Сегодня будет солнечно

— Ты ему позвонишь? Тэхен прекрасно знает, что это его старший брат сейчас подкрадывается к нему, пока он сидит на той самой ступеньке, которую прошлой ночью делил с Чонгуком — и все равно инстинктивно задирает голову, изгибается всем телом в талии и приподнимается при виде чужой приближающейся фигуры. На секунду сталкивается с ним взглядом, а потом снова наклоняет вперед корпус, прижимая локти к разведенным бедрам. Крутит между пальцев телефон. Тот кажется тяжелым в его руках. — Я не знаю, — говорит. Тяжело вздыхает. Проходит секунда, прежде чем он слышит, как Намджун закрывает дверь — прежде чем чувствует, как тот делает шаг вперед и опускается на ступеньку рядом с ним. Он просто садится — молча, — в то время как Тэхен мысленно молит о совете; он роняет голову, качает ею. — Я ничего не знаю, — признается. Вытирает рот и нос громче, чем хочет, когда выпрямляется, смотрит вперед — на заднюю часть какого-то дома, который разваливается так же сильно, как их собственный. — Я никогда в жизни не был так сбит с толку. Намджун молча принимает эти откровения — просто слушает, и это придает Тэхену смелости высказать даже последние свои мысли. Он поворачивает голову к брату. — Джиу права, да? — вглядывается в намджунов профиль, прежде чем тот обращает на него глаза, размыкает губы и отвечает быстрым, пристальным взглядом. — Он выбил из меня мозги, — Тэхен резко заканчивает, на последнем слове втягивая губы в рот. У него на лбу повязана бандана, он откидывает волосы назад, тем самым полностью обнажая лицо — каждую деталь и выражение на нем, каждый отблеск влаги в широко распахнутых глазах. — Нет, — возражает Намджун, — Тэхен, ты не… Но Намджун, по сути, знает недостаточно, чтобы заверить его, так что Тэхен импульсивно выдает ему все — снова откидывает голову. — На днях я попросил его переспать со мной, — признается. Следует пауза. Нерешительность. Тэхен заслуживает то, как рот его брата открывается сильнее, прежде чем из него вырывается резкое, озадаченное «что?» — и знает это. Тэхен пялится в свой телефон, крутя его между пальцев, дергает бедрами — сводит и разводит ноги, ткань шорт собирается складками из-за его движений. Он не может усидеть спокойно. — Когда ты предложил поехать в Японию, — начинает, делая глубокий вдох, — я запаниковал. Решил, что больше никогда его не увижу, так как он пообещал держаться от меня подальше — после работы пошел прямо к нему домой и, пока там был, первые минут пятнадцать минут думал, что это хорошая идея — попытаться склонить его трахнуть меня в последний раз, — он выпаливает это одним махом, глухо бормочет себе под нос, в голосе — горечь. Половина этого потока — не что иное, как бубнеж, но подобное признание слишком унизительно для него, чтобы приложить усилия для большего. Он снова опускает голову между коленей, встряхивает ею, пытаясь отогнать стыд. Роняет телефон на мягкую грязь под собой, прижимает пальцы и ладони к лицу, с силой трет глаза, но ему ничего не удается стереть. — Слава, блять, господи, что он отказался. Он не знает, на что труднее было бы смотреть, если бы Чонгук согласился — на свое отражение или в глаза Чонгука. Он знает, что Намджун пялится. Он это чувствует — и неважно, реально ли напряжение, которое он ощущает в изгибе чужого позвоночника и задней части шеи, или ему мерещится; он знает, что глаза его брата прикованы к нему. — Ох, — слышит его комментарий. Тэхен почти что хочет рассмеяться. Сильнее горбится всем телом, отнимает руки от лица и яростно, наказующе зарывает их в пряди волос. — Даже не верится, да? — из груди вырывается единичный фальшивый смешок. Он впивается взглядом в телефон, лежащий на земле, снова трясет головой. — Это было так пиздецки глупо с моей стороны. — Люди совершают глупости, когда влюбляются, — Намджун проговаривает мягко и так быстро, что, кажется, это слетает с его губ на автомате. — Не надо… — Тэхен резко и умоляюще обрывает его, на секунду отпуская волосы; пальцы растопыриваются у головы, бесполезные и нервные: — …снова повторять это слово. — Он понижает тон, говорит теперь тише, шепчет: — Я в него не влюблен, — мотает головой. — Я не хочу этого, — выдыхает, и его глаза почти болезненно смыкаются. — Как мне это остановить? Он не уверен, кажется ли ему рука, которая ложится на спину чуть пониже лопаток, столь же успокаивающей, какой должна. Он чуть ли не отдёргивается. Намджун с самого момента возвращения к нему не прикасался, и сейчас это так по-братски, что затапливает Тэхена с головой. Рука плавно движется вверх и вниз. — Вот почему тебе нужно время, чтобы от всего этого отвлечься, — проговаривает так же осторожно, как и прикасается. Тэхен роняет руки вперед, и они, вытянутые между ног, безвольно свисают вдоль колен к земле. Он поднимает голову настолько, настолько у него хватает на это воли, и качает ею. — Я не хочу убегать. Намджун придвигается ближе, пальцы останавливаются на его спине. — Это не побег, — уверяет его. Взгляд Тэхена снова устремляется вперед — он жмет плечами, принимая намджуновы прикосновения. — А ощущается именно так, — быстро проводит языком по верхним зубам, челюсть размыкается от сдавленного смешка. — Такое чувство, что я сбежал бы от Джиу, и Вуджина, и Джулии, и… — делает паузу, сглатывает, — и Чонгука. — Теперь он снова смотрит на своего брата, в его словах слышны одновременно требовательность и мольба. — Почему мы всегда убегаем, Намджун?! — Он перечисляет: — Ты, наш отец… Наша мать. — Глаза мечутся между глазами брата. — Неужели это все, на что мы способны — на что способны Кимы? Убегать… — Он моргает, полностью меняется в лице. — Как мне сказать Вуджину, что я должен уехать, Намджун? — и часть его молит об ответе, потому что ему хотелось бы думать, что у него есть выбор, но куда большая его часть знает: это риторический вопрос. Его глаза выпучиваются. — Как?! — Рука Намджуна сползает вниз, полностью отрываясь от его тела. — Потому что я ни за что не брошу его, как это сделал ты — ни слова не сказав! Тэхен отводит взгляд в сторону. — Я не хочу начинать новую жизнь. Я хочу исправить свою прежнюю. Вздох Намджуна выходит тяжелым, но его надвигающееся молчание еще тяжелее. Тэхен не может ничего поделать с упреком, скрытым в выражении его лица. Он воображает, что все было бы по-другому, если бы Намджун никогда не уезжал. — Я не могу остаться, — говорит он и теперь — говорит, что снова уедет, и, хотя Тэхен знает это, все внутри сжимается от этих слов. — Я даже не могу заявляться туда, где у Кая глаза. — Почему? — Тэхен упрямствует, стискивая зубы. В ответ он получает то, что и рассчитывает получить. Намджун отворачивается. — Не стоит тебе в это лезть. Желание расхохотаться так и давит на грудную клетку — Тэхен разрешает себе лишь один-единственный язвительный смешок. Молчание затягивается, а потом он спрашивает: — Чонгук как-то замешан? — Нет, — Намджун отвечает достаточно твердо, чтобы это прозвучало убедительно, и Тэхену приходится подавить малейший внешний намек на облегчение. — Он в курсе, но не вовлечен, — уточняет его брат. Тэхен кивает, но Намджуну требуется еще минута, чтобы к нему повернуться. Какое-то время они сидят на этой ступеньке молча, и, хотя знакомый им двоим комфорт еще присутствует, он уже не тот, что был раньше. — Ты ему позвонишь? — Намджун, наконец, разворачивается, внимательно изучает профиль младшего брата. Тэхен косится на телефон. — Нет, — он сглатывает. — Я не знаю, что я творю, — признается. — Это не совсем честно по отношению к нему, так ведь? — он обдумывает это в глубине души не потому, что считает, что Чонгук заслуживает от него честности, а просто потому, что ему не нравятся последствия нечестности. Он не хочет быть причиной чего-то, что сейчас чувствует сам. — Что такое? — Намджун интересуется в полтона. — Не хочешь опускаться до его уровня? Тэхен свешивает руку между ног, рассеянно оттирает грязь, прилипшую к чехлу телефона. — Он хороший в последнее время — внимательный, — он инстинктивно жмет на кнопку сбоку, и экран загорается — на него смотрят фон и время. — Я боюсь, это продлится ровно столько, сколько продлится его тоска, — вздыхает в конце своего невнятного заявления, и прежде, чем у Намджуна появляется шанс придумать ответ, встает. — Пойду посмотрю, не хочет ли Вуджин поиграть во что-то кроме консоли.

***

Ему не нравятся ее глаза. Не нравится, что в них так явно плавает что-то блестящее, не нравится, что веки словно вот-вот опустятся и нависнут низко над зрачками — закроют ее обычно проникающий, сканирующий взгляд. Глаза — зеркало души. И он, и его сестра всегда чересчур много использовали один лишь свой взгляд. Это — ценность и оружие, и ему не нравится, каким слабым выглядит ее. Круги под ее глазами были всегда. В больнице она никак не пытается их замаскировать. На ней нет ни макияжа, ни солнцезащитных очков, волосы не уложены. Они слегка вьются, что не похоже на их обычную гладкость. Ее кожа выглядит еще бледнее из-за белой, просторной одежды, в которую ее одели, и, по сравнению со всеми девушками, которых он видит в конце пляжного сезона, ее кожа кажется почти что призрачной, так резко контрастируя с темными волосами, обрамляющими ее лицо. — Ты хорошо питаешься? — он терпеть не может нудить и спрашивает ее уже в третий раз, но слова сами срываются с губ из-за того, как выпирает косточка ее запястья. Внутри него разливается тепло, когда ее глаза удерживают некоторую суровость. — Да. — А спишь? — он не сдается. Тонкие руки Кло Ын складываются на груди. — Чонгук, — и, хотя голос сух, тон очень похож на ее. — Я не ребенок. — Ладно, — он соглашается, ерзая на своем стуле за круглым столом напротив нее, куда его попросили сесть, раз он хочет ее проведать. Все вокруг них сияет такой тошнотно яркой, ослепляющей белизной. — Как ты? Она приподнимает плечи. — Здесь заняться особо нечем, — и дает им тяжело опасть. — Мне пиздец как скучно. Его рука постукивает по поверхности стола, и он жалеет об этом, потому что это привлекает ее внимание к этому движению. Ее усталые глаза приковываются к кольцу, украшающему его палец — к дорогому и сверкающему гербу, — и он инстинктивно сжимает руку в кулак, убирает его и прижимает к бедру. — Ты все еще злишься на меня? Ее пристальный взгляд возвращается к нему. — Я не злюсь на тебя, — она почти вздыхает. — Скорее, я из-за тебя с катушек съеду, — качает головой, и ее взгляд мечется по сторонам — обводит комнату, вбирая обстановку, в которую ее заключили и где она была вынуждена тяжело вздыхать всю последнюю неделю. — Наверное, я бы сделала для тебя то же самое, — добавляет, прежде чем многозначительно на него взглянуть. — Хотя ты бы точно на меня злился. В ее последних, тихо сказанных словах есть какая-то скрытая признательность, и хотя, несомненно, чувствовать себя заключенной неприятно — и хотя она громко протестовала против этого, — он знает: она воспринимает это как жест заботы, а не как наказание. Чонгук опускает голову. — Когда ты в первый раз очнулась — кричала добрые полчаса. — Едва она смогла обрести дар речи, как надрывала глотку, пытаясь сказать ему, что с ней все в порядке, и что ему нужно отвезти ее обратно — домой, она просто отоспится; к венам были присоединены трубки, высасывающие все, чем она себя отравила. Он помнит, как ее пальцы обхватили шнур, намереваясь его сорвать. Чонгук, опустошенный до глубины души, стоял и наблюдал, в то время как Юнги мягко с ней заговорил и накрыл ее руку своей, останавливая. Она фыркает, поднимает руку и сгибает ее в запястье, прижимает указательный палец к большому, глядя на свои голые ногти. Заговаривает не сразу, но через пару секунд: — Меня хотели отправить на групповую терапию, — ее ладонь громко ударяет по столу, брови ползут вверх. — Я почти уверена, что чем-то заражусь, тупо сидя в той комнате. Он возводит глаза к потолку. — Это частное учреждение, Кло, — дергает бровями. — Здесь внимательно относятся к санитарии. Она кивает и моргает в такт покачиванию головы, что само по себе выглядит комично. — А я внимательно отношусь к своим чувствам, и они не хотят подвергаться групповой терапии. Чонгук складывает руки на груди. Его губы дергаются в уголках. — Похоже, тебе лучше, — признается. Она морщит нос, приоткрывает рот. Выглядит просто несносно — ну прямо эталонная сука. Он ее обожает. — Скажи спасибо моему отвращению. Его плечи сотрясаются от хохота. — Я рад, что у тебя хватает сил испытывать отвращение, — он кивает, слегка наклоняя голову и тем самым выказывая ей свою признательность за новые вариации эмоций, которые она проявляет перед ним с тех пор, как он вписал свое имя в документах о ее приеме сюда. Она моргает. Ее лицо разглаживается, с черт спадает излишняя, утрированная суровость. Губы поджимаются, язык показывается между, накрывая их. Ее рот тоже выглядит немного побелевшим и слишком сухим. Он видит, как кожица в уголках отслаивается. — Чонгук, — ее голос звучит тяжелее, чем раньше, и его глаза примагничиваются к ее. — Прости, что заставила тебя через это пройти. Его рука на этом белом столе инстинктивно ложится поверх ее ладони — он сгибается на стуле, подается телом ближе к ней. — Это не твоя вина, — его пристальный взгляд исследует ее лицо. — Ладно? — он причмокивает, изгибает брови. — Я говорил тебе однажды и повторяю еще раз: никогда, черт возьми, ни за что из этого передо мной не извиняйся. Ее взгляд короток, но проникает глубоко, а потом она убирает ладонь из-под его и моргает, отводя глаза. Складывает руки на груди, тоже скрещивает ноги, и он чувствует, как ее икра подпрыгивает под столом. — Ты не видел Джина? Чонгук вновь откидывается на спинку, расслабляет тело, но в его глазах нет ни толики спокойствия — как и в его словах: — Он все еще не приходил? Кло сильнее дергает ногой. — Нет. Он резко выдыхает через нос и ерзает на стуле — отворачивается, желая скрыть стиснутые зубы, но она все равно видит, как сжата его челюсть, как тикает челюстная мышца там, где переходит в шею — почти незаметно, но красноречиво, зло. — Я отпиздошу этого ублюдка, — заявляет. — Чонгук. — Я серьезно, — он клянется — слегка раздувает ноздри и резко возвращает к ней свое внимание; голос твердеет по мере того, как он договаривает свое обещание: — Он больше никогда не сможет зарабатывать своим лицом. Его сестра опускает голову. — Полегче с насилием, — она цокает, кивает. Ее взгляд — какой-то сдержанный — сползает на растения в углу. — Он придет, — тихо и уверенно. Он не знает, откуда в ней такая уверенность — Джин всегда вселяет в нее эту уверенность: она всегда верит в него, и в конце концов он всегда приходит. У Чонгука отвисает челюсть. Он мнется, смотрит в сторону. Изучает белые стены с зелеными картинами — этих картинок так много, и все такие зеленые. Языком стирает с губ угрозу и проговаривает мягче: — А вот Тэхен — уже. Она оживляется. — Что? — Он в гости заходил, — объясняет Чонгук. — Дважды, — барабанит пальцами по своему бедру. — Один раз пригласил меня к себе. Ни одной картинки без зеленого на ней. — Ну, это… — она осекается. Растерянно моргает — может быть, пытается прочитать на его лице ответ, но он не может дать его даже самому себе. Он с трудом понимает, чего Тэхен на самом деле хочет от него. — Может, он хочет попробовать. — Нет, — Чонгук мотает головой, наконец-то снова фокусирует взгляд на ней — ему удается задержать его лишь на секунду, а потом тот сползает на ее дергающуюся икру. — Он хочет попрощаться, — снимает с фаланги кольцо, рассеянно крутит между кончиками пальцев, все так же держа их на бедре. — Намджун попросил его поехать с ним в Японию, — моргает раз, а потом часто-часто. — Он собирается бросить меня. Меня, говорит он — будто они есть друг у друга, чтобы бросать, когда на деле они — ничто, просто ноль. Говорить об этом тяжело — тяжелее, чем было пару дней назад, когда его надежда была полностью вытеснена из головы. Потом Тэхен постучал в его дверь, взял назад его одежду, как Чонгук и попросил. А потом заснул на нем и пригласил к себе домой, познакомил с младшим братом и позволил разделить с ними ужин. В его глазах — горечь, голос звучит натянуто. Слова рвутся из глотки, едва он снова поднимает взгляд. — Кло, я не хочу, чтобы он уезжал, — он не надевает кольцо обратно на палец — накрывает его ладонью и упирает кулак в бедро. — Я хочу, чтобы он остался, — признается. И зачем-то спрашивает: — Как мне заставить его остаться? Ее губы размыкаются, остаются в таком безвольном положении. Ей нечего на это сказать — он и сам это знает, — но она все равно пытается: — Ты можешь с ним поговорить, — она пожимает плечами — так же безнадежно, как звучат ее слова; все без толку. — И что я ему скажу? — его собственные плечи поднимаются и опускаются. Он откидывается на спинку стула, надевает кольцо обратно на палец — туда, где ему положено быть. — «Останься со мной, чтобы я иногда мог видеться с тобой за спиной моего папаши? За спиной почти у всех?» Он качает головой самому себе, опускает взгляд в пол, косится на обувь. Он сегодня одет повседневно — если не считать кроссовок Versace Chain Reaction; он и правда может позволить купить себе все, на чем есть ценник. — Я не могу, — он проглатывает ком, который встает в горле. — Я не могу просить его об этом — мне нечего ему предложить. Ее икра замирает. Ноги расплетаются, и он чувствует, как она наклоняется, подается ближе. — Ну, а чего ты от него хочешь? С секунду он молчит. В следующую отвечает: — Его. Сестра растерянно моргает. — Что? — Его, — повторяет, взгляд мечется к ней. — Всего его. Каждую его частичку. Чонгук знает, что это его недостаток — поглощать без остатка то, что он хочет; ему нужно все или ничего. Он знает, но это никак не меняет того, кто он есть — только разжигает в нем идею пытаться глушить это и контролировать, а не давать волю своей первобытной природе, как он обычно делает. Кло Ын открывает рот — может, чтобы укорить его, он не может знать наверняка. Раздается стук, и у кого-то снаружи не хватает порядочности подождать — он приоткрывает дверь и просовывает голову. — У вас еще один посетитель, — сообщает этот кто-то, сглатывая, когда на него свирепо устремляются две пары чоновских глаз. — Кто? — уточняет Кло. — Ким Намджун.

***

На экране чонгукова телефона отражается всякое нескончаемое дерьмо — он просматривает его через стекла солнцезащитных очков, которые Джулия купила ему в Париже. Переступает с ноги на ногу, удобнее приваливаясь спиной к боку своего внедорожника, припаркованного — что лишь слегка незаконно — прямо перед дверью центра. Услышав, как эта самая дверь открывается и закрывается, блокирует телефон и сует в карман. — Тебе надо быть осторожнее с тем, куда ходишь, — замечает, выпрямляясь и окидывая взглядом старшего брата Тэхена из-под темных стекол очков. Намджун останавливается прямо перед входом, ни на шаг дальше. — Я хотел ее увидеть. Чонгук роняет голову. Молчит на секунду дольше, чем изначально хотел. Отводит взгляд, похлопывает ладонью по своей машине. — Подбросить тебя до дома? Второй складывает руки на груди — любопытные глаза устремляются на Чонгука в попытке просканировать, но изучать там нечего. Намджун прощупывает почву. — Тэхена там нет, — замечает. Чонгук кивает. Он знает. Сегодня — четверг, вторая половина дня. — Ага, он на работе, — сует руку в карман и выуживает ключи от машины. — Подбросить тебя? — повторяет. Намджун медленно спускается по трем ступенькам, все еще сканируя Чонгука с ног до головы. Чонгука почти бесит то, насколько Намджун с ним опаслив. Тот вздергивает брови — чуть ли не вызов бросает. — Ты планируешь разбиться? Чонгук фыркает, закатывает глаза под очками, двигается и садится на сиденье своего авто. — Стал бы я разбивать свою тачку, чтобы избавиться от тебя. — Он кивает на салон. — Садись давай. Ким Намджун, конечно, едва успевает пристегнуть ремень, как смело выдает — хотел бы Чонгук удивиться: — Знаешь, — начинает, пока Чонгук трогается с места и выруливает на дорогу, не сводя глаз с улицы — и теперь Намджун видит его глаза сбоку под стеклами очков. — Из всех людей, которых, как я думал, мне придется пожалеть, когда вам с Джулией приспичит поиграть в брачные игры, я бы ни за что не подумал, что это будет мой младший брат. Пожалеть, говорит он, и у Чонгука возникает моментальное желание огрызнуться, унизить, сказать ему, что люди вокруг него — те, кому приходится бояться Кая просто по определению. Пусть лучше их пожалеет — да и сам Намджун только наркоту толкать горазд. Чонгук прикусывает язык. То, что он сделал с Тэхеном, вполне достойно сожаления. — Поверь мне, — отзывается, — я тоже этого никак не ожидал. — Кто бы мог подумать, что вслух это будет звучать как шутка? Чон Чонгук и Ким Тэхен. Он качает головой. — Никогда этого не хотел. Жизнь была бы куда проще, если бы я мог просто любить Джулию. Он чувствует взгляд Намджуна на своем лице, но ему приходится следить за дорогой. — Ага, — Намджун кивает, и в его тоне сквозит что-то мягкое и горькое. — Я тоже решил, что ты бы хотел этого. Чонгук стискивает челюсть. Взглядом скользит по потоку машин впереди — их так много в это время дня, — искоса и мимолетно стреляет им в Намджуна. — Не совсем, — бормочет, будто делясь чем-то сокровенным. Тот приподнимает брови. — В плане? Чонгук делает паузу. Он думает. Но потом качает головой. — Я не хочу так, — признается, вжимая ногу в педаль тормоза и останавливаясь на красный свет. Теперь его глаза свободны, но они не отрываются от дороги. Он снимает очки, кладет их под подлокотник. — Изначально я думал — вот бы вообще никогда не желать твоего брата, — но теперь я не хочу его не хотеть. Я не хочу стирать впечатления от него. — Он замолкает, одной рукой дергает ремень безопасности, чуть ослабляя — ему кажется, что тот слишком сильно давит на него, врезается в грудь. — У меня никогда такого раньше не было, — тяжело вздыхает. Загорается зеленый. Они едут. Намджун все так же осторожничает: — А что, если бы у тебя могло быть это с Джулией? Лицо Чонгука кривится — впрочем, он не знает, видит ли это Намджун. Это уже инстинкт — нахмурить брови и сморщить нос. — Нет, — он качает головой. Этот вопрос почти задевает его, ударяет обухом по голове. — Нет, это не то, что может быть с кем угодно. Это… — он мнется, высовывает язык, смачивая ими губы — проглатывает сухость в горле и выпаливает то, что думает: — Дело в нем. С ним все иначе. Он скорее чувствует, как Намджун кивает, чем видит. Тот выжидает секунду, а потом подмечает: — Да, мой братец правда классный. Чонгук поглядывает на него, слегка вздернув бровь, и моргает — он в заметном замешательстве. Он не понимает, почему Ким Намджун не проклинает его, как это делала его сестра. — Угу, — снова отворачивается к дороге. Цокает, опускает голову. — Хотя не буду врать — думаю, в некоторых аспектах я могу оценить его лучше, чем ты. Следующий вздох Намджуна настолько резкий, что почти комично. Он предупреждающе вскидывает ладонь в воздух перед собой: — Даже не начинай, — в голосе столько же драматизма, сколько и в жестах. — Я не желаю снова это слышать. Брови Чонгука снова взлетают вверх. Уголки губ дергаются. — Снова? Рука Намджуна падает на кожаный подлокотник с громким, почти болезненным шлепком. Он поворачивает к Чонгуку голову, ноздри чуть раздуваются, глаза шире, чем им полагается быть. — Думаешь, он упустил бы возможность рассказать мне, что ты имел его на моей кровати? Чонгук искренне сомневается, что когда-то в своей жизни смеялся в присутствии Ким Намджуна. Но смешок сам рвется из его груди, когда до него доходит, почему Намджун отреагировал так горестно. — Ох, — Чонгук прикусывает нижнюю губу, пытаясь подавить и приручить эту улыбку — та так и норовит растянуться, разрастись на его лице из-за воспоминаний об этом и из-за того факта, что Тэхен об этом говорил, а он просто не может позволить себе из-за этого улыбнуться. — Веселое было времечко. — Не заставляй меня звонить Джи, чтобы она тебе врезала, — Намджун предупреждает. Чонгук качает головой. — Да я не о сексе с ним, — объясняет, поворачиваясь к нему, но ничего не может с собой поделать — добавляет: — Хотя и это было очень весело. А это в самом деле было так — необычайно; Тэхен так хорошо принимал его — со смазкой и на четвереньках. — Чонгук… — уже начинает Намджун, но второй вздыхает. — Остынь, — Чонгук отмахивается, встряхивает головой — он не то хотел сказать. — Весь день веселым вышел, — жмет плечами, полностью сосредотачиваясь на улице перед ними, кусает мякоть нижней губы. Он ощущает жуткую застенчивость, говоря об этом так — как блядский подросток. А из-за Тэхена он и правда чувствует себя подростком: возбужденным, глупым, растерянным и напуганным. Он снова пожимает плечами, отметая все это. — Думаю, именно тогда мне пришлось признаться самому себе, что это был не просто секс, типа… — рука отпускает руль, зачем-то машет в воздухе. — Я и раньше это знал, но в тот день он не оставил мне выбора. Намджун оказывает ему любезность, давая разобраться с этим признанием в тишине — но, возможно, это к худшему, потому что Чонгук начинает думать. Он думает о том, что пришел к Тэхену, не ожидая секса, о том, что по какой-то причине не почувствовал дискомфорта, когда рассказывал о панических атаках Кло, о том, что ему вдруг стало любопытно узнать о стирке белья, и о том, что у него не было позыва уйти сразу после того, как он Тэхена трахнул. В сознание незаметно прокрадываются и другие слова — спасибо, что разработал меня для него; стоит ему вспомнить, как грудь простреливает ревность. — Ты знаешь, что он умеет быть чертовски нахальным — твой брат? — Чонгук бросает взгляд на Намджуна, смаргивает и тут же отворачивается. В тот самый день все в жизни Чонгука пошло по пизде. Намджун фыркает. — О да, — посмеивается, голова слегка покачивается взад-вперед, — поверь мне, я знаю. Взгляд Чонгука снова устремляется на него. Он кивает — губы робко кривятся, а потом вытягиваются в жесткую линию. Пальцы барабанят по рулю, он без особой на то нужды изучает дорожное движение, наклоняясь вперед и вглядываясь в пустую улицу — просто чтобы двигаться в комичной попытке скрыть свою нерешительность. — А он… — начинает, — эм… — не может поверить, что спрашивает об этом Ким Намджуна, — …он говорил с тобой о другом парне? — наконец-то выталкивает из себя — быстро, без запинки. Чувствует на себе взгляд Намджуна, но по-прежнему отказывается отвечать ему тем же. — Нет, — слышит, и его грудь, полную нежелания говорить, опустошает облегченный вздох. — Не припомню, чтобы говорил. Ладонь Чонгука крепче стискивает руль, регулируя его движение, пальцы окольцовывают и сжимают рукоять. — Есть такой персонаж — Богом, — он смыкает зубы, мышцы челюсти напрягаются в углах, где переходят в шею. — Он целовал его пару раз — не знаю, сколько именно, — ему приходится физически проглотить горьковатую желчь, которой наполняется рот, когда он говорит об этом. Намджун вскидывает голову, брови удивленно ползут к линии волос. — Ты ревнуешь? — в его голосе слышится почти что смех, и рука Чонгука сильнее стискивает руль. Чонгук с трудом сдерживается, чтобы не фыркнуть. Веки тяжело опускаются и поднимаются, глаза закатываются под них — не демонстративно, а просто на автомате. — Конечно, я ревную, — язык скользит по коже щеки, тут же исчезает обратно во рту. — Он целовал его, — повторяет — не для того, чтобы сообщить об этом Намджуну, а потому, что слова сами вылетают из его рта, пустые, но такие наполненные. — И… — размыкает губы, языком упираясь в нёбо, а потом захлопывает рот и сглатывает. — Он может больше в этом преуспеть, чем я. Он чувствует, как Намджун отворачивает голову, обращает взгляд на улицу. — Это правда, — соглашается, как-то странно склоняя голову вбок. Чонгук чисто по привычке свирепо на него зыркает. Проходит совсем немного времени, прежде чем он переключает внимание на дорогу впереди. — Они вместе работают, — продолжает. — Видятся друг с другом. Им приходится. Тэхен видится с ним каждый рабочий день, проводит с ним время, и, вероятно, с каждой минутой все больше и больше убеждается в том простом факте, что Богом обращался бы с ним лучше. Намджун наблюдает за ним. Чонгук это знает — чувствует. Старший молча, мягко изучает его профиль. Размыкает рот и качает головой. Его голос так же мягок, как его взгляд, и он звучит очень похоже на признание: — Он не говорил со мной о нем. Чонгуковы костяшки белеют. — Пока. — За все время он упоминал лишь тебя, Чонгук, — настаивает Намджун в ответ на эту затянувшуюся вспышку ревности — эту горечь, которая пропитывает слова Чонгука чем-то примитивно, по-животному собственническим, что затуманивает его суждения и обостряет агрессию. Голос Намджуна становится тверже, произносит очень искренне: — Он сказал, ты разбил ему сердце. Это очень короткое предложение, но ему удается заглушить любую мелочную ревность, которая грозится завладеть чонгуковым языком — та тонет под напором страшной, ледяной вины. Он — Тэхен — сказал Чонгуку то же самое — он это крикнул, провизжал так, что у Чонгука кровь застыла в жилах: зачем тогда было вырывать мое сердце, зачем ты это сделал? — Как бы там ни было, — чонгукова грудная клетка расширяется и опадает; под ребрами — ощутимая, почти физическая тяжесть. — Понимаешь, я правда думал, что оказываю нам обоим услугу, спасая нас друг от друга, — он говорит со всей честностью, на которую только способен. С Намджуном говорить куда легче, чем с Тэхеном. Чонгук может думать о том, что происходит вокруг, ему не нужно разбираться с чужой болью, он не чувствует ноющего, едва сдерживаемого желания протянуть руку и прикоснуться. Он упирает взгляд в дорогу и продолжает — пусть глупо, но откровенно: — Что срываю пластырь ради нас обоих, — его плечи слегка поникают. Он съеживается на своем сиденье. — Я никогда не задумывался, сможет ли он простить меня после, потому что не думал, что ему придется — не думал, что захочу его об этом попросить. Я думал, все это кончится и останется просто тупой летней выходкой. Намджун фыркает, бросает на него тусклый взгляд. — Ты хотел выставить моего брата тупой выходкой? — он произносит это так, будто это оскорбление, а пытаться свести Тэхена к такому оскорбление и есть. Но ведь он — Чон Чонгук. Его взгляд в сторону Намджуна — мимолетный и красноречивый. — Ты знаешь меня, — возвращая глаза обратно на дорогу. — Не притворяйся, что удивлен. Намджун тоже смотрит вперед. — Не уверен, что знаю тебя, — признается. — Ты как будто какой-то другой. Чонгук испускает долгий, вымученный вздох. Отворачивается в сторону, к окну машины с тонированными стеклами. Смотрит в никуда, высовывает язык и облизывает губы, ногой слегка давит на тормоз. — Моя сестра в больнице, Ким, — голос тихий, но наполненный — не шепот, но едва слышен. — Я потерял Тэхена. Причинил боль Джулии. — Он мотает головой, поднимает руку и с силой тянет за пряди. Вплетает в них пальцы и недоуменно осекается — до него вдруг опять доходит, что он сидит в машине на светофоре рядом с Кимом на пассажирском сиденье. — Кло в гребаной больнице. Намджун поворачивает к нему голову, пару раз моргает, а потом тоже качает головой и с ощутимым усилием облизывает уголок рта. Ему требуется финальный вздох, чтобы заговорить, но теперь он тоже смотрит в окно машины. — Не знаю, потерял ли ты Тэхена. Чонгуку мысленно хочется расхохотаться. Его сердце, однако, на долю секунды трепещет в груди иначе. Он изо всех сил старается заглушить в себе горечь — пытается говорить только с нейтральной вежливостью, которую, по его мнению, Намджун от него заслуживает. — Ты увезешь его, да? — Он сказал тебе? — в голосе Намджуна слышна нотка удивления. — Он пока не согласился. Да, Тэхен сказал Чонгуку то же самое. Что пока не решил, но это не имеет никакого отношения — абсолютно — к тому, потерял ли он Тэхена; просто неважно, где Тэхен находится территориально. Чонгук жмет на газ. — Он никогда бы не смог быть со мной прежним, — он качает головой. — Даже если он останется, даже если каким-то чудом снова к себе подпустит, даже если продолжит говорить со мной после того, как Кло выпишут, — перечисляет все эти «если», их так много, — сделанного не воротишь. Он это не забудет… — Чонгук осекается — набирает скорость, но плотный трафик едва это позволяет, и он снова вынужден остановиться. — И я не забуду. Намджун жмет плечами, рубит правду-матку: — Что ж, я чертовски рад, что ничего уже не будет как прежде, — поворачивается к Чонгуку ровно в тот момент, когда тот стреляет в него почти свирепым взглядом. — Я слышал, ты дерьмово с ним обращался. Одного этого предложения хватает, чтобы гнев усилился в десять раз — но теперь он направлен не на Намджуна, вовсе нет. Чонгук скрежещет зубами, снова поворачивает голову к дороге впереди. — Да, — слова встают поперек горла, — ты все верно слышал. Он не знает, в какой момент они доезжают до резиденции Кимов, как он столь красноречиво ее нарёк, но ему больше не кажется странным останавливаться перед этой никчемной входной дверью. Намджун отстегивает ремень безопасности и говорит поверх щелчка: — Спасибо, что позволил ее навестить. — Она хотела тебя увидеть, — отвечает максимально честно. — Я-то пытаюсь уважать желания своей сестры, сам знаешь. Глаза Намджуна вспыхивают, но в них ничего не отражается. — Не будь мелочным. Его рука ложится на дверцу, пальцы обхватывают ручку и тянут. — Намджун, — Чонгук окликает — это как будто вне его контроля, — но когда Намджун останавливается, поворачивает голову и выжидающе смотрит, он удивляется самому себе. Качает головой и бормочет обещание — негромкое, но твердое, правдивое: — Если он останется, я не стану обращаться с ним дерьмово. Глаза Намджуна мечутся между его, губы сжимаются в тонкую линию. — Этого я и боюсь. Чонгук смаргивает — раз, другой, — хмурит брови, от чего на лбу возникает складка. — Чего? Намджун вздыхает и дергает за ручку, распахивая дверцу. Теперь его глаз не увидеть — он отводит взгляд от Чонгука, смотрит на свой дом, куда через пару часов вернется его брат. — Он только сильнее к тебе прикипит — но, если он будет с тобой, то всегда будет тайной, разве нет? — он бросает на Чонгука последний взгляд, постукивает ладонью по эксклюзивному кожаному подлокотнику между ними. — Спасибо, что подвез, Чонгук, — склоняет голову. — Классная тачка. Наверное, дорого стоит. У него есть шанс ответить, но он не знает, что сказать. Он уезжает.

***

Прошло довольно много времени с тех пор, как Тэхен видел его в Руже — и в первую секунду, когда он, работая за стойкой в свою утреннюю смену и боковым зрением завидев приближение посетителя, поднимает голову, ему приходится дважды взглянуть, чтобы убедиться, что ему не мерещится. — Чонгук, — говорит — пусто, без тени удивления, — когда второй останавливается прямо перед стойкой, будто он — просто очередной гость, подошедший сделать заказ. Тэхен знает, что его глаза широко распахнуты, а губы образуют круглую форму. Он знает, что перед чужим появлением как-то использовал ручку — стучал ей по блокноту — но, хоть убей, не может вспомнить, что именно хотел записать. — Привет, — Чонгук приветствует легким кивком. — Двойной эспрессо с собой, — делает заказ. На вид такой же важный, как и всегда — в идеально отутюженной рубашке и классических брюках; Чонгук в обычной толстовке исчез. Часы на его запястье ослепительно сверкают, даже ремешок портфеля перекинут через плечо. Тэхен моргает. Крутит ручку в пальцах — выражая свое замешательство тем, что размахивает теперь бесполезным в руках блокнотом. — Ты пришел за кофе? — уточняет, вскидывая брови. — Да, — Чонгук подходит ближе. Упирает локти в стойку, сплетает руки и несмело постукивает пальцами по бицепсам. — И еще… — прочищает горло, поднимает руку и нервно чешет указательным пальцем за ухом, — ты не позвонил, — мягко заканчивает, снова роняя ладонь на предплечье. Тэхен кивает, расслабляется в лице. — Да, не позвонил, — подтверждает — откладывает ручку и блокнот на стойку, чтобы включить кофемашину. Сегодня ей почти не пользовались, снова нужно разогреть. — Ты не хотел меня видеть? — уточняет Чонгук как-то робко — взглядом следует за Тэхеном, когда тот отходит, чтобы приготовить ему кофе, который в данный момент — прекрасный предлог Тэхена увидеть. Тэхен упорно смотрит на кофемашину, пока с ней работает, но чужой тон привлекает его внимание. Он поглядывает на Чонгука краем глаза, слегка опустив голову — ему приходится следить за движениями пальцев. Его веки подрагивают, взгляд возвращается к кофейным зернам и кипятку. Прямо в этот самый момент, когда Чонгук смотрит на него, Тэхен, горя стремлением ответить ему тем же — изучить каждую его черту, — признается в том, что чувствует: — Меня смущает тебя видеть. Чонгук отвечает не сразу. Он вообще на это ничего не отвечает — коротко вздыхает, слышит шорох собственной рубашки от своих движений. Отрывает локти от стойки и щелкает застежкой портфеля, открывая его. — Я хотел тебе кое-что подарить, — попутно бормочет. Взгляд Тэхена возвращается к нему в тот момент, когда он слышит, как по стойке скользит некий предмет, а Чонгук протягивает к нему руку. Он ждет, пока автомат наполнит стаканчик на вынос, после чего ставит его перед Чонгуком, берет предмет и подносит к лицу. — Это? — Тэхен вскидывает брови. Это игра для консоли, которую он сам не узнает — ценник в уголке неуклюже, но все же кое-как соскоблен. Чонгук кивает. — Вуджин упоминал о ней на днях, — будто этого объяснения достаточно, будто Вуджину достаточно упомянуть о чем-то, чтобы это заполучить. Почему Чонгуку вообще есть дело до того, что говорит младший Ким? Сердце Тэхена в груди как-то странно колотится. Он рассматривает заднюю панель игрушки, потом кладет обратно на стойку и пододвигает обратно к Чонгуку. — Чонгук, — смотрит в его глаза своими — строгими, широко распахнутыми, — я ничего больше не собираюсь у тебя брать. — Он качает головой, взгляд опять сползает к незатейливому предмету между ними — потому что вид Чонгука сбивает Тэхена с толку. Чонгук накрывает пальцами его ладонь, останавливая, и Тэхен резко вскидывает взгляд, испуганный этим простым прикосновением. — Это и не для тебя, — Чонгук склоняет голову — теперь, когда он наконец-то перехватывает тэхенов взгляд, пусть и на секунду, глаза мечутся между его. — Это для твоего младшего брата, — тихо добавляет, указывая подбородком на игру. — Так что заткнись и возьми. Тэхен, толком это не обдумывая, через секунду ворчит: — Ладно. — Он высвобождает руку из-под чонгуковой, увлекая за собой игру — прикасаться еще хуже, чем видеть. Убирает коробку под стойку и отодвигается. Пока он приготовил лишь один эспрессо, а Чонгук заказал двойной — хотя Тэхен сильно сомневается, что того это волнует. Несколько секунд проходят в тишине. Приглушенная речь остальных посетителей создает невнятный гул. Слух Тэхена как будто обострился и фокусируется только на малейших звуках, которые исходят от Чонгука. — Я мог бы показать ему, как играть, — тот негромко предлагает. Тэхен не сводит глаз с кофе. Так несправедливо, что его наполняет некое абсолютное тепло. Он мотает головой. — Он вполне неплохо разбирается в таких вещах сам, — отвергает предложение. Его глаза не могут устоять — устремляются на Чонгука ровно в тот момент, как тот втягивает губы в рот и опускает взгляд на стойку. Чонгук кивает, ожесточенно втирая пальцы в ладонь и сжимая ее в свободный кулак. Тэхен не планировал сообщать ему маленькую правду, но она проскальзывает между его губ без разрешения в тот момент, когда он видит чужое лицо: — Он спрашивал меня о тебе. Взгляд Чонгука вскидывается вверх, зрачки устремляются к его. Пальцы теперь неподвижны. — Правда? — Угу, — Тэхен кивает, уголки его губ слегка дергаются, потому что в данный момент его младший брат и правда думает, что Чон Чонгук крутой. — У тебя появился фанат. — Первый в твоем доме, — Чонгук бурчит себе под нос. — Все остальные явно считают меня уебаном. — Чонгук, — Тэхен поднимает на него глаза. Это самое медленное приготовление кофе всю историю Ружа. — Джиу ненавидит тебя, потому что ты причинил мне боль, и потому что ты использовал ее, чтобы причинить мне боль, и потому что твоя фамилия — Чон, — он перечисляет, прежде чем вернуть свое внимание к тому, на чем оно должно быть — к кофе. — Ты все красные флажки собрал. Поднос ударяется о стойку куда громче, чем необходимо. Когда Тэхен снова поднимает взгляд, то сталкивается с Богомом, стоящим напротив. — Я думал, ты с ним покончил, — Богом говорит непосредственно Тэхену, чуть кивая головой в сторону стоящего рядом Чонгука, хотя никоим образом к нему не обращаясь. А вот Чонгук, конечно, обращается к нему — причем весьма красноречиво и с нескрываемым раздражением. — Не то чтобы это твое ебаное дело, — он так легко впадает в состояние заносчивой неприязни — стискивает зубы, цедя по слогам, наклоняет тело к официанту, — но я просто покупал кофе. Богом поворачивается к нему, вертит головой и фыркает. — Надо же, как удачно, — он почти выплевывает это слово, — именно тогда, когда за стойкой работает Тэхен. Чонгук качает головой — раз, второй, много-много раз, проводит пальцами по аккуратно уложенным волосам. — Боже, блядь, правый, — рычит, упирает взгляд в Тэхена. — Тебе нормально, что все относятся к тебе как к сраному ребенку? — его голос достаточно громкий, чтобы обратить на себя внимание, но он не замолкает — поворачивается к Богому, и в самой манере его речи сквозит неподдельная агрессия: — У него есть рот… — Да, — отзывается Тэхен с нажимом, и две пары глаз приковываются к нему. — Так и есть, — он выдерживает взгляд Чонгука, наклоняет голову. — Ясно вам? У меня есть рот. Я могу говорить за себя сам, — намеренная пауза; он ждет, когда Чонгук сменит гнев на милость, когда смутная угроза в его поведении исчезнет, и, пусть это занимает пару секунд, но веки Чонгука смыкаются, будто ему физически тяжело себя остановить, и он снова поворачивается всем телом к стойке, полностью изолируясь от Богома. Тэхен переводит взгляд на второго парня. — Я просто готовлю ему кофе. Богому нужно больше времени, чтобы остынуть. Спустя время он уступает, кивает. — Тогда ладно, — убирает со стойки поднос. — У нас сегодня вечером все в силе? Смешок, слетающий с губ Чонгука, отрывистый и пронизывающе ледяной. Пальцы барабанят по стойке, быстро и карающе. Взгляд Тэхена осторожно скользит по нему — видит, как тот отводит глаза и смотрит в никуда. Язык сердито тычется в слизистую щеки, а колено, приподнятое на подножке, дрыгает, приводя в движение все тело. — Да, — Тэхен медленно проговаривает, и Богом улыбается. Он уходит довольный, а Тэхен не хотел давать ему повод — только не такой. Едва он оказывается вне пределов слышимости, как глаза Чонгука удушающе впиваются в Тэхена. — Сегодня вечером? В силе? — переспрашивает с нажимом; каждый слог льется из его рта чистым ядом. Тэхен качает головой. — Это не… — пытается. Но Чонгук выпрямляется, руки отрываются от стойки. — Ты мне мозги пудришь, — обвиняет, прерывая его — коротко и четко. Тэхен даже дар речи теряет — так резко закрывает рот, что зубы клацают друг о друга. — Что? — хмурится. — Нет, это не так! — решительно возражает; глаза растерянно округляются в ответ на это заявление, но в них — стальной блеск. — Да ну? — Чонгук язвительно склоняет голову набок. Рот вытягивается в трубочку на последнем слове, выражение лица почти сучье. Он хватается за край стойки, стискивает пальцами, а потом зло выпаливает: — Оставь меня, Чонгук, коснись меня, Чонгук! Если я уеду, ты тоже уедешь! Я уеду в блядскую Японию! — Пальцы сильнее вдавливаются в непробиваемый материал, белея от напряжения, и глаза Тэхена беспомощно к ним притягиваются. Он не может смотреть Чонгуку в глаза. Он думает о том, не пытается ли Чонгук вложить всю свою жестокость в этот захват, чтобы не обрушить ее на самого Тэхена. — Звучит чертовски знакомо, а? — его голос жесткий, он повисает между ними, царапает уши сухим песком, и Тэхен ничего не отвечает. Чонгук наклоняет корпус, опускает голову, пытаясь отыскать тэхенов взгляд, но тот отказывается смотреть. Он шипит: — И теперь ты встречаешься с этим? Тэхен судорожно вздыхает, тут же смотрит прочь. — Ты правда хочешь обсудить это сейчас? — И с нажимом: — Здесь? — оглядывает Руж. Кругом люди. — Нет, — Чонгук мотает головой, чуть разжимает пальцы, — но я хочу, чтобы ты признался в этом самому себе, потому что, когда я так поступал с тобой, я хотя бы это признавал! Теперь Тэхен скалится. — Думаешь, это сравнимо? — он свирепо косится, обеими ладонями вцепляясь в стойку, вытягивая прямые руки в локтях. Он не удивится, если такими темпами отдаст Чонгуку холодный кофе. Но где-то в глубине сознания, куда Тэхен сейчас не хочет углубляться, он полагает, что место для сравнения и правда есть. Чонгук изводил его в самом начале, это было просто гадко — чуть ли не жестоко, — но, по крайней мере, не систематически. Метания Тэхена туда-сюда происходят в тот момент, когда они оба наиболее уязвимы. Чонгук играл на самолюбии и их фамилиях, а Тэхен играет на эмоциях. Но Тэхен делает это не специально — вот и вся разница. Он попросту не имеет понятия, что он, блядь, творит. — Не то чтобы я должен тебе что-то объяснять, — проговаривает медленно и четко, стараясь больше не уклоняться от упрямого взгляда Чонгука, — но я пойду с ним и с Чимином, и он это ляпнул просто назло! — он говорит ему чистую правду, встряхивает головой. — Он меня не интересует. Взгляд Чонгука тяжел, как и всегда. Тэхен вряд ли когда-то полностью привыкнет к эффекту, который оказывают на него эти глаза. Но он вполне может привыкнуть с ним справляться. — Ты ведь сам это чувствуешь, да? — Чонгук выпячивает подбородок, бросая ему вызов, нахально скрещивает руки на груди. Тэхен смаргивает. — Чувствую что? Ответ выходит простым, и все же таким мучительно медленным: — Ты чувствуешь, что должен мне объяснение. Он снова моргает, откидывает голову. Блять — вот его самая первая и красноречивая мысль. Блять — потому что это правда. Блять — потому что ему было некомфортно в присутствии Чонгука говорить «да» другому парню, это ощущалось неуместным. Блять — потому что после того, как Богом отошел, его невольным побуждением было заверить Чонгука, что все совсем не так. Блять — потому что чонгукову ревность было легче всего спровоцировать, когда у них это только началось, это было лишь свидетельством их взаимного влечения, но он не хочет заставлять Чонгука ревновать. Блять — потому что Тэхен все еще чувствует непонятную, нелогичную преданность этому парню, как будто они чем-то друг другу обязаны, хотя сам то и дело твердит, что между ними все кончено. Тэхен отводит глаза. Обхватывает пальцами картонный стаканчик, закрывает крышкой и ставит на стойку, предназначенную только для оплаты. — Твой кофе, — говорит. Чонгук смотрит на него слишком долго, чтобы это не было намеренным. Он коротко вздыхает, засовывает руку в карман и достает бумажник. Выуживает купюры, поднимает взгляд. Протягивает руку, и Тэхен делает то же самое, но как раз перед тем, как ему удается сомкнуть пальцы на деньгах, те исчезают. — Вы пойдете в Озон? — Чонгук интересуется. Тэхен вглядывается в его глаза, стискивает зубы. — Да, — честно отвечает. Чонгук невозмутимо вкладывает деньги ему в руку. — Тогда увидимся там. — Чонгук, — Тэхен пытается что-то сказать, пока второй просто берет остывающий кофе. — Ты не станешь напиваться один на один с этим бесячим, вечно неудовлетворенным говнюком, — невозмутимо объявляет, поднимая стакан и тут же поднося к губам. Он уходит, а Тэхен прирастает к стойке. — Чонгук, — Тэхен упорствует сильнее, но Чонгук лишь салютует ему стаканчиком. — Вуджину от меня привет, — он бросает эту последнюю реплику в пространство между ними, а потом отходит слишком далеко, чтобы Тэхен смог ответить, и чтобы при этом его не слышали другие посетители. Тэхен, не способный возразить, вынужден смотреть, как он уходит.

***

Нога Чонгука не ступала в Озон с момента его и Кло дня рождения. И когда он устало обхватывает пальцами стакан виски, который кто-то без лишних слов ему налил, он вспоминает, почему. Не пить и не нюхать тяжело. Не пить и не нюхать в Озоне — на грани, блядь, невозможного. Он видел Тэхена, а Тэхен видел его, и, если бы не чонгукова сосредоточенность на том, какое расстояние отделяет его от Богома, он бы, возможно, уже заливал в себя что-то покрепче. «Я пойду с ним и Чимином», сказал Тэхен — только вот Чимин работает, и, хотя он — без рубашки, с глиттером по всему подтянутому телу, — правда подходил, чтобы шлепнуть Тэхена прямо по заднице, большую часть времени он либо танцует, либо флиртует с клиентами. Из-за чего Тэхен и Богом, в свою очередь, остаются наедине. Старший сует Тэхену в руку напиток, и когда тот допивает — сует второй. Тэхен пьет второй медленно — очень медленно, — и почти с каждым крошечным глотком он смотрит на Чонгука. Чонгук пьет, когда кто-то за столом поднимает тост. Он пьет каждый раз, как Богом пытается дотронуться до Тэхена, и тот ему позволяет. Они танцуют, но в этом нет ничего откровенного. Двигаются не вплотную, и сегодня пятница, так что явно не тот вечер, когда двое парней могут себе такое позволить. Сегодня здесь толпы. Юнги и Хосок тоже здесь — Юнги нетипично агрессивен в своих подкатах к женщинам: в данный момент он в их VIP-комнате залез под юбку одной из них и языком пытается достать ей до глотки. Хосок, наоборот, нетипично притихший. На его плече лежит девушка, но он к ней не прикасается. В основном он пьет. Чонгуку нравится сидеть у выхода VIP-комнаты — всегда нравилось. Ему определенно не нравится, когда рядом ехидно устраивается девица, не спрашивая разрешения — под его вытянутой рукой, закинутой на спинку кресла. Он ее узнает. Одна из любимых ручных зверюшек Джулии, которую она таскает с собой на ночные прогулки и вечеринки для компании, когда Чонгук слишком много тусуется с парнями. Он не может точно назвать ее имя — колеблется между двумя, но не прилагает особых усилий, просто смотрит на нее с секунду, а потом пытается заглянуть через нее. Он не может найти Тэхена. — Я слышала, ты с Джулией порвал, — она наклоняется к нему, перекрикивая музыку. Он не может найти ни Тэхена, ни Богома. — Ага, — отзывается, обшаривая взглядом клуб. Чувствует, как она придвигается ближе. — Хочешь попробовать что-то новенькое? — Нет, — и теперь в самом деле пытается вспомнить ее — лишь для того, чтобы сказать Джулии, что ее подружка накинулась на него, и глазом не моргнув. Он пытается заглянуть ей за голову, но она двигается вместе с ним, и он стискивает зубы. — Ты загораживаешь мне обзор. У нее хватает наглости фыркнуть. — Вот засранец, — но даже не убирает свою руку с прохода, из которого он ранее так удобно за Тэхеном наблюдал. Он поворачивает голову, и — вот они. Прямо под подиумом, на котором танцует Чимин. Он находит Тэхена. — Ох, как же ты сейчас задела мои чувства, — он вяло тянет, инстинктивно поднося стакан к губам. Он не хочет пить. Обжигающий вкус виски в горле так знаком и горяч — он дарит облегчение. Ему не следовало пить. Девушка закатывает глаза. Он на мгновение бросает на нее взгляд, быстро мажет им в поиске какой-либо отличительной черты, чтобы потом как можно точнее описать ее Джулии. Он прекрасно понимает, что Мажорвилль — чуть ли не змеиное гнездо, знает, что у самой Джулии язык расщеплен надвое, но он не может допустить, чтобы кто-то так нагло действовал за ее спиной. — И чему же я мешаю? — спрашивает она. Он жмет плечами. — Это тайна, — не сводя глаз с Тэхена. — Знаешь, — девушка склоняет голову вбок, и он по первой нотке может сказать, что она вот-вот покажет рожки, — я думала, Джулия — единственная, кто способен выносить такого мудака как ты, но похоже, даже она выше этого, — ее губы изгибаются, улыбка на лице сочится жидкой мстительностью. — Ты сдохнешь в одиночестве, — таково ее заключение. Чонгукова рука крепче стискивает стекло стакана, но он не дает ей этого увидеть. Его глаза прикованы к Тэхену. Он не может снова упустить его из виду. Он не может снова его потерять. — Если тебе так горько от того, что тебя не трахают, — говорит ей, отвлекая ее внимание, — я мог бы замолвить за тебя словечко Хосоку. Он достаточно в говно, чтобы забить на стандарты. Девушка мотает головой. Она наконец-то покидает его пространство. — Я закончила. Он жмет плечами, запрокидывает голову с последними глотками. — Я и не начинал.

***

Тэхен понимает, что рискнуть пойти в уборную — практически приглашение к нему подойти, но сегодня вечером он пьет Корону, а она вредит его мочевому пузырю. Предложение Богома составить ему компанию он отвергает. Пойти одному — это приглашение, но пойти с Богомом — все равно, что напроситься на конфликт, учитывая, с кем ему приходится иметь дело. Он отливает, умывает лицо холодной водой из раковины; в уборной с ним еще один парень. Пятничные вечера в Озоне страшно многолюдны, жар окрашивает его кожу, щеки раскраснелись. Он проводит пальцами по волосам, смачивая также пряди, расчесывает пальцами пробор на лбу. Уже почти оказывается у двери, удивленный, что вот-вот покинет туалет без постороннего вмешательства. Но, опять же — рано радовался. В ту секунду, когда он открывает дверь и собирается выйти, его заталкивают обратно. Чьи-то руки хватают его за локтевые сгибы, впихивая в комнату, пока он не оказывается полностью внутри, и только потом отпускают. — Тэхен, — Чонгук окликает. Глаза Тэхена впиваются прямо в его, фокусируются на зрачках. Они расширенные, но это может быть связано со сменой освещения: из-за темноты в Озоне чернота зрачка расползается вдоль радужки, но теперь, в более освещенном туалете, отступает. — Чонгук, — в тон ему. — Привет, — Чонгук выдыхает. Он кажется странно запыхавшимся — взгляд мечется по всему Тэхену, оглядывает с головы до ног. Тэхен как мог старался этой ночью не давать ему повод для взаимодействия: он трезв, он не позволяет Богому слишком часто к себе прикасаться. Чонгука не должно быть здесь — разглядывающего его со всех сторон, подходящего к нему так близко в комнате, которая хранит воспоминания. Хотя, такое чувство, что любое место в Мажорвилле их хранит. От Чонгука невозможно убежать. — Ты пьян? — Тэхен интересуется. — Подвыпивший, — поправляет Чонгук — снова пытается дотянуться до локтей Тэхена и делает шаг вперед, но Тэхен отступает. — Послушай… Тэхен складывает руки на груди. — Ты пьян, — обвиняет, мотает головой. Чонгук цокает, кивает. — Как скажешь… — он отмахивается, все еще волочась за Тэхеном — тот пытается отойти, но ему вдруг становится некуда. Спина упирается в раковину. Как так выходит, что это та самая раковина, у которой Чонгук в тот единственный раз заставил его кончить — для Тэхена загадка. Чонгук останавливается, между ними расстояние в шаг. Слишком близко не подходит, и Тэхен ему за это благодарен. — Послушай, — повторяет с нажимом; он слегка взволнован, и это вызывает странную тревогу, — мне только что пришла в голову блестящая идея. Тэхеновы брови сдвигаются вместе, на его лице написан чистый скепсис. — Твои идеи обычно не так уж блестящи, когда ты пьяный. — Подвыпивший, — Чонгук настаивает, скаля зубы и делая на этом слове ударение. Тэхен недоверчиво вздыхает. — Ладно. — Послушай, — он это требует в третий раз, голос почти шипит, но из-за по-оленьи распахнутых глаз и спокойного тона он кажется совершенно безобидным. Тэхену почти удобно стоять так, прислонившись к раковине. — Нам с тобой, — жестом указывает на них двоих, — надо пойти на свидание. И… ладно, Чонгук никогда не бывает безобидным. Сердце Тэхена сжимается, он начинает моргать — так часто, что на лице вырисовывается недоверие: челюсть отвисает, рот приоткрывается. Он смотрит на Чонгука во все глаза, ожидая, что тот рассмеется или что-то еще в таком духе. И все еще моргает. — Что, прости? — его голос в конце срывается. — Свидание, — Чонгук повторяет и кивает так, будто Тэхен его попросту не расслышал. Смотрит ему в глаза с предельной убежденностью, что его предложение разумно, и Тэхен фыркает. — Окей, — он отталкивается от раковины. — Ты обдолбан, — заявляет, качая головой и пытаясь отойти в сторону. — Я не разговариваю с тобой, когда ты обдолбан. — Да не обдолбан я, Тэхен, — Чонгук яро отрицает, голос звучит громче и теперь больше напоминает его обычный тон; он поворачивается всем телом вслед за Тэхеном, стискивает его локоть. Единожды давит на косточку, прося этим движением остаться, и отпускает на случай, если тот решит уйти. Его глаза не отлипают от Тэхена, они все еще широко распахнуты, веки прикрывают их нетрезвый блеск. В том, как они в него впиваются, есть что-то слегка отчаянное, и ноги Тэхена отказываются двигаться. — Я хочу быть нормальным, — он делает паузу, словно его самого шокирует, что он выплеснул это наружу. Еще с секунду вглядывается в тэхеново лицо, а потом его губы размыкаются, и он продолжает: — Я не хочу быть ядовитым близнецом, я не хочу быть Чоном. Я хочу быть нормальным, а блядское свидание — самая нетипичная для Чонов вещь. Тэхен снова начинает изучать — глаза судорожно бегают по чужому лицу в поисках честности, — и неважно, говорит Чонгук серьезно или нет: в эту самую минуту он как будто верит в свои же слова. — Чонгук, — голос Тэхена мягче, чем прежде, — ты и я… мы не нормальные, — он подчеркивает. Ему не нравится видеть отчаяние в глазах Чонгука, и ненавистно слышать его голос, когда он так ломается — и именно из-за этого Чонгук так сильно его смущает; вся решимость, которую он умудряется в себе найти, сдается под напором. — И я пытаюсь снова держать с тобой дистанцию, а не ходить с тобой на сраные свидания. — Только раз, — Чонгук клянется — поднимает один палец вверх между их грудными клетками, — одно свидание. Тэхен скашивает взгляд на его фалангу. Раз, всего один. Он трясет головой. — Это бред, Чонгук, — потому что так и есть. — Ты обещал держаться подальше, а не на свидания звать, как будто мы школьники! — Да, — он соглашается, в его голосе проскальзывает жесткость — теперь он звучит менее пронзительно, с каждым последующим слогом все больше напоминая Чонгука, и Тэхену становится ясно, что он серьезен. Он и впрямь хочет пойти на блядское свидание. — Но потом ты нехило потрепал мои ебаные нервы, а теперь можешь навсегда исчезнуть в другой, блять, стране, так что нахуй все — я рискну. Его зубы стискиваются от решимости, и он говорит достаточно резко, чтобы Тэхен прикусил язык. Он моргает, отворачивается. От того, что он глядит на Чонгука, легче не становится. — Одно свидание, Тэхен, — снова обещает, видя вымученное молчание Тэхена. Он тверд и непоколебим в своих словах, но жесткие нотки ускользают из его тона так же незаметно, как возникли, предложение звучит мягко. — Мы возьмем Aston, я закажу еду на вынос из любого ресторана, который ты выберешь. Тэхен закатывает глаза, снова смотрит на него. — Мы уже поняли, что ты мажор, окей? — потому что дело не в его машине или в еде, которую он может Тэхену купить, не в том факте, что у него есть средства удовлетворить любую материальную прихоть его, Тэхена, младшего брата. Чонгук не отвечает, когда кто-то входит, отливает, прислонившись рукой к стене, и уходит, не помыв руки. Дверь за ним закрывается, и голос Чонгука раздается тут же — почти умоляюще, но, в то же время, в нем слышно требование: — Ты должен, блин, поговорить со мной еще раз, прежде чем уедешь! — глаза безжалостны, они въедаются в Тэхена, не стесняясь. Второй переминается с ноги на ногу, черты лица заостряются. — Я должен? — с сомнением, но Чонгук не отступает, не берет свои слова назад. — Да, — убежденно кивает — и добавляет: — Пожалуйста. Одно свидание. Я никогда не был на свидании. — Он часто моргает — выглядит симпатично, — и все так же буравит Тэхена взглядом, что производит на того неизгладимый эффект. — Будь моим первым, — на выдохе. Тэхен не удивляется тому, о чем он говорит. Они с Джулией явно не казались ему парой, которая практиковала бы свидания. И все же, когда Чонгук это упоминает, у него в животе все трепещет. Ему удастся стать в чем-то у Чонгука первым — и, что любопытно, он хочет быть этим первым. Первое всегда запоминается, в той или иной степени. А еще он тоже никогда не был на свидании, в его жизни никогда не было ничего даже отдаленно романтического. Тэхен хочет, чтобы его первое свидание было с Чонгуком. Он моргает, глядя на него, затихает. — Спроси меня еще раз завтра, — говорит через пару секунд. Чонгук кивает. Тэхен возвращается к Богому — правда, он теперь почти не пьет, — а Чонгук незаметно проникает обратно в VIP-комнату.

***

— Иисусе, Гук, — чересчур беззаботный и громкий голос Хосока доносится оттуда, где он лежит, развалившись на шезлонге рядом с Юнги. — Я в жизни не видел, чтобы ты так много ел. Чонгук ничего не отвечает — он сидит на стуле и слишком занят поглощением изысканного бургера, который для себя купил. Он никогда раньше не ел на завтрак бургеры, но уже на подходе к пентхаусу Юнги его нос уловил запах мяса из лавки, и он просто не смог устоять. Его кишечник вопил и скручивался в животе. — Оставь его, — Юнги отнимает от губ розоватый коктейль, который он пьет куда быстрее, чем Хосок — свой такой же. — Думаю, он просто слишком давно не нюхал кокс. Хосок держит коктейль в левой руке, Юнги — в правой. Руки обоих покоятся на подлокотниках между их телами, предплечья прислоняются друг к другу — кожа взмокшая и липкая из-за солнца, но им обоим словно плевать. — Он что, все еще в завязке? — Брови Хоби ползут вверх над стеклами очков. — Это же кокс, — он поворачивается к Юнги. — Прелесть кокса в том, что он быстро выводится из организма. — Зато дозы частые, — возражает Юнги с очередным глотком. — А учитывая количество и время, в течение которого он его принимал, потребуются недели, чтобы кокс исчез из… — Заткнитесь, — Чонгук почти рычит — он отчаянно пытается доесть свой бургер, но их постоянное болтовня только лишает его удовольствия от пищи. — От вас еще сильнее голова раскалывается, — ставит еду на стол впервые с тех пор, как от нее откусил, и то лишь ради того, чтобы пощадить их и не испепелить своим взглядом. Солнце слишком припекает ему затылок, чтобы он свел раздражение на нет. — Нет у меня ломки. Я, блядь, не был зависим. У меня все под контролем. С последним сказанным словом он шуршит оберткой, снова преспокойно зажимает бургер между пальцев и подносит ко рту, чтобы еще раз впиться в пищу уже готовыми, оскаленными зубами. Юнги цокает. — Вот видишь, малыш, — он поворачивается к Хосоку, указывая на Чонгука почти пустым коктейльным бокалом, — раздражительность — обычный симптом, — поясняет, и Хосок робко кивает, давая понять, что следит за мыслью с почти фанатичным интересом. — Но с нашим Чонгук-и никогда нельзя сказать наверняка, — Юнги качает головой, его указательный палец, которым он держит бокал, двигается из стороны в сторону в воздухе. — Потому что он и так каждый день изо всех сил старается быть невыносимым. — Матерь Божья, — Чонгук с трудом проглатывает. — Я вообще-то здесь! Хосок перестраивается на шезлонге, поворачиваясь так, что почти ложится на бок — лицом к собеседнику, полностью поглощенный этой чушью. — Что еще вы заметили, доктор Мин? Чонгук закатывает глаза и устало скулит: — Не начинайте свои сраные ролевые игры… Юнги ставит бокал на подлокотник, постукивает пальцем по подбородку и намеренно повышает голос: — Он какой-то особенно уставший в последнее время, нет? — Почему нет? — Хосок ухмыляется, явно наслаждаясь. — Очень даже да. — Апатия, — кивает Юнги. — Ломка, — заключают оба в унисон, одновременно поворачивая головы к Чонгуку. Эти двое проводят слишком много, блять, времени вместе. Это уже на грани нездорового. — Вы, блядь, самые настоящие клоуны, — говорит им Чонгук, вытирая жир со рта салфеткой. — М-м, — Юнги мычит, выражение его лица нарочито задумчивое. — И правда раздражительный, — заключает. Хосок энергично кивает в знак согласия. — Думаю, ему нужен рецепт, доктор. — Знаешь, в чем еще симптом? — тогда голос Юнги слегка понижается — меняется едва различимо, но Чонгук замечает, потому что узнает эту перемену, этот плавный отход от игривости, видит, как Юнги полностью расслабляется на шезлонге. — Снижение сексуального желания. — Чонгук практически чувствует его взгляд из-под очков. — Ты уже сто лет ни с кем не трахался. Чонгук стискивает зубы. — Не надо, — предупреждающе. Второй нахально вскидывает голову. — Тоже не припомню, с кем ты чпокался в последний раз. — Чего? — он резок, но ему плевать. Юнги сам, пусть и не слишком суров, но исподтишка очень жесток, как будто незаметно ковыряет Чонгуку под кожей. — Вы что, ведете список? Последним человеком, с которым был Чонгук, была Ким Джиу, и это чуть ли не одна из величайших ошибок в его жизни — и ему нельзя напоминать об этом, потому что воспоминание о том, как Тэхен после этого поменялся в лице, сказывается на нем физически. Губы Юнги размыкаются. — Чонгук… — Не заикайся, блять, об этом, хён, — его взгляд так же тверд, как холоден его голос. — Я и не дрался давно, так что вполне в настроении сломать кому-нибудь нос. Хосок выпрямляется на шезлонге, тон становится колким: — «Раздражительный» тут явно, блять, не подойдет. — Хватит, Хоби, — встревает Юнги, прежде чем Чонгук успевает перенаправить внимание на него — накрывает ладонь Хосока своей там, где их предплечья соприкасаются. Теперь он осторожничает. Чонгук знает его так же хорошо, как сам Юнги — его. Юнги хотел проверить его на наличие аффекта из-за ломки. Он свое получил — ему хватит. Он не будет сильнее давить. — А нехер угрожать тебе, — Хосок поворачивается к Юнги, но тот — даже несмотря на свой протест — опять откидывается на спинку шезлонга. Большим пальцем слегка касается костяшек хосоковой руки, а Чонгук делает вид, будто не замечает. — Мне похуй, что у него ПМС. — Я не… — Чонгук пытается возразить. Он никогда не стал бы угрожать Юнги. — Дело не в этом… — очередная попытка. Он действительно паршиво извиняется — хорошо, что никто из присутствующих и не захотел бы слушать его извинения. Они и так знают, что он сожалеет, ему необязательно говорить об этом вслух. — О Кае есть новости? — меняет тему. — Или о Намджуне? — Ничего, — Юнги качает головой, никак не комментируя то, о чем они говорили до этого — заметно напрягается из-за того, что речь зашла о Киме. — Но чем скорее он уедет, тем лучше. Чонгук кивает, пальцами постукивая по устройству, которое отяжеляет его карман. Хосок снова к нему обращается: — Хочешь залезть? — дергает челюстью в сторону ванны. — Сегодня последний теплый денек. Может, это тебя слегка охладит. — Я в норме, — Чонгук отвечает. По его мнению, уже достаточно поздно. Он достает из кармана телефон и без труда находит имя Тэхена на экране. Он видит, что его последние сообщения остались без ответа, палец нерешительно зависает над клавиатурой — экран зловеще светит ему в лицо, пока он сам косится на обещание Тэхена не целовать его. Он стискивает зубы и печатает. спрашиваю еще раз. Семь минут, которые Тэхену требуются для ответа, кажутся бесконечно долгими.

Тэ

ты трезв?

Чогнук моргает, прочитав сообщение. 11 утра

Тэ

так что?

Он хочет закатить глаза от подобного подозрения, но, опять-таки, у Юнги и Хосока уже наготове коктейли, Юнги, естественно, уже пьян — Чонгук это замечает только сейчас, когда бросает взгляд на них. я трезв да

Тэ

час

Сердце Чонгука бешено долбит. Надежда — такая опасная вещь. что?

Тэ

свидание

будет длиться час

— Говорю тебе, у него месячные вот-вот наступят, — отчетливый голос Хосока перекрывает журчание воды в джакузи, куда они с Юнги забираются со свежеприготовленными напитками в руках. — Теперь этот долбоёб улыбается. я заеду за тобой в 8? Следующее сообщение приходит через четыре минуты.

Тэ

ок

***

Он приезжает туда в 19:54 и, объехав на машине квартал, останавливается перед дверью в 19:58. Через пару минут подумывает написать сообщение, но как раз в этот момент Тэхен выходит из дома, пряча руки в карманах старой джинсовой куртки — Чонгуку кажется, он уже видел ее раньше на Намджуне. Тэхен поспешно направляется к машине — шаги размашистые, но он не отрывает взгляда от земли. Он быстр — слишком быстр, как будто, если двигаться чуть медленнее, все станет реальным, а он отчаянно старается этого избежать. Он поднимает голову лишь для того, чтобы открыть дверцу машины. — Привет, — здоровается, разглядывая салон с того места, где стоит снаружи. Он не спешит залезть внутрь — лишь скользит по нему любопытным взглядом, и на лице проскальзывает легкое благоговение. Этим вечером он не выглядит как-то иначе, но его присутствие поражает Чонгука по-особому. Он прекрасен. — Привет, — мягким голосом приветствует в ответ. Чувствует, что может отпугнуть его, если будет резок. Его дом все еще так близко, и Тэхен отказывается сесть в машину. Еще есть риск, что он передумает, развернется назад и бросит его. — Все в порядке, — беспечно добавляет, — ты ее не поцарапаешь. Залезай, — Тэхен поднимает на него глаза, впервые за этот вечер встречаясь с ним взглядом. Кивает, его горло двигается в такт глотанию. Оборачивается, бросает последний взгляд через плечо на свой дом, затем осторожно садится в Aston. — Я купил нам сиомай, но если хочешь еще чего-то… Тэхен не успевает пристегнуться, а Чонгук уже заводит машину. Ему хочется поскорей проехать этот дом — с глаз долой, из сердца вон. Чтобы остались лишь они. Тэхен фиксирует лямку ремня на груди, регулирует обеими руками. Поворачивается к Чонгуку, его темная бровь выгибается дугой на лбу. — Ты взял японскую еду? В его голосе слышен легкий смешок, но в нем — ни капли юмора. Пальцы Чонгука вращают руль. — Да, — отвечает, поняв, что в самом деле взял им японскую кухню. Пожимает плечами. — Можем купить, что захочешь. — Все в порядке, — Тэхен отворачивает голову, смотрит на дорогу и понимает, что Чонгук выезжает за пределы Сеула. Он предпочитает смотреть на дорожную разметку, чем на чужой профиль в тесноте небольшого салона. Места мало, а Чонгук близко. Тэхен отчетливо чувствует запах кожаных сидений, но поверх него нос улавливает приятный, ненавязчивый аромат чонгукова одеколона. — Не выбрасывать же еду, — говорит ему, вытягивая ноги перед собой. Он никогда не ездил в такой удлиненной, низкой и вместительной машине. Само положение тела, когда сиденье откинуто назад, а колени высоко задраны, ощущается дорого. Рука Чонгука вдруг проскальзывает между ними, и Тэхен, боясь прикосновения, в ответ на это движение инстинктивно дергает головой, но Чонгук лишь обхватывает рычаг переключения передач. Тэхен поджимает губы. — Механика? Ему казалось, Чонгук слишком ленив для коробки передач. Чонгук ведет плечами вверх и вниз. — Мне нравится переключать скорости на шоссе, — объясняет. Тэхен хмыкает — совсем чуть-чуть, — тычет языком в уголок рта и коротко качает головой. — Ну еще бы, — складывает руки на груди и отворачивает голову к окну, разглядывая последние сеульские здания. До него только сейчас доходит, что он даже не спросил, куда его везут — просто сел в машину и захлопнул дверцу. — Ты же у нас такой альфач. — Эй, она так разгоняется быстрее, — Чонгук почти плаксиво оправдывается, и Тэхену хочется взглянуть на него, увидеть выражение его лица, но он не сводит глаз с проносящегося мимо них пейзажа. — Естественно, — он цокает, кивает. — Мы едем куда-то или просто катаемся по округе? — спрашивает, сдерживая позыв дернуть уголками губ, когда понимает, что видит отражение Чонгука в окне из-за клонящегося к закату солнца. — Ну, и скорости переключаем. Он видит и слышит движение шеи Чонгука, когда тот на секунду поворачивается к нему, тускло глядя на него из-под опущенных век, прежде чем вернуть свое внимание к дороге впереди. — Я везу нас кое-куда, — говорит ему, делая паузу. — Ну, — склоняет голову и добавляет, — это не самое известное место. — Тэхен проигрывает самому себе, неотрывно пялясь на чужое отражение в окне. — На горе Инвангсан есть одно местечко, до него можно добраться на машине. Там очень пустынно, но оттуда можно увидеть весь Сеул, — Чонгук поворачивается, желая снова на него взглянуть, и моментально ловит в отражении тэхенов взгляд. Тэхен задыхается, слышна заминка — снова отводит глаза и упирает их в колени. — Мы с Кло часто туда ездили, когда я только купил себе машину, — Чонгук тихо бормочет отражению Тэхена, который сейчас смотрит в сторону. Смаргивает, возвращает взгляд к дороге. — Ночью оттуда открывается самый красивый вид на башню Намсан. Пальцы Тэхена теребят край куртки, где он замечает небольшую прореху — проводит подушечками по болтающейся нитке. — Вы с Кло? — едва осмеливается. У него в голове вообще не укладывается, что они на чем-то, что Чонгук вслух называет свиданием. Он воображал — не совсем сознательно, потому что никогда не был столь наивен, чтобы мечтать о романтике, — что на свидании будет ощущать бабочки в животе и ток по коже. Что он будет весь на взводе — и это будет не сказать что неприятно, но, тем не менее, волнующе. Что в его груди будет гнездиться нечто обнадеживающее, готовое сорваться с губ. Что у него будет кружиться голова, он будет опьянен. Но свидание с Чонгуком не может ощущаться так просто потому, что с Чонгуком он всегда себя так чувствует. Он всегда надеется на большее, на лучший финал, всегда чувствует, как кожу под пристальным взглядом покалывает, всегда восприимчив и внимателен к самому его присутствию, к каждому его движению, всегда испытывает странные побуждения и порывы, всегда как оголенный нерв, всегда что-то неоднозначное витает между ними в воздухе. — Ага, — Чонгук кивает. И теперь Тэхен все это чувствует — как что-то, щекоча, струится по груди, по коже, по макушке, ниже по затылку — при мысли о том, что Чонгук отвезет его в место, которое делит с Кло. Он наматывает на палец шнурок своей куртки. — Джиу как-то возила меня к башне Намсан, — говорит, потому что схожее с чонгуковым воспоминание так и норовит сорваться с губ. Это не инстинкт обменяться опытом — это инстинкт поделиться, который он не вполне осознает. — Правда? — вопрос натянуто слетает с гланд Чонгука; упоминание тэхеновой сестры усиливает напряжение в машине. Тэхен кивает, уткнувшись подбородком в шею. — Я уже плохо помню, — признается. По правде говоря, вспоминания размыты и расплывчаты в его голове, но в груди разливается тепло. — Я был маленьким, — уточняет порывисто. — Это было, когда моя мать ушла от отца, так как узнала о других его женщинах… то есть, женщине, — поправляется и смотрит в лобовое окно. — На тот момент была всего одна. — Чонгук устремляет на него глаза, и Тэхен моргает, коротко отвечая на его взгляд, прежде чем второму приходится переключить внимание обратно на дорогу. — Она показывала мне замок любви, который повесили наши родители. Там везде эти замки. — Да, я знаю, — Чонгук кивает; на дорогах за пределами Сеула практически бесшумно. Единственный звук — шум движущейся машины, а это тихое авто, почти беззвучное, и едет плавно несмотря на близкое расположение к земле. Чонгук не жмет сильней на газ. Он едет медленно — почти возмутительно медленно, учитывая особенности тачки, — ну или, может, Тэхену так только кажется. Их голоса мягко раздаются в пространстве салона. Тэхен не может понять, шепчет он или нет — грань тонка, но они переходят на шепот как-то естественно, пусть это создает в машине интимную атмосферу, находиться в которой Тэхен боится. — Ты никогда раньше не упоминал свою мать. Губы Тэхена поджимаются, образуя тонкую линию. Он думает и, в итоге, говорит: — О ней нечего сказать, — качает головой. — Она уже шесть лет как мертва, а до этого я едва ее знал. Она бывала дома, только пока была беременна Ву-Ву и подумывала вернуться в семью. Она умерла примерно… — ему приходится сделать паузу, чтобы точно вспомнить: — …через шесть месяцев после его рождения. — Шесть месяцев? — Чонгук от удивления повышает тон, глаза мечутся к тэхеновым, брови почти обеспокоенно сведены вместе. — И как же вы о нем заботились? — Наш отец… — Тэхен отзывается, и брови Чонгука хмурятся сильнее, в чертах проглядывается нотка недоверия. Тэхен откидывает голову на подушку сиденья — то удобнее, чем его диван. — Он неплохой, — говорит ему то, во что искренне верит, — если с другими плохими отцами сравнивать, — понижает тон, отчего между ними сохраняется эта интимность, но не развивает эту тему, как бы сильно ему ни хотелось. — Вот почему Вуджин ненавидит, когда он уходит, — Тэхен опускает голову к болтающемуся шнурку, мысленно вспоминая линии, которые его брат царапает на досках кровати — их теперь так много, пожалуй, больше, чем когда-либо. — Но он вернется, — добавляет больше самому себе; в его тоне слышен неподдельный оптимизм, и это пустое заявление сопровождается легким покачиванием головы. Чонгук какое-то время молчит, не сводя глаз с Тэхена, хотя и позволяя побыть одному в этот момент, так ощутимо принадлежащий ему и, возможно, его брату. Проводит языком по губам. — Хочешь выйти? Тэхен вскидывает голову, глаза широко распахиваются. — Что? — Выйти из машины, — Чонгук дергает бровями и указывает подбородком. — Я припарковался. Взгляд Тэхена начинает блуждать — он поворачивает голову, выглядывает из машины и обнаруживает, что слова Чонгука правдивы. Он даже не заметил. — Ого, — выдыхает. Чонгук отстегивает ремень, отчего тот с гудением возвращается на место, скользнув по его ладони. Тянется, берет пакет с едой на вынос, лежащий между ними, и со щелчком открывает свою дверцу. — Давай, Тэ, пошли, — мягко подначивает. Грудь Тэхена неровно вздымается, дыхание переполняет легкие и надувает щеки. Он выдыхает, буквально собираясь с духом, но тоже вылезает из машины. — Вау… — машинально и беззвучно слетает с его губ. Он восхищается тихо, так что сомневается, что Чонгук вообще слышит — тот уже шагает вперед прямо к перилам. Это правда глухомань, раскинувшаяся на одном из самых крутых поворотов шоссе, ведущего через горы — высоко, но не настолько, чтобы здешние дороги были предназначены только для пеших прогулок. Дорога тянется вперед и заканчивается перилами прямо перед местом, где гора спускается ниже к земле и переходит в холм; перила — мера безопасности для автомобилей, позволяющая безопасно объехать крутой поворот, и Чонгуку здесь как раз хватает места для парковки. Сеул полон огней. Отсюда ему виден освещенный центр города — красота такая, что он благоговейно охает. Башня Намсан — высокая и яркая — маячит с противоположной стороны вдали. Глаза Тэхена беспомощно цепляются за завораживающие цвета, что окружают их и создают вокруг призрачную ауру. Здесь так тихо. Город выглядит таким невероятно огромным, шумным, живым. Он настолько яркий и вибрирующий, как будто тишина здесь под запретом — допустимы только постоянное движение, энергия. Но Тэхен слышит лишь ветер, неуместно свистящий в такт кричащему городу. Он не понимает, чувствует ли он себя оторванным от этой красоты или же, наоборот, с ней связанным — каким-то чудом сразу и то, и другое. Он созерцает с приоткрытым ртом. Чонгук оборачивается, когда чувствует его заминку. — Иди сюда, — предлагает, тянет к нему руку, и только когда Тэхен осознает, что в самом деле сделал небольшой шажок вперед. Он видит, как огни Сеула сверкают в темноте чонгуковых глаз, и от этого становится еще труднее сказать «нет» протянутой ему руке. Но Тэхен вдруг опускает взгляд, фокусируя его на перилах и на том, что под ними — крутой и высоченный холм. Горло дергается, когда он нервно сглатывает — уклоняется от чужой ладони, защищаясь и сцепляя руки на груди, спина от попытки отстраниться выгибается дугой. — Мне и здесь хорошо, спасибо, — настороженно кивает, но голос предательски срывается. Чонгук роняет руку на бедро, раскрывает ладонь. — Здесь тоже боишься? — Все очень просто, — объясняет Тэхен, склоняя голову и чуть ли не фыркая. — Если высоко — я боюсь. — Здесь же перила, — пытается Чонгук, демонстративно ставя на них пакет с едой. Тэхен обхватывает локти и сжимает их, тревожно вцепляясь в них ногтями. — Все равно, — сквозь зубы. Чонгук вздыхает, проводит свободной рукой по прядям волос, что еще больше обнажает лоб и подчеркивает резкость черт. Он переводит взгляд с вида на Тэхена и обратно — снова тянется к нему, делая шаг навстречу, рукой пытается достать до локтя и касается его пальцев. — Но тут так ахуительно красиво, — его пальцы накрывают тэхеновы и осторожно тянут. — Взгляни. — Эй, — Тэхен расскрещивает руки, стряхивает чужое прикосновение и отступает на шаг. — Не надо, — его голос дрожит от дурного предчувствия. — Я достаточно близок к краю. Ему хотелось бы увидеть вид с самого края холма, но он знает себя и сомневается, что осмелится взглянуть, если подойдет ближе. Сердце учащенно бьется при одной только мысли об этом. Он не сможет. Глаза Чонгука перехватывают его собственные. С такого ракурса огни города больше не отражаются в его радужках, но все равно кажется, что они чуть ли не искрятся, сияют чем-то полностью его, чонгуковым, отражают внутреннее нечто. — Я не позволю тебе упасть, — обещает, как Тэхену кажется, шепотом, и покачивает едва заметно головой. Тэхен с трудом разжимает губы: — Я тебе не доверяю. Он вспоминает первые секунды, когда до него доходило, что это Чонгук в соседней комнате — с его собственной сестрой. Он вспоминает, как его первым побуждением было не поверить — уверять себя, что это не Чонгук, качать головой и все отрицать, думать, что Чонгук бы этого не сделал. Он вспоминает, как верил, что Чонгук этого не сделает, и как эта слепая, роковая убежденность рухнула и рассыпалась в руины; это глупое ожидание, которое не оправдалось — вот что было таким невыносимо мучительным. Глаза Чонгука будто смягчаются, но, возможно, это из-за наклона его головы, из-за того, как тусклый свет ложится на их внешнюю поверхность. Его зрачки мечутся между тэхеновыми, губы размыкаются ровно настолько, чтобы между ними пронесся слабый вздох. Голова опускается. — Ладно, — голос снова обычный, естественный. Он берет еду и снова движется к машине. — Тогда иди сюда, — подзывает кивком головы, а потом самым небрежным образом упирает ладонь в машину и приваливается к ней задницей, вытягивая ноги перед собой. Тэхен сглатывает, бестолково пялится. — Куда? — Мы с Кло обычно сидим вон там, — Чонгук указывает пальцем на крепкий булыжник сразу за перилами, — но тебе там будет пиздец как стремно, — он довольно точно резюмирует и достает из пакета коробки с едой, как будто не давит при этом всей своей задницей и весом на свой блядский суперкар. — Так что посидим на машине. Он протягивает одну картонную коробку Тэхену, и второй ее берет, но все равно качает головой. — Ну не-е-ет, я не стану прислоняться к этой тачке. — Да прислонись, — Чонгук настаивает, ставя на бедро коробку и принимаясь распаковывать. Резко вскидывает голову и ладонью указывает на место рядом с собой. — Это удобно, — обещает, уже зажимая между пальцами палочки для еды. Тэхен пытается последовать его примеру, хотя распечатывать картонную коробку с едой стоя и на весу весьма непрактично. — Я лучше у холма постою. — Да ладно тебе, — Чонгук протягивает пальцы, обхватывает его тонкое запястье и тянет на себя. Это действие застает Тэхена врасплох, и он, потеряв опору, спотыкается и восстанавливает равновесие гораздо ближе к Чонгуку, чем ему бы хотелось — чувствует, как горячее бедро прижимается к его. — Ты раньше вещи и похлеще делал, чем просто ко мне прислонялся, а я куда дороже этой тачки. Тэхен неодобрительно мотает головой и цокает, но все же разворачивается и присаживается на машину, лишь бы избежать исходящего от Чонгука жара. — Ты такая сука, — спешит ему сообщить, хотя для этого приходится освободить рот на минуту или две, а ведь, едва ему удается полностью открыть коробку, в ноздри проникает настолько божественный запах, что у него текут слюнки. — Ничего ты не дороже. Он отправляет в рот первый кусок и с трудом сдерживает стон, вот-вот готовый вырваться наружу — вкус настолько же изысканный, насколько обещает аромат. — Позволю себе не согласиться, — Чонгук размахивает палочками в воздухе. — Моя страховка говорит другое, — как ни в чем не бывало заканчивает и запихивает в рот еду. Тэхен проглатывает, вздергивает брови. Он не верит своим ушам. — У тебя есть страховка жизни? — А затем указывает палочками для еды на содержимое своей коробки, энергично трясет рукой и с восторгом добавляет: — Не представляю, что это, но это пиздец как вкусно. — Знаю, — Чонгук бормочет с набитым ртом, и Тэхен стреляет в него укоряющим взглядом — инстинкт, выработавшийся за годы жизни с Вуджином, — но он понимает, что на самом деле это не то место и не тот человек. Однако Чонгук старательно пережевывает пищу, проглатывает и только после этого вновь заговаривает: — У меня их две, — уточняет. — А у тебя нет? — И заталкивает в рот очередной кусок. — Страховка жизни мне не по карману, — Тэхен разводит руки, соус капает с его палочек на штаны, но они достаточно темные, так что не видно, — и я не планирую умирать. Чонгук энергично кивает в сторону — мол, логично, — издает некий гортанный звук, означающий, что он вот-вот что-то скажет, но на деле не заговаривает, пока еда у него во рту не спускается по пищеводу вниз. — Знаешь, — начинает поучительно, — страхование жизни дает проценты, и, если прожить какое-то время, то можно монетизировать свое существование. Тэхен фыркает. — Это жесть как нелепо. Чонгук вскидывает руку, постукивает по виску костяшками. — Это умно. Тэхен энергично уплетает еду, которой его угостили. — Я думал, ты слишком богат, чтобы пытаться монетизировать воздух, которым дышишь, — комментирует. Чонгук пожимает плечами. — Богатые должны поддерживать свое богатство, — Тэхен про себя отмечает, что эти слова вполне могли бы стать девизом каждого жителя Мажорвилля. Все готовы поддерживать свое богатство за счет чего угодно — за счет таких людей, как Тэхен, и, конечно, за счет внешней благопристойности. — И ты думаешь, есть что-то, что мой отец не стал бы монетизировать? — он дергает бровями и качает головой. — Для него нет ничего святого. Тэхен не сразу переходит к следующей теме разговора. Он вгрызается во что-то особенно вкусное — что, в чем он совершенно уверен, когда-то обитало в воде, — и косится на содержимое своей коробки. Мешкает, но старается придать своему вопросу непринужденный характер — и, едва закончив говорить, запихивает в рот очередной кусок: — Где твои родители сейчас? Ответ, на удивление, следует без видимой неохоты. Он горький и язвительный, но мгновенный, и оба с виду остаются безразличны к презрительным ноткам в голосе Чонгука. Тот устремляет свой такой же презрительный взгляд вперед, в никуда, в Сеул — возможно, в Мажорвилль, возможно, в роскошный пентхаус, в котором он вырос. — На нашей вилле на Сайпане, — ядовито цедит, — отдыхают, блять, как будто это не их вина, что Кло в рехабе. — Он втыкает палочки в еду, ставит коробку на крышу машины позади себя и, поднеся к лицу ладони, быстро его трет и складывает руки на груди. — Он снова ее ударил, — говорит со вздохом, — в тот же день. — Он не уточняет, в какой именно, но Тэхен по дрожи в его голосе понимает, что он имеет в виду день ее передозировки. Он не уверен, в какой момент его взгляд фокусируется на профиле Чонгука, но его глаза отказываются смещаться: наблюдают, как выражение чонгукова лица меняется в зависимости от цветов огней Сеула. — Влепил ей пощечину на глазах у Сокджина. — Чего? — Тэхен выпаливает — ставит еду позади себя, изо все сил стараясь скрыть свое удивление. — Прямо перед ним? Упоминание этого факта резко лишает его всякого аппетита к еде, купленной на деньги Чонов. — Ага, — Чонгук мрачно хмыкает, быстро скользит по нижней губе языком. — После этого они подрались. Джин думает, это был первый раз, когда отец поднял на нее руку. Кло старается держать его от всего этого в стороне, — глаза Тэхена словно притягивают — взгляд Чонгук тут же останавливается на них. — Хотя она не хочет от него это скрывать, — он качает головой, плотно смыкает губы в ровную линию и добавляет: — Она только вчера мне об этом сказала. — Сокджин что-то сделал тебе? — тело Тэхена движется само по себе — он бедром вжимается в машину, разворачиваясь к Чонгуку, опирается рукой о крышу, чтобы удержаться на ногах. — Когда узнал, что ты отвез ее в больницу? Чужие глаза скользят по нему — изучают его позу, с любопытством движутся по телу и лицу. Кажется, Чонгуку требуется секунда, чтобы осознать, что Тэхен задал ему реальный вопрос. Его ответ выходит честным, но в то же время каким-то странно рассеянным. — Нет, я наплел ему сказки про Австрию. Тэхен все еще смотрит на него вот так — почти озадаченно, почти с недоверием, — и не может удержаться от вопроса, в замешательстве хмурит брови: — Что? Чонгук мешкает. — Просто… — роняет голову к земле между ними. — Я не привык говорить об этом с кем-то кроме Кло. Тэхен поджимает губы. Ох. — Я никому не скажу, — тихо обещает. — Я знаю, — Чонгук снова сталкивается с ним глазами. — Я тебе доверяю, — добавляет, и грудь Тэхена неровно вздымается. Он замолкает, нерешительно облизывает губы и на секунду отводит взгляд, устремляет его вдаль. Но потом набирает в грудь воздуха и полностью выпрямляется — оказывается на ногах, возвращая все свое внимание к Чонгуку. — Может, тебе стоит… — пытается подавить напор в своих словах, но язык уверенно отталкивается от нёба, когда он договаривает: — …рассказать кому-то. Глаза Чонгука округляются, устремляясь в никуда и мечась между бесчисленными огнями — он обреченно качает головой и кривится, будто услышав какую-то полную чушь: — А кому? — в голосе чуть ли не смех — только звучит он не весело, а сквозь боль. — Властям, — Тэхен еле выдавливает из себя, не в силах быстро найтись с ответом. — Чонгук, — горячо и с нажимом, делая невольный шаг к нему — впиваясь глазами в его профиль, потому что это все, что он может ему дать. — Это — насилие! — подчеркивает, изучая каждую черту его лица — выискивая малейший признак, что эта маска треснет. — Это карается законом. Но Чонгук стискивает зубы и качает головой. — Мы все потеряем, — его ноздри чуть трепещут, челюсть вытягивается, напрягаясь. Тэхен считает, сколько раз моргнул — и знает, что больше, чем нужно. — Он всегда, — Чонгук прокашливается и подчеркивает, — всегда давал нам все, о чем мы просили. — Он отрывает одну руку от груди и поднимает вверх, роняет, рассекая ею воздух. — Он позаботился о том, чтобы у нас было все самое лучшее — образование, одежда, сраные тачки. Он кормит нас. На свете есть отцы и похуже. А моя мать не работает — только дурака валяет. Если бы не он… Тэхен не знает, кого Чонгук пытается убедить — ради кого несет эту чушь, которую — Тэхен не сомневается, — отец изо всех вбивал ему в голову, выдавая за чистую правду. Он пытается выставить себя незаменимым, пытается промыть своим детям мозги — накачивает их фальшивой благодарностью, скромностью и послушанием в обмен на машину, на которую Чонгук опирается, на еду, которую он им двоим купил, на одежду, которая ему жмет, и на бесполезные брендовые этикетки. У него сводит зубы. Он зол, он вне себя — потому что Кло Ын права. Чонгуку страшно, и отчасти именно этот страх подтолкнул его переспать с тэхеновой сестрой. И именно он вынуждает его быть таким человеком — тем, кто может быть так непростительно жесток и отстранен, кто не осмеливается обнажить себя из страха, что кто-то обязательно ударит ножом в спину. — Он покупает твое гребаное молчание, — Тэхен перебивает с яростью — та ехидно прячется между его зубов, заставляет отчеканивать слова. — Ничто из этого не дает ему права вас бить, Чонгук! — упорно настаивает, взглядом беспомощно шарит по его лицу, хоть глаза на секунду и сползают на кожу чонгуковой руки — изуродованную шрамом, потому что ее использовали как пепельницу. — Или указывать тебе, в кого, черт возьми, влюбляться — и на основе чего?! — И поскольку глаза Чонгука устремляются на него — широко распахнутые, блестящие, — добавляет: — Их профессии?! Он говорит о Сокджине и Кло. Это все — о Сокджине и Кло. Сердце Тэхена громыхает в груди. — Я понимаю, — Чонгук отвечает; голос теперь более слабый, дрожащий. И Тэхен знает, что он не врет. Чонгук не может не понимать — после всего, что между ними было, после всего, что случилось с Кло… Он все понимает. Сердце Тэхена бьется сильнее, а потом, буквально за секунду, и быстрее, чуть ли не грозя ему тахикардией. Потому что Чонгук начинает с «но» — с пиздецки ненавистного, отвратительного «но». — Но мы с Кло… — и теперь он сверлит Тэхена взглядом — таким прямым, пронзительным. — Кто мы без него? Что у нас есть? — спрашивает так, будто надеется на ответ, а затем продолжает, словно навеки обречен на отсутствие такового — понижая тон и опуская взгляд. — Его фамилия — мое прошлое, настоящее и будущее. Я — Чон. Тэхен нервно ведет плечами — губы упрямо поджимаются, готовые возразить: — Но… — и замолкает. — Но что, Тэ? — Чонгук весь ощетинивается, во всей его фигуре читается злоба — глаза безостановочно скользят, ищут чего-то, умоляют Тэхена дать ему вразумительный ответ, но так неподдельно сомневаются, что тот сможет. Тэхеновы плечи безвольно опускаются. Всякая напористость покидает его тон, он понижается, переходя во что-то нежное, просящее — взгляд смягчается, он тоже изучает каждую частичку парня перед ним. — Ты еще и Чонгук. Глаза Чонгука фокусируются на одном тэхеновом, затем на другом — губы приоткрыты, но молчат. Его плечи крупно вздрагивают от сухого, невеселого смешка. — И что мне это дает? Тэхен задается вопросом, не их ли отец привил близнецам эту мысль о собственной никчемности, лишь бы прочно закрепить их естественную склонность к самовредительству, лишь бы лишить их любого прогресса, которого они потенциально могли бы достичь за пределами этих границ — надежных, прочных, — которыми он их сковал, пока они не впадут в полную от него зависимость. Наркотики, вызывающее поведение и скверные решения — оба всегда были известны тем, что отталкивали всех и вся. Раньше и сам Тэхен был склонен думать, что это — результат их снисходительного отношения, и, хотя он по-прежнему не готов избавиться от убеждения, что это играет определенную роль в том, как они себя ведут, он видит потаенный слой Чонгука, обнаженный теперь до поверхности, который так самозабвенно верит, что мало чего заслуживает — что и сам он маленький за этой фамилией, которая охраняет его и воспринимается уже как данность. — Ну, это ведь зависит от тебя, разве нет? — потому что Тэхен уверен: Чонгук не начинается и не заканчивается на фамилии Чон. Будь это так, он бы не стал уговаривать Тэхена приехать сюда как раз из-за желания хоть на секунду от этой самой фамилии освободиться. — «Тэхен» ведь тоже ничего не значит, так? Я — никто. — Он ведет плечами вверх и вниз, руки чуть приподнимаются за ними в воздухе. — Только от меня зависит, смогу ли я когда-то сделать свое имя значимым. Чонгук яростно мотает головой. — Это другое, — возражает. Тэхен мотает головой сильнее, настойчивей. — А вот и нет! — он готов поклясться. — Если ты сейчас объявишь своему отцу бойкот, у тебя будет столько же, сколько у меня. То, что для тебя вымощен один путь, не означает, что ты не можешь сам проложить другой. Чонгук отводит взгляд. Смотрит в никуда, шаркая ногами и неловко пристраиваясь у машины. — Умный какой, — коротко, но мягко. Тэхен роняет руки, шуршит ими о ткань своей одежды. — Намджун уже какое-то время дома, — замечает; вся напряженность, что так явно между ними нарастала, после шутливого комментария Чонгука вдруг спадает. — Видимо, и мне передается. Второй ничего не отвечает — все так же глядит перед собой, нервно дрыгая коленками и тыча языком в щеку, — и Тэхен снова дает волю своим эмоциям: — Ты ведь этого не сделаешь, да? — он пытается унять горечь, которая так ощутимо подкатывает к горлу. — Не откажешься от своего отца? — А чего ради? — в голосе Чонгука сквозит напряжение, глаза все так же уперты в землю. — Не то чтобы у меня была своя собственная мечта. Не то чтобы у него был Тэхен — и не то чтобы что у него было какое-то будущее, стоящее таких жертв. — Забавно, — Тэхен хмыкает невесело и почти что с пассивной агрессией, — никогда не думал, что ты из тех, кто остепеняется. Тогда глаза Чонгука упираются прямо в него — они слегка прищурены, хотя во взгляде нет особой враждебности. — Тебе легко рассуждать, — огрызается. — Тебе не от чего отказываться. Тэхен смаргивает. — Да? — вскидывая голову. У него нет денег, которых он мог бы лишиться — это правда, — нет обещанного будущего, нет золотой ложки во рту. Он тверд, но неуступчив, его пыл сейчас вызван в основном стремлением убедить, а не обвинить, и все же он больше не боится смотреть правде в лицо: — А как на счет моей сестры? Ведь я не признаю, что она права в том, что ты — гребаный мудак, — он говорит с ним еще и глазами, упорно вкручивает их в чужие. — Как на счет ебаного самоуважения, которым я жертвую, просто чтобы быть рядом с тобой, да еще с самого начала всего этого? Тэхен знает, что это его решение — его ответственность, — и от этого становится еще более кисло во рту, возникает желание усерднее тереть себя мочалкой в душе, теряется способность долго смотреть в глаза собственной сестре. Но он принимает эти решения — и он знает, что речь тут не о жертвах, на которые они должны пойти ради них, потому что нет никаких их. Речь о Чонгуке, но слова все равно так и сыплются. Ему столько пришлось проглотить, чтобы выносить присутствие Чонгука — и он это сделал. Ему и сейчас приходится, однако он здесь, потому что Чонгук его об этом попросил. И, по сути, это внутренний эгоизм Тэхена, потому что он сам хочет быть с Чонгуком. Но именно Чонгук делает все эти жертвы необходимыми. Именно Чонгук спит с его сестрой — и именно Чонгук раньше обращался с ним как с дерьмом. И именно Чонгук теперь настаивает, чтобы Тэхен поговорил с ним перед отъездом — а Тэхен уступает, глотает очередную порцию кисловатого на вкус стыда и садится в его гребаную дорогую тачку. — Я… — Чонгук размыкает рот. — Ты пытался заплатить мне, когда я впервые к тебе прикоснулся, Чонгук, — голос Тэхена становится хриплым, царапает нёбо, пробивая себе путь наружу. Он еще помнит, как хотел его в том отеле — как думал, что Чонгук его тоже хочет, а потом ему в грудь сунули деньги без хоть какого-то предупреждения. — Ты меня ахуеть как пугал, Тэхен, — Чонгук повышает тон. Глаза уже не щурятся, веки размыкаются шире, он распахивает блестящие глаза. — Ты был парнем, — он подчеркивает. — Ты был Кимом. — Я и сейчас им остаюсь, — глухо проговаривает. Чонгука словно против его воли дергают на ноги — какая-то неведомая сила тянет его вверх, ставит прямо перед Тэхеном. — Мне теперь плевать! Он снова проделывает ту самую штуку — когда слова будто застревают у него в мозгу, и он смотрит на Тэхена так, словно может сказать ему все своими глазами. В этот раз Тэхен отводит взгляд. — Почему ты хотел, чтобы я поехал сюда с тобой? — тихо спрашивает, смачивает губы языком и снова прячет его в пересохшем рту. Когда за этим следуют секунды тишины, он снова поворачивается к Чонгуку и обнаруживает, что чужой взгляд опасливо скользит по его лицу; сила последнего заявления схлынивает с его черт, сменяясь осторожностью, и Тэхен теперь в самом деле смотрит укоряюще — потому что, раз уж Тэхен рядом с Чонгуком, то тот должен хотя бы вести себя как блядский Чонгук. — Я не рассыплюсь! — он огрызается. — Ты, блять, правда можешь со мной поговорить! Я знаю, что ты сдерживался по отношению ко мне. Чонгук причмокивает, носом втягивает воздух и рвано выдыхает — вздергивает подбородок, будто готовясь к драке. — Поговорить с тобой? — Именно, — Тэхен стискивает зубы. Чонгуковы брови взлетают вверх. — Хочешь я скажу тебе, что я думаю? — Уж пожалуйста, — Тэхен издевается, — будь так добр. — Правду? — другой склоняет голову. Кивок — приглашение к бою. — Для чертова разнообразия! Короткая пауза. Тэхен почти ждет, что его обматерят. А потом его сердце останавливается. — Я не хочу, чтобы ты уезжал в Японию. — Это раздается громко и отчетливо в тишине и интимном уединении горы. Здесь лишь Тэхен и Чонгук, город остался где-то позади, и каждое слово произносится уверенно и твердо. Тэхен беспомощно разевает рот, глаза, до этого суровые, теряют силу — смотрят удивленно и потерянно прямо в непоколебимое, уверенное лицо Чонгука. — Останься здесь, — он продолжает спокойным, хоть и прерывистым тоном, в нем заметна дрожь. — Со мной. Тэхен хлопает ресницами. Вглядывается в чонгуково лицо то ли с отчаянием, то ли с любопытством. — Что? Он знает: Чонгук не хочет, чтобы он ехал в Японию. И все же он никак не ожидал, что Чонгук попросит его остаться. С ним. Ждет, что Чонгук возьмет свои слова назад, даст по тормозам — раз уж ему так нравится скорости переключать, — открестится от этого единственного глупого требования. Он этого не делает. Набирает полную грудь воздуха и повторяет: — Я хочу, чтобы ты остался. — Он и продохнуть Тэхену не дает — облизывает губы, а потом начинает говорить, начинает изливаться, хаотично болтая руками вместе со словами, пока подбирает ровно те, которые ему нужны. — Я думал, что, раз отпустил тебя, то стал хорошим человеком, и всякая прочая херь — но знаешь что? — Он дергает бровями, вскидывает руки и роняет их одновременно со следующим заявлением: — Я — нехороший человек, — жмет плечами, — по крайней мере, не хуев святоша. — Он бесстыдно поедает Тэхена глазами. — Я хочу, чтобы ты был здесь, в Сеуле. — Все, что он Тэхену позволяет — еще одна короткая пауза. — А еще я не хочу держаться от тебя подальше. Не хочу, чтобы кто-то другой к тебе прикасался, не хочу не знать, где ты, что ты делаешь, как ты себя чувствуешь, — он перечисляет, и Тэхен не знает, сошел ли он с ума или с ума сошел Чонгук. — Есть много вещей, от которых я, блядь, не готов отказаться, и ты — один из них. Руки Тэхена слабеют, но он не расцепляет их полностью. Тупо встряхивает головой, на выдохе: — Что ты… Чонгук шагает к нему, между ними — ноль пространства, которое можно было бы сократить. — Тэхен, — пальцы осторожно обхватывают чужое предплечье, едва касаются, но, как всегда, прожигают насквозь, — ты пугаешь меня до смерти, — говорит ему в глаза, ни на секунду не позволяя Тэхену избежать их непрекращающегося давления. — Но что пугает меня больше — так это то, что никто никогда не будет чувствовать ко мне того же, что ты. — Сердце Тэхена бьется в истерике. Оно так быстро, сильно и опасно долбит о его грудную клетку. Чувствовать, говорит Чонгук — и Тэхен не знает, почему такое простое слово значит для него так много. А что ты чувствуешь ко мне? — хочется ему спросить, хочется узнать, что Чонгук испытывает сам. — Я не хочу тебя терять, — его голос понижается до шепота из-за того, как близко он сейчас стоит, дыхание от его слов овевает приоткрытые губы Тэхена и вызывает на них дразнящее покалывание. — А я… — он опускает глаза, бросает взгляд на тэхенов рот, снова возвращается к зрачкам. — Я потерял тебя? Тэхен морщит лоб и кривится как от физической боли. — Я не знаю… — он качает головой и тоже заставляет себя перейти на шепот, чтобы голос не срывался, но тот все равно дрожит. — Тэ, — пальцы стискивают его крепче. — Ты хочешь, чтобы это был последний раз, когда ты меня видишь? — Чонгук, — Тэхен задыхается — умоляет, отворачивает голову, подставляя ему щеку, но чужие пальцы отпускают его руку и поднимаются к лицу. Чонгук мягко нажимает двумя фалангами ему на подбородок, заставляет на себя взглянуть. — Просто… — Чонгук сглатывает. Кажется, что на кончиках его губ и пальцев нарастает досада от желания больше прикоснуться, больше сказать, больше взять. — Будь честен, — просит. — Мы договорились говорить правду, — напоминает ему. — Ты хочешь, чтобы это был последний раз, когда ты меня видишь? Вздох вырывается из тэхенова носа и рта, попадает прямо на губы Чонгука. — Нет, — он слегка покачивает головой. — Ты не хочешь бросать Вуджина, — и это не вопрос, а, опять-таки, напоминание. — Нет, — качает головой тверже, убежденней. И Чонгук тоже качает головой, с ним соглашаясь. — Ты больше потеряешь, чем выиграешь, если уедешь в Японию, — обещает, наэлектризованные кончики пальцев все еще нежно касаются кожи щеки. — Ты даже не знаешь, куда едешь — что ты будешь делать в Японии? — он слегка повышает тон и расправляет плечи, но не отодвигается — стоит там же, так близко, как сам хочет. — В Японию — а куда конкретно? В какой, блядь, город, ты хоть знаешь? — в слова почти что проникает злость, пока они текут — плавные, торопливые, снося Тэхена с ног. — Что ты там будешь делать? Где там будешь жить? Ты хоть на японском говоришь? — открывает рот, чтобы продолжить, но глаза задерживаются на тэхеновом лице, и он смыкает губы, снова пытаясь успокоиться. — Не говоришь, верно? Он не говорит. В этом вопросе он полностью доверяет Намджуну — и в какие-то моменты забывает, что и брату он не доверяет до конца. Он так много думает о том, чтобы сбежать отсюда, что едва ли понимает, что сбежит куда-то. Пальцы гладят его щеку, кончик большого присоединяется к двум другим на подбородке, и все три фаланги бережно его обхватывают. — Если ты едешь туда только для того, чтобы забыть меня… — чонгуковы глаза следят за каждой морщинкой на чужом лице. — Ты хочешь забыть меня? — грудь Чонгука втягивает и выталкивает воздух, выдох выходит тяжелым, но тихим, слова оседают у Тэхена на губах. Тот молчит — ничего не говорит, вообще. Стоит там, вслушиваясь в собственное сердце — а оно трепещет, ускоряется; кровь приливает к ушам, заглушая все мысли. — Ты жалеешь обо мне? — Чонгук крепче стискивает его подбородок, слегка наклоняет свою голову, придвигаясь ближе, но не касается его лица своим — хотя их лбы почти соприкасаются. Тэхен молчит. — Ты не будешь по мне скучать? — продолжает свою пытку, и в этом вопросе есть нечто печальное — нечто искреннее, словно Чонгук действительно верит в тот ничтожный шанс, что Тэхен может уехать в другую страну, полный сожаления о том, что был с Чонгуком, и не будет все блядское время по нему скучать. — Буду, — вырывается у него. — Я уже скучаю. Рука скользит по его талии, пальцы знакомо и нежно сминают изгиб над тазом. — Останься, — Чонгук умоляет, а Тэхен почти чувствует движение его губ поверх своих. Отворачивается — совсем чуть-чуть, просто чтобы они перестали дышать одним воздухом. — Я столько раз хотел, чтобы ты остался, — торопливо шепчет — поднимает руку и сжимает в слабый кулак у чонгукова плеча, не давая их грудным клеткам соприкоснуться. — Это другое, — Чонгук качает головой; рука сползает с лица на затылок, пальцы инстинктивно поигрывают с прядями. — Речь не о том, что я буду гадать, увижу ли тебя на следующей неделе. А о том, что я буду знать, что не увижу вообще. — И зачем мне оставаться? — Тэхен издает смешок — словно все это шутка, — хотя на самом деле ему просто нужна причина. — Чтобы мы вернулись к началу, и ты трахал меня, когда тебе захочется? — Тэхен, — Чонгук притягивает его ближе несмотря на тэхенов кулак между ними. Его глаза так неумолимо принуждают, заставляют в них смотреть. — Мы с тобой оба знаем, что в прошлый раз, когда мы были вот так вместе, — он делает паузу и переводит дыхание — говорит так четко, медленно, выразительно: — я тебя не трахал. Тогда что, жаждет он спросить, чувствуя вес этого предложения, столь простого по смыслу, столь простого для любого, кто — не они и кто не был там, кто не чувствовал тот первый поцелуй, тот второй, и тот, который сразу перед тем, как Чонгук ему пообещал, что никуда не уйдет; тогда что ты со мной делал? Он хочет спросить, но ему не хватает смелости, потому что ему нужен лишь один конкретный ответ. Тэхен скрипит зубами. Он так ярко и мучительно отчетливо помнит те моменты. Счастье, думает он, очень интересная штука. Она никак не связана с улыбками и смехом — ведь в тот самый момент, когда Чонгук целовал его и брал в своей постели, Тэхен не улыбался, вовсе нет; это было страшно и волнительно, и граничило с болью. Но, как ни странно, он был счастлив. Он горько кивает. — Зато ты точно трахал мою сестру неделю спустя. Пальцы Чонгука сжимаются сильнее на его затылке, подушечка большого гладит там кожу, как будто он хочет утешить. — И минуты не было, когда я не жалел об этом, — признается и качает головой. Их носы соприкасаются от этого движения. У Тэхена перехватывает дыхание, приходится приложить усилие, чтобы сделать хоть вдох: — Почему? — Почему? — беззвучно, одними губами в ответ. — Да, — громче, разбивая шепот их словесной перепалки, требуя: — Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему ты об этом жалеешь. Чонгук отодвигается, чтобы взглянуть на него, и страх, что он сейчас отойдет, обдает Тэхена ледяной волной — задевает куда сильнее, чем он ожидает, напоминает ему, почему все это так опасно. Но глаза Чонгука просто мажут по его лицу, и через секунду он отвечает — ласково и низко, говоря с ним куда более проникновенно, чем с другими людьми: — Потому что это причинило тебе боль, — он кривится, как будто сам факт этого причиняет боль уже ему. Зарывает пальцы в волосы Тэхена и прихватывает пряди. — Потому что это отняло у меня право к тебе прикасаться, — его рука опускается на тэхенову талию, пальцы раскрываются так далеко, как могут, пользуясь его текущим разрешением касаться его столько, сколько смогут. — Говорить тебе, что ты прекрасен, — бормочет, и глаза Тэхена закрываются; он не может ощущать, видеть и слышать одновременно. Но это ничего не дает — абсолютно, блядь, ничего не дает, потому что в следующую секунду он чувствует губы, пухлость знакомого, обжигающего рта, который касается его скулы — так неестественно нежно, прямо под его закрытым глазом. — Делать это, — Чонгук мурлычет, отстраняясь после мимолетного, легкого прикосновения, — и это, — добавляет, приникая губами теперь пониже, к центру щеки. Этот контакт крепче и дольше. Но давление его губ исчезает, и теперь он выдыхает шепот прямо Тэхену в кожу, продолжая касаться, пока говорит: — И, самое главное, это. У Тэхена есть время. Он знает, что Чонгук сделает — и у него есть время отстраниться. Чонгук задерживается губами на его щеке, давая ему это время. Он остается там, где он есть. Чонгук прижимается губами к его. Он осторожен, медлителен, сильнее впутывает пальцы в пряди и просто давит губами на губы, сплетает их. Долгое время ими не шевелит — просто держит в том же положении, неподвижно и легко. Рука Тэхена разжимается на его плече, пальцы сминают в кулаке рубашку. Сердце колотится как бешеное — разум орет, но пульс слишком громкий, и он ничего не слышит. Чонгук целует всего раз, звук поцелуя очень отчетливый, но Тэхен едва его чувствует. Выходит целомудренно, но дольше, и следующий поцелуй настигает его раньше. Губы Чонгука не отрываются полностью ни на секунду — просто давят сильнее, просто двигаются. Он приникает губами к тэхеновой верхней губе, целует там, затем обхватывает нижнюю. Губы Тэхена словно застывают от этой ласки, и Чонгуку приходится нежно их разжать более крепким поцелуем. Они покорно раздвигаются, позволяют верхней губе Чонгука зависнуть между, его дыхание щекочет Тэхену подбородок. Это длится секунду. И тогда губы Тэхена вспоминают, каково это — двигаться. Он целует его в ответ, соединяет их губы — плавно шевелит своими, их рты приоткрываются и сталкиваются. В одну секунду они медленнее, в следующую — быстрее. Они просто целуют друг друга, влажный звук раздается в тишине. Когда Чонгук чувствует, что ему отвечают, его ладонь скользит и отваживается опуститься Тэхену на спину, обхватывает его тело поперек и прижимает теснее к себе, заставляет выгнуться — тэхенова рука все так же между ними и теперь почти болезненно вцепляется в плечо Чонгука, прихватывая ткань его рубашки. Чонгук выдыхает в такт движению его губ, вдыхает его самого, впечатывается новым поцелуем. Он хочет распробовать Тэхена на вкус — наверное, он как японская еда, но Чонгуку насрать. Он хочет, чтобы тот приоткрыл рот шире и позволил ему попробовать, но у него не хватает смелости, чтобы попытаться это провернуть, он не хочет отпугнуть его — просто хочет прижимать его к себе столько, сколько Тэхен ему позволит. Но потом Тэхен тоже вздыхает — легко, невесомо, издает чуть ли не стон своим особым, глубоким голосом, и Чонгук больше не может — дразнит его губы языком, проникает между ними, разводя и встречаясь с его языком. Он не хочет, чтобы поцелуй становился голодным, но это неизбежно. Чонгук изголодался. Он наклоняет к нему голову, въедается в губы настойчивей, жестче, облизывает его рот. Пальцы отчаянно тянут за пряди на тэхеновом затылке, другая рука пытается прижать еще ближе, ближе, еще, и теперь пространство между ними кажется лишь плодом их воображения. Чонгукова рука на пояснице сползает ниже, поцелуй становится требовательнее. Тэхен не может дышать. Он не должен был этого делать. Он всегда воображал, что свидание должно заканчиваться поцелуем. Только это не свидание. Они с Чонгуком не могут ходить на свидания. Чонгук отрывается от его губ, только чтобы повернуть голову и впиться в него сильнее, глубже. Но рука Тэхена отпускает ткань чужой рубашки, упирается ему в плечо, тыльной стороной давит на ключицу — он разлепляет глаза, но веки такие свинцовые, что он может лишь смотреть на чужой рот, снова жаждет его вкус на языке. — Остановись, — шепчет ему в губы. Тогда Чонгук целует его невыносимо коротко — едва касается губами его губ, — и отодвигается. — Почему? — и снова губы Тэхена сминают — крепко, сладко. Тэхеновы веки трепещут, но не опускаются совсем. Губы предательски целуют в ответ, но следующее касание остается без ответа, а затем и другое. — Остановись, — он снова просит, шепчет чужим губам, от усилия хмурится, пока Чонгук продолжает, блять, его целовать. — Чонгук, остановись, — он требует тверже, с силой вжимает ладонь в его ключицу и толкает, и Чонгук отступает назад, позволяя оттолкнуть себя так далеко, как Тэхен захочет — вскидывает вверх ладони, как бы сдаваясь, пока не останавливается на расстоянии вытянутой руки. Тэхен полностью убирает от него ладонь — поднимает ее вверх, прижимает тыльной стороной ко рту и вытирает губы, словно хочет стереть ощущение поцелуя на своих губах. Чонгук еще чувствует его губы на своих — он хочет насладиться поцелуем, а не стереть. Его лицо искажается при виде того, как Тэхен зло терзает свой рот. Наверное, в таких случаях говорят, что сердце уходит в пятки. Он думает. Говорит: — Я сделал что-то не так. Он не осознает, что произносит это вслух, пока Тэхен не ловит его взгляд. — Это я сделал что-то не так, — громко поправляет, нарушая тревожную тишину, которую внушает им запустение этого места. Чонгук качает головой. Пытается шагнуть к нему, но эта попытка — единственная; он не может спокойно смотреть на то, как Тэхен от него отступает. — Но ты… — Мне нужно подумать, — обрывает его Тэхен — потому что это так. Чонгук не может просто попросить его остаться — с ним, — а потом касаться, целовать его. Он тоже качает головой. — А у меня есть дурная привычка не уметь это делать, когда ты меня трогаешь — вот, как мы вляпались в это дерьмо. Чонгук молчит. Дает ему эти минуты молчания — просто наблюдает, видит, как Тэхен проводит пальцами по лицу, подбородку, губам, как перебирает пряди. Чонгук даст ему успокоиться, и тогда… тогда они смогут поговорить. Взгляд Тэхена снова на нем. — Можешь отвезти меня домой? Его сердце возвращается в грудную клетку лишь для того, чтобы перебраться в другую пятку. — Ты дал мне час, — слова слетают с губ Чонгука торопливо, сбивчиво. — Час еще не прошел. Взгляд Тэхена смягчается. Он роняет руки, отчего те тяжело падают по швам. — Чонгук, — с мольбой; в его тоне — призрак извинения. Чонгук смыкает зубы. Резко выдыхает через нос и оглядывается на Сеул — на огни, к которым должен отвезти Тэхена. Он не хочет злиться — правда не хочет. Его челюсть напрягается, вздувает желваки. Он проводит по губам языком, дает уже себе минутку успокоиться. Двигается. Хватает их коробки с едой, одним движением запихивает внутрь салона и выпрямляется. — Тогда садись в машину, — он указывает подбородком на Aston. Чувствует на себе тэхенов взгляд, но не отвечает на него. Садится на водительское сиденье, дожидается звука закрывающейся дверцы и, выжав сцепление, жмет на газ. Обратный путь проходит в тишине. Между ними повисает давящее, осязаемое молчание, воздух до предела накален. Тэхен то размыкает, то плотно смыкает губы. Проделывает это дважды. Чонгук набирает скорость, и это заставляет Тэхена чуть понервничать — учитывая текущее настроение Чонгука, — но он стискивает зубы и молчит. Чонгук подъезжает к его дому намного быстрее, чем они ехали оттуда. Тэхен медлит на своем сиденье — сам не знает, почему. Чонгук ничего не говорит; тут и нечего сказать. Тэхен отстегивает ремень безопасности, открывает дверцу. Вылезает наружу. Уже собирается ее захлопнуть, когда Чонгук окликает его. — Тэхен, — опирается на подлокотник, находит его глаза впервые с тех пор, как отвел свои в горах. Тэхен останавливается, опустив руку на дверцу, хватаясь пальцами за металл. Встречается с ним взглядом, ждет. Чонгук трогает языком уголок рта, мешкает в последний раз. — Прости, что я так долго тебя не целовал. Тэхен не знает, имеет ли он в виду сегодняшний вечер — если он вообще что-то имеет в виду; он попросту не знает. Зато Чонгук знает — он имеет в виду, что все время спрашивал себя, в чем была его ошибка: в том, что не целовал Тэхена с самого начала или что вообще его поцеловал. Больше он этим вопросом не задается. Тэхен лишь кивает — он не отвечает. Захлопывает дверцу и идет домой. Он снова ужасно сбит с толку, в голове творится хаос, в теле — тоже. Он в полном раздрае, и Намджун чертовски прав. Тэхен влюблен в него.