен чувствует. — Чтобы я в прямом смысле трахнул тебя на дорожку? — Эй, — Тэхен невольно перенимает его настрой — тоже заводится, тычет пальцем Чонгуку в грудь и еще сильнее впивается взглядом в его глаза. — Ты, блять, сам сказал мне уезжать! — он на грани срыва, но справляется с собой — громко добавляет: — Ты вложил мне в голову эту идею! Чонгук не собирался на него кричать, но тэхенов взгляд и этот палец, которым он тычет ему в грудь, выдавливают это из него: — И что же ты ответил, мать твою, а, Тэхен? — его грудь вздымается от этого вопроса, и ему приходится крепко стиснуть зубы, чтобы подавить все остальное, что могло бы между ними проскользнуть. У него хватает наглости вспомнить, но не проговорить вслух то, что Тэхен сказал ему — если я уеду, ты тоже уедешь. И где же теперь эти слова — на кой, блять, хер было это говорить?! Тэхен как будто опускается на пятки, и воинственность частично покидает его тело — он отнимает палец от груди Чонгука, отступает назад. Глаза вглядываются в чонгуковы, неистово мечутся от одного к другому, и хотя его голос смягчается, выражение его лица — нисколько. — Я думал, ты хочешь этого… — теперь он почти шепчет. Чонгук — нет. Ему хочется рассмеяться. Он фыркает всей грудной клеткой. — То, чего я хотел, — бездушно выпаливает, — не имеет никакого отношения к тому, чего я хочу. — Его ноги делают один шаг вперед, и Тэхену некуда деваться — эта кухня такая, блин, маленькая. Между их глазами меньше дюйма. Он старался быть осторожным с Тэхеном — чертовски старался, — но он груб и несдержан, когда говорит с ним теперь, когда не оставляет ему места для побега. — Если бы я хоть на один процент прислушался к своим желаниям, я бы, блядь, заполучил тебя целиком себе. Если бы это правда зависело от Чонгука, он бы каждую ночь трахал Тэхена до отключки — был бы тем, кто будил бы его по утрам, купил бы ему блядскую художественную галерею и, наверное, держал бы его там большую часть времени, потому что чаще всего Тэхен сам выглядит как гребаное, мать его, искусство. Рука Тэхена инстинктивно вскидывается вверх — ладонь давит между грудью и плечом Чонгука, удерживая на некотором расстоянии. Он сгибает пальцы, вонзает ногти в чонгукову ключицу и выгибает спину назад, используя хоть какое-то доступное пространство между ними. Качает головой. — Ты не имеешь право на меня злиться, — натянутым, но тихим голосом — дрожь в нем незначительна по сравнению с тем, какой она могла бы быть. Чонгук хочет возразить, что он как раз-таки имеет право. Что то, что он сделал, разрушило все, что было у них раньше, но не стерло того, что, если Тэхен собирался уехать, то должен был хоть что-то Чонгуку сказать — хоть это он был ему должен, — что Тэхен не мог просто появиться у его двери, покончить со всем быстрым трахом и даже не сказать Чонгуку, почему. Но, учитывая его же заявление о том, что он хочет, чтобы Тэхен принадлежал только ему, качает головой, тычет языком в щеку и прячет глаза, отводит их в сторону. — Я знаю, — цедит. Рука Тэхена поднимается выше, прижимается к нему иначе — легче, — но не отпускает. — Я еще не решил. Чонгук фыркает насмешливо. — Вы явно уже продумали маршрут, — отмечает. И моргает, заставляет себя снова взглянуть на Тэхена, проглотить все то, что так инстинктивно хочет ему сказать — проглотить голос своего отца, застрявший в его глотке и наводняющий его мыслями о том, что он, Чонгук, имеет право на то, чтобы Тэхен был здесь — имеет право злиться, предложить купить ему блядскую галерею и запереть его там. — Тебе это было бы на пользу, — говорит вместо этого. Поднимает руку и убирает единственную прядь волос, которая лезет Тэхену в глаза и движется с подрагиванием век. Тэхен не дергается, но Чонгук едва ли дает ему на это время. Прикосновение настолько быстрое, что кажется воображаемым. Его рука опускается. — Убраться отсюда. Он видит, как к горлу Тэхена подкатывает ком — замечает, как тот сглатывает, замечает, что его глаза все еще не могут уняться, исследуют каждую черту его лица. Тэхен кивает. — Возможно. — Ну, — Чонгук кладет кулак на столешницу позади себя, стискивает пальцы, чтобы удержаться и не прикоснуться к нему снова. — Я бы не смог быть рядом с тобой, — проговаривает. Он знает это, но слышать эти слова ощущается иначе — они кажутся реальней. — В любом случае. Он не сошел с ума и не вообразил, будто Тэхен все еще захочет видеть его в таком ключе — когда они лишь вдвоем, — когда его сестра вернется. Но он правда рассчитывал, что будет видеть его в Руже, в Озоне. Что, возможно, они могли бы пересекаться. Ладонь Тэхена сильнее давит ему на плечо. — Не смог бы. У Чонгука сводит челюсть. Он кивает. — А ты можешь… — скользит языком по губам, — …можешь мне сказать? Когда примешь решение. Глаза Тэхена пляшут между его, выражение его лица смягчается, как и чонгуков тон. Его рука держит Чонгука — но не отталкивает, а вцепляется. Чонгуку правда приходится удивляться, что он был свидетелем тому, как люди одеваются в самую великолепную одежду, стилизованную художниками — бесконечно дорогую, к каждой детали которой прикасались и переделывали, чтобы она предстала перед миром в лучшем виде, — а Тэхен просто стоит здесь в этой своей черной футболке, которая протерлась на плече, с открытым, мягким лицом, и все равно кажется ему самым красивым человеком, которого Чонгук когда-либо видел. — Ладно, — произносит Тэхен — и в первый раз, когда он это говорит, его губы формируют слово, но ни звука не выходит; он смыкает рот, собирает голос и пробует снова, тверже: — Ладно. Кулак Чонгука на столешнице сжимается. Желание коснуться его растет — лишь мазнуть по щеке, или по губам, всего на секунду, пока он еще может, пока Тэхен еще здесь. — Ты собираешься забыть меня? — Таков план, — говорит чуть громче шепота, и Чонгук чувствует внутри себя искру. Он не может. Это нечестно. Потому что Чонгук будет думать о нем каждый раз, как пойдет в Руж, каждый раз, как пойдет в тот блядский отель, каждый раз, как будет лежать в собственной постели. Это нечестно, потому что Чонгук не сможет забыть — да и не хочет. Он потратил столько времени, думая о том, как хочет, чтобы Тэхен никогда с ним не случался, но это заблуждение. Он не хочет забывать. Он сожалеет о многом из того, что с ним произошло, но он не сожалеет о нем. Он хочет его. Его рука беспокойно шарит по столешнице, а потом стискивает тэхенову талию. Это захлестывает его — мощное, чудовищное; это — дерзость прикоснуться. Он зарывается пальцами в плоть, тянет Тэхена на себя, прижимает ближе и, заставив его спину изогнуться, может полностью к нему прижаться. Все его тело выпрямляется, подстраиваясь, грудь соприкасается с тэхеновой. Он не знает, больно ли пальцам от такого мощного усилия — не может контролировать свою хватку. Притягивает его ближе, теснее к себе, склоняет к нему голову — так, что его губы теперь у самого уха Тэхена — и шипит: — Надо было трахнуть тебя тогда, — грубо и напористо, снова вжимаясь в него одновременно со словами, которые за этим следуют: — Трахнуть тебя так, чтобы ты никогда не переставал чувствовать меня внутри. Тэхен стискивает кулаки, отворачивает голову. Подставляет Чонгуку профиль, щеку — жмурится и сжимает зубы. — Чонгук, не надо… — его голос срывается. Чонгуку кажется, он может ощущать его грохочущее сердце из-за того, как прижимает Тэхена к себе. Он моргает. Глаза изучают чужое лицо — впитывают все, каждую черточку. Он моргает снова. Пальцы расцепляются на талии Тэхена, отпускают. Он отнимает их, даже не кладет обратно на столешницу позади себя — держит руки при себе, отводит их назад к собственным бедрам. Движется всем телом, нехотя отходит. — Прости. Глаза Тэхена разлепляются, веки трепещут, он неуверенно поворачивается к Чонгуку. Окидывает пристальным взглядом — медленно, опасливо. — И ты прости. Это ничего не значит, ничего не меняет, но Чонгук кивает. Он по собственной воле лишил себя права делать что-либо еще. Он молчит, глядя на Тэхена, и думает о том, способно ли это лицо когда-нибудь исчезнуть из его памяти — и в самом деле жалеет, что не сделал фото. Тэхен смотрит на него в ответ, такой же притихший — но его рот приоткрывается, выдох задевает губы Чонгука, когда он дышит, и это привлекает чонгуково внимание — взгляд опускается вниз, скользнув по форме его губ. Рука Тэхена движется, обхватывает его шею, длинные пальцы ложатся поверх — нежно и неуловимо, и Чонгук чувствует, как кожа в этом месте пробуждается. Он думает о том, когда увидит Тэхена в последний раз. Будет ли это сегодня, завтра или на следующей неделе. Он думает о том, почему это должно быть в последний раз. Он не хочет, чтобы был этот последний раз — никогда. Может, Тэхен останется. Ему будет на пользу уехать, напоминает он себе. Он не хочет, чтобы Тэхен его оставлял. Тэхен ведет подушечкой большого пальца по коже его шеи и говорит так же мягко, как успокаивают его поглаживающие прикосновения. — Ты можешь… Прикосновение исчезает молниеносно, едва дверь открывается. Чонгук не хочет отворачиваться — он хочет и дальше на него смотреть, хочет слышать, как он закончит предложение, хочет поцеловать его. Но он уже потерял его. Широко распахнутые глаза Тэхена утыкаются в дверь, теперь не закрытую. Чонгук поворачивается следом. У него нет выбора — голос, который цедит сквозь плотно стиснутые зубы, обращается к нему: — Какого хера ты делаешь в моем доме? — возмущается Ким Джиу, и Чонгук наполовину поворачивает корпус. Она задерживается в дверном проеме, а Намджун возвышается у нее за спиной. Ее ладонь крепче стискивает дверную ручку — глаза смотрят так, что становится страшно, что этот взгляд способен убить. Чонгук оглядывается на Тэхена, но теперь его взгляд прикован к ногам. Чонгук не сводит глаз с него, когда сообщает ей: — Уже ухожу. — Чудно, — подчеркивает Джиу. Отпускает ручку и толкает дверь всей ладонью, открывая ее пошире. — И ты, нахрен, не вернешься. Намджун делает шаг к сестре, пытается коснуться ее руки, тихим и интимным тоном окликает: — Джиу… — Все без толку. Она стряхивает его руку вместе с его попыткой. Чонгук мешкает. Он не хочет с ней сражаться. — Это ему решать, — замечает, сжимая кулаки и пытаясь сохранить ровный тон. Теперь всем телом поворачивается в ее сторону. Тэхен остается за его спиной. Поднимает глаза, когда чувствует перемену, мажет ими по его спине, шее, волосам. Взгляд сползает на руки — Тэхен видит, как его большие пальцы просовываются между сжатыми кулаками. Его сестра презрительно усмехается, и тэхенов взгляд перескакивает на нее поверх плеча Чонгука, за которым он стоит. — Он явно не хочет, чтобы ты здесь был. — Да? — Чонгук вскидывает голову, в нем сквозит ирония. Его голос тверд, но сдержан. Тэхен знает, на что Чонгук способен, и это явно не предел. — Попробуй поговорить с ним хоть разок. Джиу срывается с места — она пересекает крохотный квадрат прихожей, и, когда Намджун снова пытается до нее дотянуться, отмахивается от него, даже не взглянув. — Не смей учить меня, как с ним обращаться! Он видит, как плечи Чонгука поднимаются и опускаются в такт его глубокому вдоху — знает, что тот уже открыл рот для ответа, так что сам делает шаг вперед и подходит к нему ближе со спины. — Эй, — он привлекает внимание сестры к себе — слегка приподнимает руку, обхватывая локоть Чонгука, на секунду стискивает. — Это я попросил его прийти. Она яростно косится на него. — Что?! — зубы стукаются друг о друга. — В нашем доме и без Чон Чонгука хватает дерьма, Тэхен! Он открывает рот, но Чонгук оказывается первым. — Не волнуйся. Я ухожу. — Он стряхивает тэхенову ладонь свободной рукой и делает шаг, в то время как Джиу указывает на дверь — ее губы растягиваются в бессердечной улыбке. Рука Тэхена тянется за ним, когда он движется — пытается поймать его, но пальцы хватают воздух. — Чонгук… Он уже собирается пойти за ним, но Чонгук разворачивается, останавливает его. Дотрагивается до его руки, коротко проводит по ней пальцами. — Я не знаю, буду ли я дома завтра вечером, — он обращается только к нему — только к Тэхену. — Если захочешь увидеться, просто позвони мне, хорошо? — его палец коротко нажимает на кожу сильнее, а потом полностью исчезает. Тэхен сглатывает и кивает. — Хорошо. После этого Чонгук уходит, а Джиу закрывает за ним дверь. Поворачивается к Тэхену в ту же секунду, когда дверь захлопывается, всплескивает руками. — Позвал его? — она повышает тон. — Ты рехнулся? Тэхен, ты совсем, мать твою, рехнулся?! Он качает головой. — Нет, — отвечает просто. Потирает ладонью затылок, сгибая в локте. Отворачивается от сестры обратно к раковине. Он хочет помыть посуду и пойти спать. — Тогда какого хера Чон Чонгук снова был в нашем доме?! Тэхен роняет руку. Втягивает воздух носом, медленно выпускает. — Потому что я захотел. Она улучает момент, когда он ее не видит — но он может видеть, как она делает пару шагов к нему. — Намджун прав, — заявляет она. — Тебе надо ехать в Японию. Этот парень выбил из тебя мозги. — Эй… — Намджун пытается встрять, но Тэхен резко разворачивается. — Слушай, — нажимает, повышая тон. — У меня сейчас тяжелый период. Я не веду себя разумно в ста процентах случаях. Такое бывает с людьми, которые не совсем лишены эмоций. Он видит, как она размыкает рот, и Намджун пытается снова, в этот раз окликая его: — Тэхен… Но их сестра едва сдерживается, чтобы не сорваться на крик: — Намджун, не лезь в это! — А тут не во что лезть, — Тэхен трясет головой. Снова поворачивается к раковине, упирается руками в край. — Я помою посуду. А вы пойдете спать. Тэхен включает воду. Он не знает, как долго эти двое стоят там и молча наблюдают, как он моет столовые приборы, но в конце концов они уходят.