Сегодня будет солнечно

Тэхен из самых незначительных вещей узнает, что такое любовь. — Тебе нравится эта игра, Ву? — спрашивает, плюхаясь на диван к младшему брату с обещанной миской попкорна. К сожалению, половина зерен не лопнула, но с их микроволновкой это гиблая затея — либо так, либо угольки. Он погружает руку в миску, загребает целую пригоршню. С неохотой понимает, что игра на дешманском экране — та самая, которую Чонгук купил для его брата. Это что-то настолько простое — сущая мелочь для такого мажора, как Чон, — и все равно он смотрит, не мигая, на крошечных персонажей в их телеке. — Да! — его брат щебечет, щелкая большими пальцами по джойстику. — Очень! — энергично кивает, его ноги даже не достают до края диванной подушки. — Я хочу сказать Чонгук-хёну спасибо! Это имя звучит незнакомо из уст Вуджина и как-то особенно сильно бьет Тэхена под дых. Он тянется вперед, ставит миску на журнальный столик перед ними. Набивает рот воздушным попкорном, активно работает челюстью, хочет сбить вкус чужого имени. — Я могу передать от тебя, — проглатывает. — Скажу ему спасибо, — Тэхен вытирает ладонь о штаны — обычно он старается не делать так, но сейчас как-то странно рассеян. Вуджин обращает на него блестящие, округлившиеся глаза. — Он же может прийти поиграть, и я сам ему скажу, — с энтузиазмом предлагает, на что сердце Тэхена неприятно сбивается с ритма. В его памяти еще свежо выражение лица Чонгука, когда он сам предложил прийти и научить Вуджина играть, а Тэхен взял и обломал его. — Дам ему играть за моего персонажа, если он захочет! — Ву горячо обещает, дрыгает ногами на диванной подушке. Он даже игру на стоп поставил, чтобы это обсудить. Тэхен упирается локтями в спинку, поджимает губы и с подозрением склоняет голову вбок. — Ты хочешь поиграть с Чонгуком? — он особенно сосредотачивается на том, как произносит это имя — как будто только форма его губ может выдать шестилетнему мальчишке слишком многое. — Да-а… — это «а-а» Вуджин с упоением тянет. Тэхен выпячивает нижнюю губу, уголки его рта ползут вниз. Он обиженно дуется. — А со мной — нет?! — Да нет же! — Вуджин мотает головой — тоже дует губы, повторяя за братом, глаза становятся как блюдца. — Я хочу с тобой играть, хён! — спешит оправдаться. — Но и с ним тоже хочу! Тэхеновы губы разжимаются, уголки его рта сами по себе изгибаются кверху, и в его тоне больше нет издевки — черты лица смягчаются, разглаживаются. — Он тебе нравится? — тихо, с любопытством, хотя уже знает ответ. — Ага… — Вуджин кивает — твердо и от всей души. — Он такой крутой, а еще сильный! — заявляет, и Тэхен не может не задуматься, волнует ли Чонгука то, как сильно он повлиял на мнение его младшего брата. Он бы явно использовал это как оружие против самого Тэхена — а тот вряд ли бы выстоял против такого аргумента. — Когда я уронил игрушку, он одной рукой поднял диван! — Вуджин все продолжает, машет своими крошечными ручонками — сильно преувеличивая движение, которое Чонгуку нужно было сделать, чтобы слегка приподнять угол их дивана. — Да, — вынужден Тэхен признать — хотя, честно говоря, Вуджин совершенно очарован самым минимумом. — Чонгук-и правда сильный. Тэхен знает, что сильный. Он — скульптор своего физического тела, его сила впечатляет — начиная боями, которым Тэхен был свидетелем, и заканчивая временами, когда в начале всего этого Чонгук чуть ли не применял к нему силу. Тэхен видел. — Он и тебя смог бы поднять, Тэ-Тэ, спорим?! — Вуджин добавляет с быстрым, но убежденным кивком. Тэхен громко фыркает, вся его грудь от этого приходит в движение. — Слушай, — вздергивает брови, на лбу возникают обиженные морщинки, — я знаю, что немного набрал в весе, но я все равно легче дивана, Ву. — Но ведь он диван совсем чуть-чуть поднял! — возражает его брат, и Тэхен поджимает губы, давит улыбку. Так, значит, Ву знает, что никакой диван ради его игрушки Чонгук не поднимал. — А тебя возьмет и понесет — прям как мой персонаж в игре тащит мертвяков! Желание расхохотаться так и давит на грудину, когда он наблюдает за младшим братом. — Ладно, что за игра и почему в ней мертвяки? — одни только брови выражают упрек и дотошное любопытство — он их изгибает, наклоняет голову, но Вуджин лишь жмет плечами. Тэхен знает: из всех своих сиблингов он — наименее устрашающий. Он качает головой, отводит взгляд. — Да и Чонгук не захочет меня таскать. Его напрягает, что Вуджин так случайно и ненароком давит на его больные точки, выуживает воспоминания. Он Чонгука-то знает всего ничего — и все равно при каждом разговоре с ним что-то да проскользнет, что Тэхену неожиданно и без всякого предупреждения о Чонгуке напомнит. Он вспоминает тот третий раз, когда Чонгук был у него в гостях — когда след от отцовской сигареты был еще свеж и пульсировал, а кожа — ярко-розовая, воспаленная — слезла до мяса. Тэхен тогда вжал голову в подушку и позволил ему взять себя так сильно, как Чонгук сам хотел — пока тот не осушил его до последний капли, коснувшись в последний раз перед тем, как поцеловать — перед тем, как пройтись по лезвию ножа, едва-едва не сорвавшись вниз. Тэхен тогда хотел, чтобы его понесли на руках. — Почему? Он поворачивается к Вуджину, улыбка на его лице теперь слегка натянута. — Потому что я не принцесса, — объясняет младшему брату. Вуджин втягивает нижнюю губу, как будто на секунду глубоко задумавшись, а потом подытоживает еще одним решительным кивком: — Тогда логично! В этот раз из Тэхена действительно рвется смех. — Чего? По-твоему, я не достоин, чтобы меня на руках носили?! — шутливо укоряет, с наигранным шоком прижимает ладонь к груди — так, словно потрясен до глубины души. — Ну-у… — Вуджин опускает голову, прижимает крошечный палец к ямочке на подбородке, — лучше спасибо скажи, что ты не мертвяк! — он улыбается, абсолютно довольный собой, и Тэхен вскакивает на ноги. — Ах ты, мелкий… — бросается вперед, догоняя Вуджина, обнимает поперек талии и внезапно жмется животом к его плечу — резко выпрямляется, и теперь мальчишка болтается за его спиной, машет ручонками. Первая реакция Вуджина — пронзительный визг, но тот довольно скоро переходит в звонкое хихиканье, и легкие Тэхена наполняются теплом. — Видишь? — он закидывает брата на плечо, пока Вуджин давится смехом и плаксиво тянет: «прости, Тэ-Тэ!». — Зато я могу таскать тебя… И кто теперь «не сильный», а? — он легонько его подбрасывает, чем вызывает новый приступ хохота. — Ну что? Еще любишь Чонгука больше, чем меня? — Нет! — он чувствует, как Вуджин упирается ладошками ему в спину, пытаясь взобраться повыше. — Я люблю тебя больше всех на свете, хён! — он клянется, и Тэхен лишь энергичнее подкидывает брата на плече. — Точно, чертёнок? — подбрасывает мальчика повыше и пытается быть строгим, но нежность предательски карабкается по его плечу вверх. — Да, Тэ-Тэ, честное слово! У меня голова уже кружится… — Тэхен его подбрасывает в последний раз и возвращает на диван — в то же сидячее положение, из которого его поднял, и Вуджин слегка пружинит на подушке. — Честно-честно? — Тэхен присаживается перед ним на корточки, бросает на сияющее личико притворно суровый взгляд, но, чем больше глядит на эту улыбку, тем больше на его лице проступает его собственная. У Вуджина не хватает зуба, глаз почти не видно на лице — прямо как чиминовых, — из-за широченной улыбки; пухлые щеки становятся еще пухлее, когда он вот так тянет губы в стороны. У него ямочка даже глубже, чем у Намджуна, кожица порозовела из-за хохота и секунд, что он провел вверх тормашками. Тэхен искренне не понимает, как Намджун бросил его. Тэхен из самых незначительных вещей узнает, что такое любовь — а младшего брата он определенно любит до смерти. — Да! — Ву кивает, снова подтверждая, но прямо перед тем, как Тэхен успевает потрепать его по волосам в знак похвалы, добавляет: — Но играет и таскает тяжести он лучше! — делает паузу и заканчивает с легкой улыбкой, которую — Тэхен знает, — тянет, когда хочет посеять хаос: — А ты в этом — херов отстой! Тэхен ахает, разевает рот, а Вуджин краснеет сильнее и закрывает лицо крошечными ладошками. — Что ты только что сказал? — Тэхен повышает тон — отнимает ручки брата от лица, чтобы на него взглянуть, и в этот раз в самом деле пытается строго сверкнуть глазами. Мальчишка позволяет взять себя за руки, часто-часто моргает, утыкаясь подбородком в грудь, дуется, сразу весь такой невинный ангелок. — Не говори это слово, Ву-Ву, — твердым тоном — качнув головой и сурово щелкнув его по носу в качестве наказания. — Ты ведь говоришь! — заявляет Вуджин, задирая нос повыше и складывая ручки на своем маленьком теле. — Это свободная страна! — и Тэхен не в силах сдержать короткий, сдавленный смешок — тот так и рвется из него. Он встряхивает головой, упирается ладонями в коленки брата, чтобы устоять на корточках. — Не знаю, пойдет ли тебе на пользу играть с Чонгуком, если ты уже сейчас так со мной разговариваешь. — Почему?! — Вуджин в легкой панике разжимает ладошки, хмурится. — Чонгук тебе не нравится? Маленькие дети всегда задают самые сложные вопросы. — Нет, не в этом дело, — Тэхен торопливо трясет головой, реагируя на невинность этого вопроса. — Он просто… — пытается раз, но терпит неудачу — беспомощно размыкает губы; ему приходится отвести глаза, он моргает в сторону кухни, подбирает в уме слова. — Он сложный, — бормочет после минутного молчания — возвращает мягкий взгляд на брата и слегка ему улыбается. Огромные глаза моргают как-то неуверенно и удивленно. — Но он тебе нравится? — настаивает на своем. Он не хочет говорить «нет». Он честен, называя Чонгука сложным — это правда, Чон такой и есть, но, честно говоря, Тэхен не хочет привносить в жизнь брата стоящие за этим причины. Джиу знает лишь плохие стороны Чонгука — и, может быть, Вуджину пока следует знать лишь хорошие. И, что главное, Тэхен не хочет лгать. Казалось бы, такой простой вопрос, а все внутри из-за него непроизвольно сжимается. Тэхен ощущает, как в груди поднимается какая-то непонятная тревога, а это — бред собачий. Это же просто Вуджин, который задает вопросы. Такой же любопытный, как Тэхен — и на данном этапе жизни его не особо заботят личные границы; ему пока слишком рано понимать, что пределы неуместного простираются дальше наготы и ненормативной лексики. Тэхен причмокивает губами, проводит языком по нижней. — Да, Ву, — тон на октаву понижается — теперь его обволакивает тихая, спокойная глубина. — Он мне нравится, — признается, сжимая ладонями вуджиновы колени — с заверением, в котором больше всего нуждается сам. Язык словно развязывается, он смотрит в пол и добавляет практически шепотом: — Очень. Если бы он сейчас говорил не с шестилетним ребенком, то, возможно, получил бы в ответ тишину, о которой внутренне просит — но он говорит с шестилетним ребенком, и Вуджину никак не постичь всю важность его слов. Его брат лишь перебирается ближе к краю дивана и с энтузиазмом сыплет новыми идеями: — Эй, может, тебе позвать его на ночевку, как я зову своих друзей? Смешок Тэхена выходит мимолетным — он его издает из-за самой абсурдности этой затеи, — потом снова поднимает взгляд на Вуджина и плотно смыкает губы. Интересно, о чем его брат способен судить в своем возрасте, если понимает, что в глазах Тэхена — тоска, когда тот ими по нему скользит. — Нам с Чонгук-и лучше не устраивать ночевки, Вуджин, — говорит ему как есть, чуть мотнув головой. — Почему нет? — плаксиво и немного недовольно тянет. — Он может спать в кровати Намджуна! — В моей поспал, и хватит с него. Тэхен тут же вскидывает голову — странно, как он так не услышал прихода двоих через заднюю дверь; виной тому то ли саундтрек к видеоигре, которую Вуджин поставил на паузу, то ли стук его собственного сердца, от которого кровь шумит в ушах — да это и неважно. Сердце долбит иначе, когда он видит свою сестру — настороженную и, опять-таки, на взводе. Он поднимается с пола, выпрямляется на ногах, не сводя с нее пристального взгляда — и не может не взмолиться про себя, чтобы они мало что услышали из этого разговора. Она стоит впереди Намджуна со сцепленными на груди руками, взгляд суров и холоден настолько, что предыдущие попытки Тэхена быть грозным кажутся до абсурда смешными. Губы плотно сжаты, глаза способны проколоть насквозь, а черты лица сдержанны, сухи и неподвижны. — Вуджин, — она заговаривает, и ее голос такой же колющий, как ее глаза, — не пора ли тебе ложиться спать? Он не отвечает ничего внятного — только глухо и горестно стонет, — но знает: когда их сестра говорит таким голосом, ей лучше не перечить. — Пойдем, Ву, — Намджун делает шаг вперед, приглашающе протягивает брату руку. — Я тебя уложу, — предлагает так, будто это у них в порядке вещей. Вуджин поднимается с дивана, косится на руку — слишком насупленно, учитывая, что терпение Джиу на исходе. — А можно Тэ меня уложит? — он задирает голову и умоляюще хлопает ресницами на старшего брата. Тэхен намерен согласиться. У Джиу — другие планы. — Нет, Ву, — коротко и твердо. — Мне надо поговорить с Тэ, — заявляет, и внимание Тэхена переключается с Вуджина на нее. — Пойдем, — мягко подзывает Намджун, его пальцы и ладонь ожидающе зависают в воздухе, пока Ву, наконец, не просовывает в них свою маленькую ручку и не позволяет отвести себя наверх. — О, — Тэхен мрачно хмыкает, смотрит, чуть сощурившись, на свою сестру. — Собралась со мной говорить? — он приправляет голос щедрой щепоткой иронии — которую, по его мнению, она вполне заслуживает. Ее попытки поговорить с Тэхеном были ничем иным, как жалкими. Ее попытки слушать — или отсутствие таковых — тем более. Она не удостаивает тэхенову желчь вниманием — вместо этого выливает на него свою собственную: — Ты познакомил его с Вуджином? — с каким-то даже недоверием. Его, говорит — с таким упреком и ядом в голосе. Его, говорит — с достаточным отвращением, чтобы глаза Тэхена сузились сильнее, а сердце забилось чаще от обиды и рефлекса защищаться. — Да, — он почти шипит, стискивает в бесстыжей решимости зубы. Ее брови выгибаются дугой, подбородок вздернут. — За моей спиной? — обвиняюще. Ему снова хочется фыркнуть, он нервно жмет плечами. — Не знал, что мне нужно твое разрешение, чтобы знакомить кого-то с моим братом, — он не хочет проявлять к сестре такую враждебность — он в жизни бы не подумал, что ему придется, — но инстинкт диктует ему зеркалить её саму. А она говорит с ним так, будто он тупой, будто он — ребенок и будто он предал родину — причем все сразу. — Нужно, когда этот кто-то — Чон Чонгук. Он испускает тяжкий вздох. — Хватит уже вставлять везде это «Чон»! — на грани отчаяния. В его голове всплывает образ Чонгука, неизменно ассоциирующий себя с этой проклятой фамилией, и кровь при этом воспоминании закипает; опасность всегда кроется в мелочах — в самом малом. — Я и так пойму, о ком ты, если скажешь «Чонгук» — он вроде как один такой! — дерзит, раскрывая ладони и снова зло сжимая кулаки. Джиу плевать на то, что он там пытается ей донести. Она лишь выпрямляет голову. — Не приводи Чона в мой дом. — В наш дом, — поправляет ее — он платит за аренду столько же, сколько и она. Отводит глаза, чуть качает головой и высовывает в уголке рта язык, прежде чем вновь вернуть взгляд на нее — без злости, без обвинений, лишь уверяя: — Он не сделает и не скажет Вуджину ничего плохого. Но она не слушает. — Да что ты? — выше задирает подбородок, размыкает рот и прикусывает губу. Переступает с ноги на ногу. — Готова поклясться — того, что он переспит со мной, ты тоже не ожидал! — язык ударяет хлыстом, попадает ему прямо в плоть. Он беспомощно разевает рот. С короткую секунду он расстраивается из-за того, что она использует это против него. В каждую последующую — все больше психует. — Ну почему ты такая?! — он почти срывается на крик, но лишь почти, потому что ярость в этом вопросе и так чуть ли не заставляет его рвать волосы на своей голове. — Почему обязательно надо, блять, это припоминать?! Он ненавидит то, что Чонгук это сделал. Ненавидит-ненавидит-ненавидит. Он, наверное, никогда в жизни не ненавидел ничего так сильно, как это, и в самые злые, самые уязвимые свои моменты забывает, что ненавидит поступок, а не самих людей — не Чонгука и не Джиу. Воспоминание по-прежнему ощущается физически — из-за него по-прежнему тяжело дышать, особенно, когда она использует его таким вот образом. Как оружие на ее губах, оно оказывает большее воздействие, чем когда Тэхен непреднамеренно и беспомощно возвращается к этому сам — как, например, когда напомнил о себе на днях Чонгуку. Пальцы Чонгука на его коже давали возможность дышать даже сквозь воспоминания. От его сожалеющего шепота ему почти становилось легче. Джиу же не предлагает никакого утешения. Она холодно щурит глаза, точит нож языка. — Так это я виновата, что упоминаю об этом, а не он — что это сделал? Тэхен трясет головой. — Знаешь, в чем твоя проблема? — начинает, и она подначивает его коротким кивком — иронично, мол, я вся внимание. На самом деле она не слушает, но он все равно изливается: — Ты не знаешь о нем ничего кроме его фамилии! Ты не знаешь, что между нами происходило — вообще, — и не хочешь узнать, тебе насрать! Но зато ты это сравниваешь с тем, как бы он относился к нашему младшему брату! — его лицо кривится от тоски и растерянности, которые он невольно ей показывает, потому что она — его сестра, и всегда была рядом с ним. — Он никогда бы не… — Он — Чон, — она железно перебивает. — Зачем мне еще что-то знать? Эмоции так и прут из него, хотя он этого не хочет — это ее упрямство высасывает из него волны ярости. — Да потому что я этого хочу! — он тычет указательным пальцем себе в грудь, выпучивает глаза. — Ясно?! — брови взлетают вверх. — Потому что мне не плевать на него! Он не ожидает, что она ответит ему тем же оружием, но ее голос звенит от напряжения. — А должно быть плевать! — она кричит, всплескивает руками, все ее тело сотрясается от этого внутреннего импульса. — Да что ты, должно быть?! — громко переспрашивает; ее слова эхом отдаются в его мозгу, отпечатываются на внутренней стенке черепа. — И с чего это, блять, интересно?! Ее грудь вздымается при вдохе, она втягивает воздух носом — долго, глубоко. — Потому что он — мажор! — со злостью выдает. — И он — ублюдок! Он — воплощение всего, от чего мы друг другу клялись Вуджина оберегать! Он — Чон! — ее рот на этом блядском слове распахивается, но она этим не ограничивается — договаривает, лязгнув зубами: — И он — парень! Он смотрит на нее во все глаза — глядит скорее потрясенно, чем обиженно, потому что он никогда не ожидал услышать от нее такое. — Парень? — голос весь пропитан злобой, он не в силах ее контролировать. — Что, тебя вдруг стали волновать гениталии тех, с кем я сплю? — делает на этом паузу, вглядывается в нее еще с пару секунд, проговаривает жестче: — Мне нравится давать в задницу, и что? Это — только мое дело. Никто не заставляет тебя подставлять свою! В ее глазах что-то плещется — больше они не холодные. Они смотрят на него ласково, уязвимо, он узнает свою сестру в этих глазах и отчетливо видит, что теперь она не торопится с ответом — тщательней думает над словами. Теперь она не заикается о гендере, лишь кусает губы во время его тирады, и он понимает: будь это другой парень, все было бы иначе. Она так отчаянно хочет, чтобы это был не Чон Чонгук, что использует все козыри — вплоть до самого жалкого. С первым она просчиталась, так что теперь достает из рукава другой. С пару секунд молчит, а потом заговаривает тише, мягче: — Тэхен, он же ранил тебя. — Ты меня тоже ранишь, — Тэхен парирует. — Да еще и, блять, намеренно! Она рвано выдыхает, снова пытается придать голосу твердость, но теперь он сильнее дрожит и срывается на последних словах: — А сам-то! — обвиняет. — Я думала, ты будешь моим союзником — мы же в одной лодке! — напоминает ему, снова вбивая в него то, что они обещали друг другу раз за разом, когда Намджун их бросил. — И мы противостоим таким людям, как он! — Мы их даже не знаем, Джиу! — его голос тоже постепенно повышается, слова звучат уверенно. — Мы все время жалуемся, что они налепили на нас ярлык Кимов, что им этого хватает, чтобы судить, кто мы есть, а сами, блять, ничем не лучше! Она яростно мотает головой. — Так они правы насчет нас! — обреченно жмет плечами. — Намджун — барыга, который водится с плохими парнями и из-за этого все херит! Наш отец — альфонс и аферист, я — шлюха, — она перечисляет так, будто этим все и ограничивается. — А ты не можешь не совать свой нос в дела богачей! Смешок Тэхена выходит коротким, отрывистым — это буквально выдох; глаза лишь на секунду сползают с сестры и закатываются под веки. — Хочешь сказать, в каждом из нас есть только одно качество — или что?.. — замолкает. — Да, — он не пытается уклониться от согласия, что — да, все, что она утверждает — правда. — Да, он спал с тобой, — ему больно от того, что это так, и он обнимает себя, произнося это вслух, вцепляется в локти, но теперь это — история, лишь часть того, кто есть Чонгук, и Тэхен не может просто это игнорировать. — Слухи о нем во многом правдивы, — опять же подтверждает, — и что? Думаешь, человек состоит лишь из этого? — жмет плечами. — Он дерется в подпольных боях, изменяет, пьет — все так, как о нем и говорят, — ловит ее взгляд и качает головой. — Но о своей сестре он заботится куда больше, чем ты — обо мне! Тэхену страшно думать, что Джиу куда больше волнует то, что они вместе построили и какие слова сказали друг другу из страха; что ее куда больше волнует, чтобы их семейный быт функционировал как можно больше по-кимовски — что сейчас она видит в нем скорее союзника, чем брата. И он не хочет ее винить, потому что понимает: она боится, что все основы, которые они возводили, рухнут из-за того, что он привязался не к тому человеку, в то время как для нее поддерживать устройство их семьи и кормить Вуджина ежедневно три раза в день — главный приоритет. Но он винит. Он винит ее за то, что она даже не пытается — не старается его выслушать. Потому что Чонгук не такой. Чон Чонгук, возможно, да, но Чонгук запрятан в мелочах, под тысячей слоев. И лишь то, что Тэхен разрешает себе знать об этом, не означает, что он забывает о том, что значит для него его собственная семья. — Тэхен… — начинает она, но он ее прерывает. Он ее прерывает, потому что другого способа заставить ее заткнуться и послушать просто не существует. — А его сестра сейчас в больнице — у нее был передоз, — и в следующую секунду он дает ей шанс заговорить, но она им не пользуется. — И рядом с ним нет никого, кто знал бы, почему ей понадобилось наглотаться таблеток. Только я! — теперь он упирает в грудь сжатый кулак, стучит им по ней. — Так что… пошла ты, — он спокоен — не кричит, не повышает тон, голос своим спокойствием способен усыпить бушующий океан. — Он может играть в сраные видеоигры с нашим братиком — это уже больше того внимания, что готова уделять ему ты, — он прижимает кулак к внутреннему сгибу локтя. — Теперь-то я могу пожелать Вуджину доброй ночи? — вздергивает брови. — Мне ведь и на это нужно твое разрешение? Он не дожидается ответа — вихрем проносится мимо нее по лестнице, — а она и не пытается этот ответ ему дать.

_____

— Ага, — Чонгук позволяет двери за ними закрыться; Джулия уверенно и непринужденно заходит в дом впереди него, — буквально твой клон. Правда, как будто что-то сделала с губами. Это одновременно и знакомо, и невероятно странно — видеть, как она на каблуках вышагивает по мрамору его прихожей. Он приводил ее сюда всего пару раз с тех пор, как облажался с Тэхеном — три, если быть точным. В первый раз — когда объяснялся (ну, пытался). Во второй — когда у Кло случился передоз. В третий — когда она пришла забрать наручники и косметику, которые хранила у него дома. Они разговаривают, но редко — это ощущается странно. Она избегает людей, носит солнечные очки чаще, чем обычно, и пьет чуть больше, чем всегда. В эту самую минуту она — с важным видом и покачивая бедрами — подходит к шкафчику с виски в комнате, где Чон-старший обычно пьет, достает хрустальный графин чонгукова отца — на нем выгравирован тот же символ, что и на кольце Чонгука, — и легко его откупоривает. Ее маникюр безупречен, но рука чуть дрожит, когда она наливает алкоголь в когда-то полюбившийся бокал. — Я, кажется, знаю, о ком ты, — она стоит к Чонгуку спиной, когда тот проходит в комнату следом за ней. Подносит бокал к губам и чуть его наклоняет — на поверхности не остается ни следа ее идеальной красной помады. Поджимает губы. — Macallan? — опускает взгляд на янтарную жидкость. Чонгук складывает руки на груди, ненадолго зависает у картины, написанной — теперь он знает — Ренуаром. — Восемнадцать лет выдержки, — подчеркивает. — Всего-то? — он представляет, как она приподнимает бровь. Он кивает — она этого не видит, но зато заключает: — Ну, тогда он не сильно расстроится, — вот теперь она разворачивается к нему, устремляет на него глаза; тонкие пальцы упираются в край вычурного столика, на котором хранится самый дорогой алкоголь его отца. — А что ты делал в Озоне? — интересуется. — Ты вроде как не хотел там тусить — по крайней мере, пока Кло не выпишут. Чонгук пожимает плечами. — Так получилось. Ее красивые губы кривовато изгибаются на лице; она скрещивает руки на груди, бокал с виски теперь пониже ее подбородка. — Там был Тэхен, — смаргивает, делает глоток. Стоило им с Джулией расстаться, как что-то между ними треснуло — словно рухнул и разломался на куски некий барьер. Она не ходит больше перед ним на цыпочках, нет больше никаких запретных тем. Она становится такой же дерзкой и нахальной с ним, как Юнги. Она больше не боится его отказа — и без того имеет дело с ним каждый час и каждую минуту, семь дней в неделю. Это данность — свершившийся факт. Так что она отважна в своих наблюдениях, более дотошна, чем он мог себе представить, если бы она когда-то дала волю своему языку. Он кивает. — Был, — прямо признает. Она тоже кивает, осушает бокал. Наливает еще. — Знаешь… — ее глаза внимательно изучают жидкость, что стекает на дно бокала. — Иногда я даже рада, что это он. — Она вдыхает воздух, изящно обхватывает хрусталь ладонью и пальцами, снова поворачивается к Чонгуку. — Все время думала, чего же мне не хватало… — голос становится тоньше, выше, почти ломается слегка — и, что он достаточно хорошо распознает, так это нотку паники, когда что-то идет не так, как ей хочется, когда что-то слишком сильно на нее воздействует. — Чего же я не могла тебе дать, — ее голос от волнения дрожит, но она держит свой бокал прямо и проходит вперед, цокая своими невозможными каблуками. Поднимает бокал, делает глоток, а он наблюдает. — Оказывается, пениса, — и снова обращает глаза на него. — Джулия… — он начинает — тихо, предостерегающе, но она перебивает его невеселым смешком, что выходит как будто с трудом. — Ты не представляешь, как я, блять, счастлива, что это не другая женщина, — сквозь вымученный, нервный смех. Но потом качает головой и добавляет — честно, твердо: — Будь это женщина, я никогда бы тебя не простила, — отпивает, подходит ближе и протягивает ему бокал. — Виски? — предлагает, почти вдавливая пальцы ему в грудь. — Нет, — Чонгук качает головой, но обхватывает пальцами хрусталь и забирает у нее, чуть сгибается в коленях и ставит его на низкий столик рядом с ними. Ее пальцы сцепляются вместе, будто им обязательно надо за что-то ухватиться. — Знаешь, в чем блядская ирония, Чонгук? — ее голос звучит пронзительно звонко, срывается с кончиков гланд, в глазах — блеск, когда она поднимает их на него. Ему видно, как ее ногти вонзаются в ладонь. — Я помню, после того, как вы оба трахнули меня, я все думала, смогу ли заставить вас двоих прикоснуться друг к другу… — Она не дожидается его ответа — продолжает говорить без остановки, слова текут из ее горла как рвота, цепочка фраз звучит все выше, все сильней дрожит. — Думала, это будет горячо. И как оно — горячо ведь, да? Поэтому ты продолжал? Насколько же это должно заводить, раз ты так сильно рискуешь, чтобы трахать парня? Ее голос, как и внешнее самообладание, ломается — теряет всякую твердость и искажается слишком явно и уродливо, чтобы она могла вынести его взгляд, так что он оказывает ей услугу — сокращает между ними расстояние и одной рукой обнимает за тонкие плечи, прижимает ее голову к себе. — Джулия… — он гладит ее лопатку, чувствуя, как ее потряхивает — кладет ладонь поверх и стискивает крепче, успокаивая. Она утыкается лбом в его ключицу, мотает головой — влево и вправо, всего один раз. Глубоко дышит. — Я люблю тебя… — шепотом в его рубашку. — Кто, черт возьми, теперь заменит мне тебя, Чонгук?! — на секунду в ней просыпается злость, одна рука сжимается в кулак и ударяет рядом с ее головой, но тут же снова слабеет. — Ты меня заменил… Чонгук хватает ее за плечи и отрывает от себя, заглядывает ей в глаза. — Я не заменял тебя! — горячо обещает, едва их взгляды сталкиваются. — Он совсем на тебя не похож. Ты для меня незаменима, слышишь? Джулия… — она прячет глаза, вскидывает руку и проводит одним пальцем под носом, а другим — под глазом, проверяет, не смазался ли макияж. Она не может позволить себе выглядеть при нем расстроенной. На шаг отступает, его руки падают по швам, и он выпрямляется. — Ты — одна из моих лучших, блядь, друзей, — наблюдая, как она наклоняется к бокалу и снова берет его в руку. — И я скучаю по тебе. — Она пьет. — Почему ты перестала приходить к Юнги? — Не хочу видеть тебя на людях, — она отворачивается от него — глотает смущение из-за того, что до этого чуть не сорвалась на крик. — Нельзя, чтобы кто-то увидел, что мне грустно, — снова отпивает, но в этот раз ее глотки меньше. Она прокашливается. — Как он? — спрашивает. Чонгук моргает, переводя взгляд с хрусталя в ее пальцах на ее профиль. — Кто? Она проглатывает виски, но следующий глоток не делает. — Тэхен. Он косится в сторону — бросает взгляд на картину, за которой спрятаны ключи от консоли. — Не знаю. Она вглядывается в его лицо, когда он прячет от нее глаза, но ее взгляд ускользает прежде, чем он успевает на него ответить. — Он волновался о тебе. — Нам необязательно о нем говорить. — Нет, это… — она осекается, мнется. Ее следующий вдох выходит глубже. — Если он станет частью твоей жизни, мне лучше к этому привыкнуть, — она замолкает и снова пьет. — Пока я не опозорилась… еще больше, — добавляет с какой-то затаенной досадой. Чонгук возвращает взгляд к ней. — Ты все еще хочешь быть частью моей жизни? В этот раз ее глаза встречаются с его. — Ты сам сказал, — жмет плечами, заметно расслабляясь. — «Ты — одна из моих лучших, блять, друзей». — Уголки ее рта приподнимаются и опускаются, и вот она снова говорит в своей обычной манере: — К тому же, друзья, которых я завела благодаря тебе, явно не такие крысы, как мои собственные, — ее внимание переключается на напиток — она его плещет в бокале по кругу, будто содержимое представляет хоть какой-то интерес. — Да и вроде как с тобой в комплекте идут Юнги и Хосок, а я не смогу жить без этих придурков, так что… Он пристально смотрит на нее, кивает. Сует руки в карманы и сжимает их там в кулаки. — Если тебя это утешит, — он старается, чтобы в его голосе не было слышно напряжения, но оно незаметно прокрадывается, предательски стягивает горло узлом, — то он вряд ли станет частью моей жизни. — Не утешит, — она быстро, но тихо возражает. Качает головой, отчего пряди волос падают ей на лицо, но она поправляет их и снова поднимает глаза на него. — Единственным моим утешением было бы, если бы ты не выбрал своим утешением его, — нижняя губа на секунду поджимается, взгляд скользит по его лицу, подмечая каждую черту, но ей почти тут же снова становится куда интереснее напиток. — А я по твоему гребаному голосу могу сказать, что ты его хочешь. Он не знает, что еще ей сказать — плюс, он пообещал отныне говорить ей правду. Так что просто кивает. — Да, хочу. Она тоже кивает. — То-то же, — бормочет себе под нос, запрокидывает голову и допивает залпом содержимое бокала. Он ждет, что она нальет еще, но она оставляет бокал пустым. — А почему он тебя не хочет? — отваживается спросить, в вопросе сквозит неподдельное любопытство. — Он подходил ко мне, — и для пущей убедительности добавляет: — у него, блин, хватило наглости подойти ко мне, ты представляешь? — ее глаза снова находят его. — Хотел спросить, как у тебя дела. Ему как будто было не плевать, — она слегка понижает тон и сканирует его лицо, пытается прочесть на нем ответы. — Что ты с ним сделал? — Его взгляд снова приковывается к этой блядской картине. — Чонгук. Он трясет головой. — Я же говорил тебе — я проебался… — Да, — она склоняет подбородок, — что проебался, ты говорил. А вот как ты проебался — нет. — Это… — его сердце долбит, он вонзает ногти в ладонь и жалеет, что они не такие длинные, как у нее — вот бы порвать ими кожу. При следующем движении его головы волосы еще больше падают ему на лоб, пряди двигаются в такт повторяющимся взмахам ресниц. — Проебался и все тут, ясно? Джулия молчит. А потом ее голос становится мягче: — Разве ты не должен мне хотя бы это? Он вскидывает на нее глаза. Может быть, ей не просто любопытно — может быть, она переживает, судя по тому, как мажет по его лицу глазами — судя по тому, как они скользят вверх, прекращая изучать беспокойные движения его рук в карманах, которые, как он лгал самому себе, были незаметны. Он приходит к выводу, что обязан ей хотя бы этим. Не потому, что она его бывшая, а потому, что она — одна из его лучших, блять, друзей. — Я, эм… — он борется с сопротивлением внутри себя, выталкивает из себя ответ. Признаться в этом становится все труднее; вина от совершённого поступка с каждым днем не уменьшается, а как будто бы наоборот усиливается, все сильнее разрастается в объеме, становясь прочнее и постояннее, потому что то, что он сделал, не исчезнет, и он это не забудет. И Тэхен не забудет, и Джиу; никто. С каждым разом, как что-то у них с Тэхеном идет не так, как надо, время не поворачивается вспять, а его нужда в Тэхене еще больше растет. С каждым разом, как Чонгуку удается с ним заговорить, он чувствует себя все более и более беспомощным, потому что ничто из того, что он говорит, не в силах что-либо изменить. — В тот последний раз мы спали вместе, и это было… — он мнется, подыскивает слово, — по-другому, — наконец-то находит, и хотя оно не дает нужного ему эффекта, может быть, она поймет. — И я испугался, — признается, пожимая плечами, — целую неделю его игнорировал. Когда я в следующий раз пришел к нему домой — он уже впускал меня пару раз до этого, — то в соседней комнате трахнул его сестру… — он проговаривает это быстро, резко и прямо, потому что так все и было, и на вкус это совершенно тошнотно, у него горчит на языке. — Он слышал, — удрученно ведет плечами вверх-вниз. — Я постарался, чтобы он слышал. Она смотрит на него, не моргая и не отводя глаза. Она смотрит на него так чертовски долго — а он не может ответить ей тем же. Глядит себе под ноги — не знает даже, какой на нем сегодня бренд кроссовок. Ему кристаллически похуй. Ей требуется больше минуты, но в итоге она заговаривает — почти шипит, в ее тоне — море упрека: — Ты — гребаный мудак. Он сглатывает. — Знаю. — Почему?! — она спрашивает — жестко, почти с болью в глотке. Наверное, если кто-то помимо Тэхена и может представить, каково это — быть по ту сторону баррикад, — то это она. Чонгук широко распахивает глаза, устремляет их на нее. Это уже инстинкт — пытаться защититься, оправдаться: — Мне было пиздец как страшно из-за него! — он вжимает пальцы в грудь. — Я никогда не… — Никогда не ощущал подобное во время секса? — догадка, и догадка верная. Она кивает, не отводит взгляд. — Да, это страшно. — Ее губы плотно смыкаются, и его тоже. Все и впрямь было бы куда проще, если бы она смогла заставить его почувствовать то же самое. Но тогда он никогда не узнал бы Тэхена. — Ты извинился? — Да. Она отворачивает лицо, на пару секунд снова повисает тишина. — Ты один? — она нарушает ее, складывает руки на груди. — Твоих родителей не будет дома все время, пока Кло Ын будет в рехабе? — Они уже в Корее, — говорит ей, — просто не в Сеуле. Бен Чхоль хочет, чтобы мой отец был готов к переговорам с клиентом из какой-то автомобильной компании, они свой лейбл продают. Они примерно в часе езды отсюда. Ее первый вопрос он никак не комментирует, но она снова нажимает: — Но дома ты один? — вскидывает брови, глаза прикипают к нему. — Юнги сказал, ты не ночуешь у него. Он жмет плечами. — Сперва я об этом подумывал, но решил быть здесь на всякий случай. Он забывает, что она больше не ходит вокруг да около, когда в очередной раз отвечает мутно. — На случай чего? Чонгук выдыхает носом, стискивает зубы; челюсть напрягается, но все же он пообещал ей правду. — Тэ заходил, — пожимает плечами, — дважды. Вдруг он… — он колеблется, язык выскальзывает наружу и облизывает губы: —… снова захочет зайти. Ее брови ползут еще выше. — Тэ? — Тэхен. — Ясно, — она кивает, взгляд становится жестче. — Я, блядь, так и поняла. — Ее выводит из себя что-то столь незначительное — гребаное имя; наверное, думает Чонгук, сложности всегда таятся в мелочах. Красные губы приоткрываются, и он видит кончик языка, скользящий поверх ряда зубов, уголки ее рта хищно ползут вверх. Тонкие плечи коротко вздрагивают от сухого, невеселого смешка. — Что этот парень сделал с тобой? — качает головой, отворачивается от него. Ей приходится отвернуться. — Сидишь тут и ждешь, вдруг он объявится… господи боже! — в сердцах восклицает, и эти слова разрядом проходят по всему ее телу — от пальцев ног до кончиков волос. Она снова качает головой. — У меня ушло больше времени, чтобы ты ко мне так привязался! Он слышит ее шаги — стук каблуков так знакомо отдается по полу; он их слышит даже прежде, чем видит. — Джулия, — окликает, но она не оборачивается, лишь пренебрежительно машет рукой. — Увидимся у Юнги… — взмах тонкими пальцами, — … когда-нибудь. Передай Кло, что я скучаю.

_____

Тэ брат предложил позвать тебя на ночевку

Чонгук

искренне надеюсь что ты не про намджуна

Тэ хах это был бы интересный поворот но нет я про твоего фаната

Чонгук

приглашаешь меня на ночев очку?

Тэ нет но может как-нибудь придешь поиграть с ним?

Чонгук

с ним?

Тэ йес

Чонгук

ок в любое время пока семестр не начался

Тэ я кстати прошел на эти архитектурные курсы

Чонгук

еще бы

горжусь тобой красивый мальчик

похоже у тебя тоже котелок варит

Тэ ты что сомневался?

Чонгук

нет

Тэхен реально?

Чонгук

где убыло там прибыло

ты не модешь так просирать в играх и при этом быть плох в математике

Тэ сука

Чонгук

мы можем снова увидеться?

не свидание а просто

встреча

я буду держать руки при себе

и ни слова про японию

…

Чонгук

прости

Тэ когда?

Чонгук

да когда угодно

решать тебе

Тэ что сейчас делаешь?

Чонгук

у юнги

ты тоже мог бы приехать

Тэ хммммм

Чонгук

они не кусаются

Тэ Юнги меня пугает

Чонгук

меня тоже но он безобиден

Тэ и как ты объяснишь мой приход?

Чонгук

они не спросят

а если спросят

я просто

скажу как есть

Тэ нет мы в мажорвилле алло

Чонгук

окей тогда может потом пойдешь со мной в зал?

Тэ в зал?

Чонгук

ну да в моем доме

Тэ у тебя личный зал?

Чонгук

ты что сомневался

Тэ нет

Чонгук

Ну так что?

я не буду ничего предпринимать обещаю

ни касаний ни поцелуев

Тэ знаешь ты мог бы хоть сейчас приехать поиграть с моим братом он весь обнылся

Чонгук

а сестра твоя?

Тэ ушла

_____

— Джун, — Тэхен задерживается на лестнице, спускаясь вниз — нога зависает аккурат над второй неисправной ступенькой. Он сует телефон в задний карман штанов. Его брат поднимает голову от книги, которую сейчас читает — еще одно зрелище, что было когда-то знакомым: Намджун за кухонным столом, лодыжка одной ноги упёрта в коленку другой, книга лежит под неудобным углом на его коленях или на столе, он в очках. Намджун — один из немногих знакомых Тэхену людей, кто еще читает. И кто предпочитает сидеть на обычном стуле; сам Тэхен всегда предпочитает поваляться — ему больше диван по душе. А еще намджунова спина всегда чуть сгорблена, когда он сидит. — М-м, — Намджун в ответ мычит, глаза чуть увеличены под линзами очков. Тэхен с неохотой плетется по оставшимся двум ступенькам, подходит к столу. — Эм… — начинает; ему неловко. Он подтягивает к себе стоящий рядом стул, потому что когда стоит — не может не покачиваться с пятки на носок. Ножки стула скребут по царапинам на полу, оставленным давным-давно. Он плюхается задницей на стул, и ему приходится достать телефон обратно — он его кладет экраном вниз на случай, если высветится сообщение. — Той ночью я был не с Чимином, — признается. Брови Намджуна ползут над темной оправой вверх. Где-то секунду тратит — нарочно, Тэхен уверен — на то, чтобы наморщить лоб и смело предположить: — Чонгук? Тэхен кивает. — Да, — едва слышно, не сводя глаз с устройства на столе. Чонгук, с которым он планирует увидеться снова лишь потому, что тот его об этом попросил в сраном сообщении. Но Тэхен и сам хочет видеть его — полноценно, вживую, — теперь, когда он понял; теперь, когда он не лжет себе, когда есть ярлык, печать на том, что он к нему чувствует. И снова его любопытство тянет его в опасную авантюру. Он хочет проверить, будет ли смотреть на Чонгука иначе — хочет проверить, будет ли иначе себя чувствовать. Он не может представить себе, что может испытывать что-то большее, что-то еще. — Он заезжал за мной. Его брат опускает глаза и хмурится. — Заезжал за тобой? Типа… как на свидании, что ли? — Нет, — Тэхен мотает головой — для него это не ощущалось как свидание; скорее, лишь как очередное взаимодействие с Чонгуком. — Он просто поговорить хотел. Это не было свидание, то есть… он хотел его так назвать, но… — Все окей, — Намджун достаточно любезен, чтобы прервать его заикание — плюс, ему и не нужны уточнения, а Тэхен, если честно, только рад. Он никогда не был способен по-нормальному описать ни одно свое взаимодействие с Чонгуком: ни то, кто они друг другу, ни — до недавнего времени — то, что он к нему чувствует. — Вы поговорили? Тэхен сглатывает сухость. — Да, — туманно, — и… — мнется, облизывает щеку языком, но все же договаривает: — …мы поцеловались. Намджун выразительно опускает голову, подбородок теперь упирается в шею. — Оу. — Это было просто… — Тэхен пытается оправдаться — ради самого себя, потому что по какой-то причине чувствует себя виноватым, будто совершил какой-то грех — хотя, когда они поцеловались, он ничего подобного не чувствовал. Как будто поцелуй с Чонгуком просто не может казаться неправильным. — Раз и всё, ничего такого, — он мотает головой, отмахивается, вены шеи вздуваются от такой явной лжи — каждое движение и каждое касание чонгуковых губ к его были такими волнующими, требующими, что словами передать не получается, Тэхен не в силах сформулировать как надо. Это вовсе не было «ничем таким». Это было мимолетно, да. Просто мелочь — малюсенькая, ничтожная, длилась чуть больше минуты, как вообще она могла что-то значить? Лишь еще одна мелочь, сокрытая в фундаменте чего-то столь непостижимо огромного, грандиозного, всепоглощающего. Все дело в мелочах — всегда в мелочах, понимает Тэхен: когда губы к губам. — Тэ, ты… — Глаза Намджуна шарятся по чертам брата, он с чуть нетипичной беспомощностью качает головой, ожидая продолжения, но, наконец, решается спросить: — … к чему-то конкретному клонишь или как? Тэхен снова сглатывает, дает себе секунду, две, дает себе тридцать. — Где мы остановимся? — вдруг спрашивает более настойчиво, чем собирался, взгляд примагничен к брату. Каждый отдельный вопрос, который Чонгук задал ему той ночью, врезается в мозг, вторым потоком крови перетекает от сердца к голове, и ему становится страшно. Ему страшно от неизвестности, страшно бросить Вуджина, страшно от того факта, что это решение неотвратимо, страшно, что он так отчаянно цепляется за каждую причину, почему не должен уезжать. — В Японии. Намджун не скрывает свое недоумение, что проскакивает в выражении его лица при смене темы — наклоняет голову и сообщает: — В небольшом жилом районе недалеко от Киото, — Тэхен сразу вспоминает разговоры о Киото, когда они с Намджуном обсуждали эту тему раньше, и когда Чонгук на той крыше — без всякой причины кроме своего личного решения — сказал ему, что Намджун звонил с городского года Киото. — У меня в Киото кое-какие дела. Тэхен кивает. Не может подавить горечь, она плющом оплетает язык. — Ты там толкаешь? — на самом деле это не вопрос, но Тэхен говорит так, будто это он и есть — просто потому, что хочет, чтобы тот факт, что он будет и дальше как-то связан с наркотой, если покинет это место, был озвучен громко и ясно. Намджун грызет зубами нижнюю губу. На секунду замолкает и кивает. — Да, — нажимает кончиками пальцев на оправу очков, снимает с лица и складывает на столе рядом с телефоном Тэхена. — И я подыскал два места, где ты мог бы учиться, — он выговаривает быстро, с каким-то непонятным энтузиазмом в голосе, Тэхену от него становится не по себе. — Ты сможешь полноценно обучаться. Тебе не придется сразу выходить на работу — ну или сможешь работать неполный день. Я достаточно зарабатываю, — он вжимает язык в щеку, одна ямочка, так похожая на вуджинову, появляется слева. Смешливый выдох проходит через грудь Тэхена как пуля. — Засчет наркотиков? — Ну… — Намджун кивает, беспокойно поигрывает пальцами с очками, которые положил на стол, — да. Тэхен отводит взгляд, давит языком на щеку. Складывает ладони на локтях и косится на раковину. — Я даже не уверен, достаточно ли хорошо говорю на японском. Намджун несколько раз постукивает костяшками по столу. — У тебя сильная база, — заверяет его, — ты подтянешь. Тэхен не хочет огрызаться. — Нет, я — не ты, — стреляет глазами в Намджуна, неволько их распахивает, зубы стукаются друг о друга. — Я не смогу просто взять и подтянуть, — бросает на него короткий, хлесткий взгляд, снова отрывает и приклеивает к раковине. На секунду сжимает пальцами локти. — И когда нам нужно будет уезжать? Он знает: Намджун наблюдает за тем, как его челюсть напрягается, сжимаясь. — Чем скорее, тем лучше. Его пятка отрывается от пола, пальцы ног нажимают на половицы — коленка бесконтрольно дергается, ладони беспокойно стучат по столу. Останься — отдается у него в ушах. Останься со мной — отчетливо звенит. Звук затихает и гаснет. Он слышит свой собственный голос: — Чонгук хочет, чтобы я остался. — Еще бы он не хотел. Тэхен снова переводит взгляд на брата, тот молчит, чего-то ждет. — Я тоже хочу остаться, — говорит ему куда честнее, чем ожидает от себя, скашивает взгляд на стол и упирает его в свой телефон. — Не знаю, как поступить… — качает головой. Намджун ничего не отвечает, и Тэхен чувствует, что его уши снова вот-вот загудят. — Чжиу и правда ненавидит саму мысль о нас с ним. Намджун оставляет в покое свои очки, пальцы снова выстукивают по столу. Он кивает. — Да, так и есть, — признается, а Тэхен злится про себя, что не может прочитать его тон. — А ты? — склоняет голову. В этот раз он качает головой. — Я не хочу влиять на твое решение. Тэхен давится воздухом, выходит почти что насмешка. — У меня своя голова на плечах есть, ясно? — разжимает пальцы на локтях. — Я просто хочу узнать мнение старшего брата, вот и все. Намджун опять вжимает зубы в мякоть губ. Он осторожен — он всегда осторожен, и Тэхен так завидует. Сам он напрочь забывает об осторожности, когда думает о Чонгуке. — Слушай, — тяжкий вздох. — Я не знаю, насколько это больно, — и, в отличие от Джиу, он щадит Тэхена, не проговаривает вслух, и каким-то образом Тэхену удается воспринять его слова, потому Намджун говорит об этом как об ошибке Чонгука, а не как о его осознанном решении. — В смысле, то, что он сделал. Я представить себе не могу. — Он пристально вглядывается в тэхеновы глаза, по-видимому, ожидая разрешения продолжить, но заговаривает снова лишь после того, как замечает долгое молчаливое моргание. — Но я знаю кое-что о Чонгуке, и мне кажется, если он принимает для себя, что ты ему не безразличен — а я думаю, он принял, — он из кожи вон вылезет, чтобы никогда больше не причинить тебе боль снова, — он дает этой фразе бестелесным дымом затянуться в воздухе, но чертовски ненадолго, а потом качает головой и мягко продолжает: — Вот только я не уверен, что его усилий хватит, — взгляд Тэхена с явным унынием скользит по предметам на столе — Намджун протягивает руку, но не касается его. — Тэхен, он не расскажет о тебе отцу. Тот фыркает, что-то гадкое и желчное поднимается в его грудине, глотке, голове. Он яростно трясет головой: — Я и не жду, что он расскажет обо мне отцу! — выплевывает со злобой, не адресованной брату. Какое-то время назад Тэхен думал, что ненавидит Чонгука, а теперь он знает: он ненавидит чонгукова отца. — Я сам не хочу, чтобы он рассказывал. Тогда этот ублюдок просто заставит его страдать. — Ладно, я понял, — Намджун кивает, чуть напрягшись, — ты этого не ждешь. Но вот его отец много чего ждет от него, — он выдерживает паузу, смотрит на Тэхена — так, будто это необходимо, хотя Тэхену это не нужно, он и сам это знает, но и нужно в то же время, ведь все это до сих пор кажется ему до жути неправильным. Намджун качает головой. — И Чонгук не сможет просто сказать ему «нет». Это факт. Неважно, что Тэхен позволяет Чонгуку сейчас. Неважно, что он позволяет самому себе — впереди их неизменно поджидает будущее, которое никак не зависит от него, от них, от Чонгука, пока тот выбирает жить жизнь, что обещает хоть какие-то гарантии и безопасность. И он знает: Чонгук не станет предавать эту гарантию благополучия — по крайней мере, не сейчас, — пока у него нет того, ради чего отказываться. Тэхен отчаянно хочет найти что-то, что можно было бы пообещать ему взамен, но он не может обещать Чонгуку даже самого себя: во-первых — потому что попросту не может, во-вторых — из страха, что, если это сделает, его, Тэхена, будет недостаточно. А его не может быть достаточно. Что он может предложить? Секс и разговоры. Он может предложить лишь самого себя. Но это — ничто, просто ноль. Он не может предложить Чонгуку шмотки, еду, тачки, коктейли, отели, будущее. Телефон Намджуна громко звенит, и он достает его из кармана так, будто этого и ждал. Взгляд падает на экран — тот светит ему в глаза, подсвечивает зрачки. — Мне нужно сбегать кое-куда, — он прячет устройство обратно — то на две модели новее телефона Тэхена; глаза мечутся к брату. — Тебе будет нормально побыть сейчас с Ву? Верхняя губа Тэхена дергается, брови поднимаются. — Ты спрашиваешь об этом меня? — с должным недоверием. — Намджун отворачивается, опуская голову — молча соглашаясь с тем, что с его стороны смешно подвергать сомнению способность Тэхена быть наедине с Вуджином. — А тебе сейчас не опасно из дома убегать? Намджун мотает головой. — Там всего один парень, — отмахивается. — Я ему доверяю, — снова постукивает по столу костяшками, в этот раз — тверже. — Хочу оставить больше денег в этот раз, прежде чем уеду.

_____

— Привет, — мягкое приветствие, когда Тэхен распахивает заднюю дверь. Видеть его в самом деле ощущается чуточку иначе. Опять-таки, мелочь — только вот явно не та, которой можно пренебречь. Вид Чонгука, стоящего в дверях его квартиры, всегда заставлял сердце Тэхена биться чаще, но теперь этот ритм изменился. Он медленнее, но его сложнее выносить. — Привет, — кивает ему в ответ, прикрывая глаза, когда Чонгук отвечает ему таким же кивком. Они молча позволяют друг другу эти секунды взаимодействия, не проговаривая ни слова больше вслух — пристально друг друга рассматривая: то, во что одеты, как спадают волосы на лоб, как проступают круги под глазами. Тэхен отходит в сторону, останавливая свое исследование и предоставляя Чонгуку самому закрыть дверь. — Пойду позову Ву. Чонгуков взгляд вцепляется в него, вытанцовывает на его коже. — Прямо сейчас? — выразительно и немного резко. — Угу, — Тэхен кивает, поджимает губы. Пытливый взгляд Чонгука на нем тоже ощущается слегка другим; крошечный заряд укора, мерцающий в чужих глазах, курсирует по телу током — вызывает какое-то странное чувство вины, что подталкивает Тэхена пожать плечами, разжать губы и уточнить, внутренне стараясь быть расслабленным: — Он все еще ноет. — Ты поэтому попросил меня прийти? Под весом его взгляда Тэхену в первые секунды кажется, что он потерял весь прогресс, которого достиг с тех пор, как Чонгук впервые сознательно обратил на него внимание. Он помнит, как его сшибали с ног эти проникающие глаза, когда против воли хозяина выбрали своей мишенью Тэхена. Он помнит, как одного этого взгляда было достаточно, чтобы выдавить из него весь воздух и наполнить легкие чем-то качественно новым, взволновать и встревожить его, стереть все мысли и запустить рой мурашек по коже. — Да, — Тэхен встречается с глазами, которые бросают ему вызов и даже не прикладывают для этого усилий. Он боится, что такой прямой взгляд на него позволит Чонгуку прочитать его мысли, позволит уловить кричащую мантру признаний, что гудит в тэхеновом мозгу теперь, когда он видит его впервые с тех пор, как все понял. Но, хотя он ощущает, будто все начинается по новой, он не может этого показать. Он прошел слишком долгий, блять, путь, чтобы позволить такой мелочи, как две моргающие кругляшки на чужом лице, вновь поселить в него страх перед зрительным контактом. — Я тебе говорил. Чонгук вытягивает губы трубочкой — а потом сжимает их в линию; он стоит рядом с их кухонным столом, пока Тэхен мешкает у лестницы. — Ладно, — натянуто. Взгляд Тэхена сползает на чужие ноги, снова возвращается к лицу. — Я думал, ты хочешь… — мямлит, — ты пару дней назад сказал, что… — Я сказал ладно, — Чонгук перебивает, и тэхенов рот захлопывается. Он кивает. Поднимается по лестнице и приводит Вуджина.

_____

Тэхен сидит со скрещенными ногами на тумбочке напротив них. По большей части он пытается смотреть в свой телефон — по большей части безуспешно. — Сюжетный режим хорош, а вот версус сильно недоработан, тебе не кажется? — Чонгук качает головой. Вуджин рядом с ним на диване выглядит таким смехотворно крошечным, но Чонгук поворачивается к нему, наклоняя голову и с любопытством вздергивая брови, будто они вот-вот погрузятся в глубокую дискуссию об Assassin’s Creed. — Чонгук, — Тэхен вскидывает взгляд, забывая притвориться, что не слушает. — Ему шесть. Он ловит колкие, выразительные взгляды от обоих. — Это не мешает ему иметь свое мнение, — Чонгук пытается оправдаться, сжимает пальцами джойстик. Вуджин рядом с ним кивает, повторяя его тон и даже, блять, то, как Чонгук сидит на их диване. — И мне почти семь! — протестует, переводя взгляд с брата на Чонгука рядом с собой будто в поиске одобрения. Чонгук тоже поворачивается к нему. — Да? — вскидывает брови — его голос даже не меняется, когда он говорит с Вуджином: он не сюсюкает, как инстинктивно делает большинство, но его тон куда мягче и чуть осторожнее. — У тебя скоро день рождения? Младший братик Тэхена энергично кивает, так что тому приходится вмешаться. — Через месяц, — уточняет, опустив предплечье на колено; телефон бестолково болтается в его пальцах. — Еще не скоро. Вуджин надувает губы, скрещивает ручки на груди. — Через месяц — это скоро, Тэ-Тэ! — настаивает на своем. Чонгук поднимает голову к Тэхену, дергает уголками губ. — Вот именно, через месяц — это скоро, Тэ-Тэ, — напряжение, которое так ощутимо возникло между ними, когда Тэхен только-только открыл дверь, в присутствии младшего братика словно рассеивается. Детские невинность и незнание творят чудеса, ослабляя свинцовую тяжесть их взглядов. Вуджин успокаивает их обоих. Ради него им приходится вести себя прилично. Так что Тэхен пропускает это поддразнивание мимо ушей — лишь бросает на Чонгука полусердитый взгляд. — Я тебя выгоню сейчас. Уголки губ Чонгука на этих словах лишь приподнимаются, он поворачивается обратно к его брату. — Что хочешь на день рождения, Ву-Ву? Это первый раз, когда он называет его так — Ву-Ву, — и в этом есть что-то ужасно милое. Тэхен не знает, выходит ли это у Чонгука нарочно, или он повторяет чисто на автомате, но слово удивительно комфортно ложится на его губы, от которых Тэхен сейчас не может отвести глаза. Чонгук — теплый. Незначительные мелочи учат Тэхена так многому. Он почти забывает переварить остальную часть предложения, а потом его вдруг осеняет — мягкость в его взгляде, которым он смотрел на то, как чонгуковы губы ласково произносят имя Вуджина, превращается в предупреждение. — Чонгук, не надо — с нажимом. Но Вуджин уже пускается в фантазии — он еще ребенок, еще такой же, как Тэхен, когда тот был маленьким; ему хочется многое — ему хочется все. Он не осознает, что Чонгук и впрямь может подарить ему любую вещь, которую можно купить за деньги. — Я хочу быть частью игры! Чонгук поворачивает голову, задумчиво поджимает губы. — Ну, это слегка невозможно… — потом пожимает плечами: — но я мог бы достать тебе очки виртуальной реальности. Телефон Тэхена начинает звонить в его руке, он разворачивает его экраном вверх и видит знакомый контакт Чимина. — Ты ничего ему не купишь, — предупреждает, слезая с тумбочки и прижимая палец к зеленому кружку на экране — направляется в кухню. — Уж точно не что-то дорогое… — Привет, Чимин, — он прижимает к уху телефон, находит стойку, о которую можно облокотиться. — Хэй, детка, — с другого конца доносятся слабые звуки музыки, но голос Чимина в динамике раздается громко и отчетливо. — Ты занят? Тэхен наклоняет корпус в сторону, заглядывает сквозь пустой проем на брата — тот сейчас зачем-то вручает Чонгуку ручку. — Я у Вуджина на дежурстве, — выпрямляется. — А, ясно, днем занят, — понимает его друг. — Значит, вечером будешь свободен? Тэхен мычит, раздумывает. — Под вопросом. — Каким? — Почему спрашиваешь? — Тэхен вскидывает темную бровь, ни на что конкретное не глядя. Он буквально слышит, как Чимин на другом конце звонка закатывает глаза. — Я танцую сегодня, мне кровь из носу надо притвориться, что я с кем-то флиртую, чтобы эта ведьма Суйо отвалила от меня, наконец. Тэхен сует руку в карман, скрещивает лодыжки. Плотно смыкает губы, раскидывает мозгами в поиске прежних упоминаний этого персонажа, пока не приходит к выводу, что это — последняя воздыхательница Чимина, которая его преследует. — Та с золотым зубом? Цоканье языком — отвращение. Это слышно и в голосе: — В яблочко. Тэхен изгибает губы, уголки врезаются в кожу щек. — Она же милашка! — дразнит. — Ты лучше. Тэхен хмыкает и смещается, наклоняясь поудобнее над стойкой, приправляет голос должной обидой: — Неприятно, вообще-то, что ты меня с ней сравниваешь. Чимин издает звонкий смех. — Нытик! — Обращайся. — Так что, — Чимин возвращается к насущному вопросу. Тэхен слышит его шаги, звуки проезжающих машин. — Ты придешь? — на секунду замолкает, но, не дожидаясь ответа, добавляет: — И Богома с собой захвати, — предлагает, словно эта идея и так должна была прийти Тэхену в голову. Тэхену интересно — со стороны и правда кажется, что он хочет видеть Богома рядом с собой? Снова хочет заглянуть в гостиную, но сдерживается. — Только не показывай, что ты с ним. — Я и не с ним, — Тэхен защищается — чуть более напористо, чем намеревался, но выходит инстинктивно. Он не хочет никакой путаницы — нигде и ни от кого. Они с Богомом не вместе. — Ты понимаешь, о чем я, Тэ, — возражает Чимин беспечно, — парниша по тебе течет. Тэхен фыркает. — Пусть течет дальше. Чимин заливисто смеется. — Говоришь прям как я. — Это комплимент или оскорбление? — Понимай как хочешь, — отмахивается, снова настаивает: — Так ты придешь? Тэхен даже не задумывается. — Нет, — мотает головой. — Сегодня не могу. Он слышит по ту сторону протяжный стон, что безжалостно режет уши — чуть отводит устройство, щадя себя. — Почему-у-у? — Чимин хнычет в трубку, растягивает гласные. — Нытик. — Обращайся! — друг дразнит, а потом снова давит, теперь — тверже: — Так почему? Тэхен хмыкает, взвешивая в голове все «за» и «против». — У меня планы. Насмешка следует за этим моментально — реакция Чимина читается даже по телефону. — Какие у тебя могут быть планы, в которых не фигурирую я? Тэхеновы глаза тускнеют и скользят по знакомой мебели на кухне. — А вот это уже точно оскорбление. — Это вопрос, — поправляет Чимин. Выражение лица Тэхена становится еще более кислым, но Чимин его не видит, так что спустя минуту тупого втыкания в никуда Тэхен говорит: — Я потом тебе расскажу. — Ой, прямо-таки расскажешь? — недоверие вперемешку с иронией. — Не знаю, — Тэхен жмет плечами; ему кажется, Чимин услышал это по шуршанию его одежды при движении. — Возможно. — Возможно? — Слушай, — Тэхен вздыхает в телефон, отталкиваясь от стойки и вытаскивая руку из кармана. Перекладывает устройство из одной руки в другую, зажимает между щекой и плечом и движется к холодильнику. — Найди себе симпатичную девушку, с которой можно пофлиртовать сегодня, — предлагает, оглядывая содержимое холодильника, достает и наливает сок, — желательно при деньгах… А завтра обсудим, идет? — Идет, — Чимин соглашается поверх тэхеновых глотков. — Но правда, ты хоть сказал Богому, что ты — натурал? Тэхен поджимает губы, вытирает их тыльной стороной ладони. Натурал. Ему хочется смеяться. — Я сказал «завтра».

___

— У тебя планы? — Чонгук спрашивает, слыша, как Тэхен возвращается в комнату, не отрывая своего внимания от чего-то на своих коленях. Вуджина нет. Рука Чонгука почти что хаотично движется поверх чего-то, к чему прикован его взгляд. — Да, — подтверждает Тэхен. — И нечего подслушивать, это невежливо. — Убирает телефон в карман, приближается к дивану, но Чонгук все еще смотрит на свои колени, брови чуть нахмурены. — Ты громко говорил, — вяло оправдывается, а потом склоняет голову и сужает глаза, оценивающе глядя на что-то, что он там прячет. Цокает языком. — И что за планы? Тэхен мешкает, языком проводит по губам. Останавливается дальше, чем манит его любопытство — он почти отчаянно хочет взглянуть на то, что Чонгук прячет от него по другую сторону дивана, но для слов, которые он собирается сказать, нужна дистанция. — Хочу увидеть твой спортзал, — говорит ему негромко, и в этот раз ему удается привлечь чонгуково внимание — тот поднимает голову и поворачивает к нему. — Можно? Выражение лица Чонгука в лучшем случае спокойное, ничего не выдает. Он размыкает губы и почти опасливо скользит глазами по Тэхену. Захлопывает рот. — Не думал, что ты захочешь оставаться со мной наедине, — тихо замечает. Когда он снова отворачивает голову к бедрам, выбившаяся прядь падает ему на ресницы, но он ее не поправляет даже. Взгляд опущен. Тэхен склоняет голову, выдыхает через нос. Снова шаг к нему — почти на импульсе. — Чонгук, — он подходит ближе к дивану. Наклоняется вперед, ставит локти на спинку — глаза приковываются к чужому профилю вопреки растущему порыву узнать, что там на чонгуковых коленях, что так занимает его внимание. — Я позвал тебя не только ради брата, — он мотает головой, проговаривает это вслух — так, чтобы стало явным, даже если оба и без слов знают, что это правда, хотя Тэхен боится, что убежденность Чонгука в таких простых истинах начнет исчезать, ускользать, что его сомнение вот-вот просочится вместе с неуверенностью самого Тэхена, постоянно встающей между ними, да еще и этот мучающий его вопрос, которым он задается про себя — «если не ради Вуджина, то ради чего тогда?» — Только ты в это не веришь, — Тэхен шепчет и качает головой. Чонгук как будто наконец-то моргает. — Где он, кстати? — Тэхен снова повышает тон. — В ванной, — отвечает Чонгук, и глаза Тэхена наконец-то сдаются под натиском любопытства: они сползают вниз. Он опускает голову и сводит вместе брови. Это лист бумаги. — Что это? — он переносит больший вес на локти, ненамеренно придвигаясь ближе. Чонгук прикрывает лист ладонью — расстопыривает пальцы, пряча. Это рисунок. — Это для него, — Чонгук настаивает, защищается — резко поворачивает голову и видит, как лицо Тэхена приближается. Тот пользуется преимуществом от того, что Чонгук переключил свое внимание. Близость его лица застает Чонгука врасплох, а вот руки Тэхена свободны, их никто не видит. Он быстро тянется вперед, выхватывает лист из-под чужой ладони — неожиданность ему на руку, — и тут же отступает. — Эй, какого хера ты творишь?! — Чонгук стискивает зубы, почти что рычит. Тэхен прижимает бумагу к груди, защищаясь, пятится назад; глаза распахнуты. — Я хочу посмотреть. Он считает своим преимуществом тот факт, что Чонгук сейчас по другую сторону дивана — но, конечно, с таким как Чонгук это все равно, что принимать желаемое за действительное. Чонгук лишь упирает руку в спинку, крепко стискивая, а потом легко и беспрепятственно перепрыгивает через диван, оказываясь рядом с Тэхеном и в процессе даже не отводя от него взгляд. — Это не для тебя! — предупреждает низко и гортанно, подходя широким, быстрым шагом — сокращая расстояние крошечной гостиной, что остается между ними. Тэхену некуда деться — он инстинктивно поднимает руку с зажатым в ней рисунком в воздух, едва Чонгук тянется вперед, чтобы его выхватить. Бумага проскальзывает прямо между его пальцев, звук ее шуршания громко царапает воздух, когда Тэхен задирает руку, а пальцы Чонгука, схватившись за пустоту, продолжают бесцельно тянуться — давят Тэхену на грудь, из-за чего тот отступает на шаг, сталкивается со стеной. Касание длится меньше секунды — рука Чонгука отдергивается моментально, будто кожа Тэхена вот-вот прожжет его насквозь. Я не буду пытаться к тебе прикоснуться, проносится вспышкой в тэхеновой голове — он почти видит эти попытки его не касаться. Тэхен хочет сказать ему, что все в порядке, что Чонгук может трогать его — уже размыкает губы, чтобы попытаться, но он не знает, как это выразить, что именно сказать, так что притворяется, что его не охватывает внезапная, разъедающая плоть и кости пустота, едва прикосновение исчезает, оставляя за собой лишь затяжной привкус ощущения — жар чонгуковой кожи, проступающий сквозь рубашку и обжигающий Тэхену грудь. Тэхен поджимает губы, задирает руку выше. — Ты не дашь моему брату какой-то листок, пока я не проверю содержимое! Чонгукова ладонь снова поднимается, вдавливается в стену за спиной Тэхена, используя ее как опору — тянется за листом, не позволяя им даже друг друга коснуться. — Отдай назад, ты его помнёшь. Его внимание сосредоточено целиком на цели, а вот взгляд Тэхена сфокусирован на нем — глаза мечутся по знакомым чертам, красивым, как и всегда, по плотно сжатой челюсти. Он ощущает отчетливый запах Чонгука, проникающий в ноздри. Ну хоть это чувствовать позволено — он лишен лишь прикосновений и хочет продержать Чонгука рядом подольше. — Я просто хочу взглянуть… — Это не для тебя! — глаза Чонгука мечутся к его, зло мажут по коже, рука все еще в воздухе. Может быть, он лишь сейчас осознает, как мало между ними воздуха. Подается назад — Тэхен чувствует, как он отодвигается. В этом отстранении есть что-то физически холодное, так что Тэхен ведет себя по-детски — словно так и надо. — Он все равно мне покажет! — А если я попрошу его не показывать? — Чонгук бросает вызов, в голосе почти капризность — его пальцы снова вступают в бой, но Тэхен поднимает вторую руку и перехватывает лист второй ладонью. Фыркает в ответ на чужой вопрос: — Пока еще он любит меня больше, ты не настолько крут, — наконец-то отрывает глаза от Чонгука и смотрит на лист. — Что это? — опускает руку и отводит ее в сторону, куда Чонгук не дотянется — тот вздыхает и тоже роняет руки. — Ты это только что нарисовал? — голос Тэхена чуть повышается, брови ползут к линии волос, когда Чонгук снова отступает, позволяя ему удовлетворить свое любопытство. Тэхеновы глаза скользят по бумаге — рисунок небрежный, повсюду резкие, неуверенные линии, но вместе они образуют мужчину — сильного и гибкого, одетого так же, как персонажи игры, в которую играли эти двое, только вот его лицо не европейское; черты знакомые, хоть и грубее, чем в жизни, на щеке прорисована ямочка — он надменно Тэхену ухмыляется. — Это он? Тэхен впечатлен. Не только мастерством — хотя оно, бесспорно, есть: это простой, на скорую руку сделанный набросок, но он узнаваем. Только вот сердце Тэхена разбухает в груди не из-за того факта, что Чонгук раскрыл очередной свой талант, а из-за тех причин, которые Чонгук теперь перечисляет — почти безропотно и почти смущенно: — Угу, — кивает, скрещивает руки на груди. — Он сказал, что хочет попасть в игру, а купить ему очки виртуальной реальности ты мне не разрешаешь, так что мы пришли к компромиссу… — глаза Тэхена не могут оторваться от рисунка — изучают мелкие детали, эту ямочку, улыбку, столь похожую на вуджинову. — Хотя, если тебя не будет на его дне рождения, я все равно куплю ему очки — говори, что хочешь. Тэхен переводит взгляд на него, восхищение вором подкрадывается к кончику языка. Он лишь одним ухом слушает, что там Чонгук говорит. — На самом деле, это пиздец как круто, — снова возвращает внимание на лист бумаги. — Почему ты и в этом хорош? Чонгук расплетает руки, снова тянется за рисунком. — Я не хочу, чтобы ты смотрел… — его пальцы почти что перехватывают лист, и Тэхен отодвигает ладонь. — Верни. При следующей попытке убрать листок подальше Тэхен слишком сильно жмет на него большим пальцем и в самом деле чуть мнет, так что качает головой и протягивает лист Чонгуку. — Так и быть. — Спасибо, — лаконично отвечает, расправляя лист между кончиками пальцев — разглаживая складку, о которой Тэхен сожалеет теперь. Чонгук больше не отстраняется, и Тэхен ему не напоминает — рассматривает его так, вблизи, чуть наклонив голову и с любопытством скользя по его лицу глазами, пока тот так тщательно расправляет лист. Тэхен сцепляет руки за спиной — ладонь к ладони, — прижимает их к стене. Зубы мягко впиваются в мякоть нижней губы — он невольно смотрит, а в голове нещадно стучит. Это гудение в его мозгах похоже на часы, что ведут обратный отсчет — время идет на убыль, так как с каждой секундой, что Чонгук проводит пальцами по бумаге, оно словно бежит все быстрее, стекает к их ногам песком, и нерешительность Тэхена испаряется. Его голос — как сигнал тревоги. — Тебе правда нравятся видеоигры, м-м? — начинает, отталкиваясь от стены ладонью и снова к ней возвращаясь. Чонгуков взгляд смещается, отрывается от бумаги и вскидывается на Тэхена — как раз успевает заметить, как чужое горло дергается от сглатывания. — И, похоже, персонажи нравятся — этот нарисованный Вуджин классно вписался бы в их компанию. Чонгук склоняет голову. — И к чему клонишь? — в голосе уже ощущается готовность защищаться. Но Тэхен сам это начал. Так что он и закончит. — Это интереснее, чем корпоративное право, разве нет? Взгляд, которым Чонгук смотрит на него, теперь куда острее. Он щурится, сжимает зубы — пока неявно, осторожно, но от этого черты его лица заметно напрягаются. В голосе четко слышно предупреждение: — Чувствую, ты только начал нести херню, так что остановись. — Да ладно тебе, — Тэхен полностью отрывается от стены, делает шаг ближе — теперь он слишком близко. — Ты пытался рассказать о недоработанной фиче шестилетнему ребенку — и персонажа за секунду нарисовал, тебе же это явно интересно. — Тэхен… — Чонгук находит его взгляд своим — тяжелым, — медленно и твердо отчеканивает: — Забудь об этом. Тэхену нечего терять. — Почему? — Потому что я так сказал, — Чонгук огрызается, в этот раз его зубы плотно сжимаются, челюсть тикает от напряжения. Тэхен вздергивает подбородок, откидывает голову назад, вглядывается в его черты. — Прости, — с иронией, — совсем забыл, что твое слово у нас, блядь, закон. Он отодвигается, обходя его, и его вдруг прошивает гнев — не на Чонгука, а, скорее, на себя за то, что на секунду понадеялся, что нашел лазейку. Он слышит, как Чонгук вздыхает и как поворачивается к нему, но следом не тянется — не осмеливается. — Слушай, — ждет, когда Тэхен повернется сам — а Тэхен почти чувствует, как чужие пальцы вот-вот обхватят его запястья, лишь бы вернуть его назад, привлечь его внимание. Тэхен и впрямь поворачивает голову, тело — лишь наполовину, снова смотрит Чонгуку в глаза. — Нет смысла хотеть еще больше того, что я не смогу иметь, ясно? Оставь это. Тэхен приоткрывает губы — они почти что складываются в слово «нет», — когда его вдруг прерывают чьи-то радостные шаги. Вуджин энергично сбегает по ступенькам, минуя вторую, и, хотя между ним и Чонгуком уже есть пространство, Тэхен отступает, делая осторожный шаг назад — подальше от него. — Можно мы сыграем еще в одну игру? — голос Вуджина непринужденно и звонко льется между ними, и нить, которая словно соединяет их взгляды, будто обрывается. Чонгук отводит взгляд первым — опускает его на младшего брата Тэхена. — Ага. Они возвращаются к игре, а Тэхен — на свою тумбочку. В этот раз он даже не притворяется, что интересуется своим телефоном — взглядом косит на Чона и в какой-то момент замечает, что в поведении Чонгука с его братом есть что-то сдержанное. Темные глаза устремляются к нему в ответ, захватывают тэхеновы и не отпускают, пока Тэхен не отводит взгляд. Он поднимает телефон, проводит пальцем по экрану, снимая блокировку, и начинает бездумно щелкать по иконкам приложений и закрывать их, подперев ладонью голову, скрестив ноги и упершись локтем в колено. Резко выпрямляется — инстинктивно, как животное, услышав характерный звук открывающейся задней двери. Но он прожил в этом доме достаточно долго, чтобы узнавать его обитателей по одному шагу. Намджун возникает в дверях ровно в тот момент, когда Тэхен соскальзывает с тумбочки. Взгляд его старшего приклеивается к Чонгуку — тот уже вскидывает голову и выжидающе прислушивается к тому, что будет дальше. Ничего — Намджун лишь окидывает его взглядом. — Привет, — говорит один. — Привет, — отвечает второй. Тэхен не знает, кто начинает, а кто заканчивает, но Чонгук возвращается к игре, а Намджун проскальзывает на кухню, попутно слегка кивнув Тэхену. Тэхен не понимает, должен ли последовать за ним, но следует. Слова Намджуна звучат почти шепотом, когда Тэхен к нему подходит — он пристально вглядывается младшему брату в глаза. — Джиу вернется через час, может, меньше. Тэхен кивает — он помнит, во сколько заканчиваются ее смены. — Мы все равно скоро уходим. — Мы? — Намджун дергает бровью, уточняет: — Вы оба? — Просто… — Тэхен вздрагивает, расправляет плечи — ждет, когда придет вина за то, что решил провести с Чонгуком время, но вдруг вспоминает резкость в его голосе, когда предупредил, что позовет Вуджина, и его вина течет теперь в иное русло. Он опускает плечи и кивает снова: — …ненадолго.

_____

Чонгук отвозит его на внедорожнике к себе домой. Вуджину рисунок не отдает, и когда Тэхен интересуется, почему, отвечает, что пока его не закончил. Тэхену кажется, что это лишь наполовину правда, но он никак это не комментирует. Спортзал находится двумя этажами ниже, и на нем — имя Чонгука, будто это офис. Он открывает дверь карточкой-ключом, которую выуживает из бумажника (Тэхен замечает, что бумажник отличается от того, который он привык постоянно видеть, хоть и сильно похож). Он смутно вспоминает, что год или больше назад Джиу упоминала о спортзале в доме Чонов — и что там ей какое-то время тоже приходилось убираться. Зал не слишком огромен — хотя, учитывая, что он обслуживает нужды лишь одного человека, Тэхен не видит необходимости в лишних помещениях. Впрочем, здесь всего по два: два эллиптических тренажера, две беговые дорожки, две скамьи для жима лежа, какие-то штуки, которым Тэхен не может дать название. Кардиотренажеры установлены напротив панорамного окна, из которого открывается вид на Мажорвилль. Остальное — зеркала. Зеркала, зеркала… Они здесь повсюду, и Тэхену никак не сбежать от собственного отражения — но, что еще хуже, ему никак сбежать от взгляда Чонгука позади себя. Здесь много серого и много серебристого, и где-то посреди всего — красный. Взгляд Тэхена выцепляет боксерскую грушу, и его разум захлестывают воспоминания о чонгуковых боях. В последний раз, когда он видел Чонгука на ринге, они также впервые занялись сексом. Он подходит к этой штуке, нажимает тремя пальцами и пытается качнуть, но та не поддается столь легкому прикосновению. — Ты тут боксом занимаешься? — накрывает грушу ладонью, обводя глазами все подряд — лишь бы не смотреть на эти зеркала. Ему кажется, что наблюдать за боем Чонгука сейчас ощущалось бы иначе. Одна только мысль об этом, и желудок скручивает необъяснимая тревога. Он помнит, как подскакивал пульс всякий раз, как противник в той последней драке наносил Чонгуку удары. От этой перспективы во рту накапливается слюна, приходится сглотнуть. Он спрашивает себя, может ли быть такое, что Джулия никогда не ходила на эти бои, потому что не могла смотреть на то, как Чонгуку причиняют боль. Он все время думал, что ей просто непонятен ринг и подпольный бой, но его опять сбивает с ног сущая мелочь — мысль, что возникает как из ниоткуда. Все, что он помнит о том бою — ответные чонгуковы удары, — но его вдруг прошивает пугающая мысль. Рука сжимается в кулак поверх мягкой поверхности. Он не хочет, чтобы кто-то причинил Чонгуку боль — никогда. — Иногда, — отвечает Чонгука позади него, и взгляд Тэхена скользит к зеркалам, наблюдая, как он подходит ближе, но сохраняет дистанцию. — С партнером проще. Тэхен толкает грушу, из-за чего та слегка качается, поворачивается лицом к Чонгуку. — Да? — М-м, — мычит, подходя к странноватой по форме, но вполне современной полке с множеством гирь на ней, хватает с нее что-то красное. Поднимает в воздух боксерские перчатки. — Хочешь попробовать? — Что? — Тэхен смеется. — Ударить по этому? — Нет, — покачивание головой. — Ударить меня. Тэхен кривится. — Нет. Чонгук выгибает бровь, склоняет голову. — По моей ладони только, Тэ, — он окидывает его взглядом, задерживаясь на лице, и отбрасывает перчатки. — А знаешь? — приближается, останавливается на расстоянии вытянутой руки. — Подними руки и сожми кулаки. — А как же перчатки? — Тэхен собирает пальцы в нетвердый кулак. — От них у тебя только руки вспотеют. Локти слишком низко, — Чонгук как будто действует интуитивно, когда протягивает руку и постукивает ладонью по тэхенову локтю, пока тот не поднимает его выше. — Подними руки вот так, — Чонгук инструктирует, слегка разводя ноги и выставляя руки перед телом в надлежащем положении — чуть аккуратнее, чем обычно делает на ринге, но сейчас он хочет показать, а не поиздеваться. Тэхен изо всех сил старается повторить его стойку, расставляет ноги в стороны и чуть сгибает колени. Чувствует себя дураком, когда впервые пробует — не учитывает, что должен выставить руки и ноги противоположно чонгуковым, так что вынужден перестроиться, но Чонгук просто ждет. — Да, — кивает, когда Тэхен, наконец, встает в позу, что хоть отдаленно походит на его — пусть она и кажется ему неловкой, неестественной. Чонгук чуть выпрямляется, тянется к нему, пальцы очень мимолетно и легко давят на его ладони, направляют их. — Держи эту ближе к подбородку, эту — рядом с головой. Не разводи так сильно ноги. Тэхен склоняет голову: — Вот уж не думал, что когда-то услышу от тебя такое. Чонгук стреляет в него взглядом, дергает уголками губ, но на комментарий не отвечает. Обхватывает пальцами кулак Тэхена и слегка тянет на себя. — Не сюда, — помогая перестроиться. — Сюда, — его пальцы показательно сжимаются, а потом он отпускает тэхенов кулак и коротко постукивает по вискам рядом с уголками своих глаз. — Здесь защищай. Тэхен цокает языком. — У меня вся голова открыта, — так он прикрывает лишь свое лицо и небольшую область головы сбоку, но все остальное открыто для атаки. — В боксе бить в затылок запрещено, — объясняет Чонгук, немного отводя одно плечо назад, а второе выдвигая вперед. Тэхен позволяет своему телу следовать любому указанию, что Чонгук дает легчайшими прикосновениями. — Реально? Он кивает. — Слишком велик риск сотрясения мозга, в черепной коробке — жизненно важный орган, — поясняет, изучая Тэхена взглядом и оценивая, правильна ли поза. — В боксе разрешено очень мало зон, — жмет к нему кончики пальцев пониже живота и повыше промежности, затем поднимает руку и касается линии роста волос на тэхеновой голове; каждое его касание такое легкое, призрачное. Чонгук отказывается по-настоящему к нему прикасаться. — Отсюда — до сюда. — Я почти уверен, что видел, как ты бил кого-то прямо сюда, — Тэхен постукивает ладонью по затылку, снова сжимает ее в кулак. — На ринге мы не боксируем — мы бьемся, — объясняет, и ему снова приходится переставить руку Тэхена, потому что он возвращает ее не туда, куда было указано в первоначальной инструкции. Может, Тэхен делает это нарочно. — Ты используешь стиль игры, но не правила, — он коротко встречается с Тэхеном взглядом, но в его глазах есть что-то мрачное, и Тэхен вспоминает, как противников Чонгука приходилось физически выносить с ринга — обмякших и безжизненных, прямо как мертвяков в вуджиновой игре. Вряд ли в боксе такое допустимо. — Теперь: если ударишь кого-то вот сюда — в нижнюю часть, — он похлопывает себя по подбородку, челюсти, — в это место, сможешь отправить в нокаут, даже если твой удар слабоват, так что всегда прикрывай челюсть, — он смотрит на него в упор, затем снова давит на плечо, которое у Тэхена спереди. — Можешь и плечо свое использовать — втяни подбородок. Он отступает на шаг, возвращает руки к собственному телу и оглядывает Тэхена придирчивым взглядом — от ступней до лба. Ничего не говорит — чуть расставляет ноги и поднимает одну руку. — Ударь меня в ладонь. Тэхен колеблется, моргая, наблюдает за выражением чужого лица и как будто видит легкий кивок — может, ободряющий, а, может, это лишь его воображение. Он отводит кулак назад, полностью фиксируя внимание на раскрытой перед ним ладони, и, собрав все внутренние силы, бьет. Рука Чонгука едва дергается — все еще твердо и напряженно висит в воздухе. Тэхен подумал бы, что даже не попал, но он слышал это — кожа о кожу. — Окей, еще раз. Ты просто рукой машешь. Тэхен хмурится. Он хочет слегка выпрямиться, но не знает, сможет ли снова принять правильную позу, так что остается на месте. — А надо не так? Чонгук мотает головой. — У тебя рука слабая. Тэхен фыркает, и в этот раз его стойка и впрямь слабеет — кулаки падают на бедра. — Ну простите, что у меня нет столько же свободного времени, сколько у вас, мистер Мускул! — Моя рука сейчас тоже слабая, — невозмутимо отвечает, обходя Тэхена и направляясь к груше, — по сравнению с потенциалом моего тела. — Сам он с такой легкостью встает в стойку — чуть пружинит на ногах и отводит спину при замахе, сжимая в воздухе кулак. Повторяет — меняет руки, бьет один раз, другой. Тэхен же просто пялится. Есть в этом нечто такое, что выглядит невероятно правильным. Он редко видит Чонгука столь сосредоточенным, но, опять-таки, может, это всегда в нем было. Он как будто редко чем-то занят, но, когда находит цель, то становится так скрупулезен, что от него глаз не оторвать. — Ты должен наносить удары, используя силу всего туловища, понял? Вот почему важна работа ног, а не только скорость, — он слегка подпрыгивает, поворачиваясь к нему. — Попробуй еще раз. Он задирает ладони, и Тэхен замахивается. Он очень хочет сделать как надо. Он и сам не знает даже, почему, но эта потребность вдруг захлестывает его. — Лучше, — комментирует Чонгук, когда Тэхен убирает кулак. — А теперь наклони кулак во время замаха. — Тэхен пытается — бьет не под прямым углом, а старается придать руке больший импульс, сгибая и двигая ею в воздухе. Отводит плечо назад, направляет удар. — Хорошо, — хвалит Чонгук, и Тэхену приходится сдержать улыбку. — Хорошо, — повторяет. От него исходит тепло. — Меняй руки, как я делал до этого, — инструктирует, поднимая обе ладони вверх. — Вот так? — Тэхен тоже подпрыгивает и ударяет сперва по одной ладони, а потом по второй. Чонгук цокает языком, склоняет голову. — Еще попытайся… Уже лучше, — выдыхает с легким смешком. Он роняет руки, косится на тэхеновы ноги. — Слишком сильно подпрыгиваешь. Тэхен выпрямляется. — Так в фильмах делают, — оправдывается, жмет плечами. Чонгук качает головой, кривя уголки рта, прикрывает глаза и отступает назад. — В фильмах-то понятно… Не стесняйся — бей, по чему хочешь, — а я пока потреню. Тэхен поворачивается вслед за ним всем телом, провожает взглядом, когда тот подходит к серебристому шкафчику рядом с дверью. — Теперь мне как будто хочется бить по тебе, — сообщает ему. Как ни странно, это заряжает — когда размахиваешь кулаками в воздухе. Не то чтобы он хотел ударить Чонгука — и уж точно он не хочет причинить ему боль, — но, может быть, ему хочется, чтобы тот уделил ему чуточку больше внимания, прежде чем займется тем, ради чего на самом деле сюда пришел. — Если слишком войдешь во вкус, возможно, мне придется ударить в ответ, — Чонгук предупреждает, ухмыляется, его глаза находят в зеркале тэхеновы. — Ясно, тогда я грушей обойдусь, — Тэхен кивает, хлопает ладонью по боксерской груше. Чонгук хмыкает. — Отличная мысль, — открывает шкафчик, и дверца наполовину скрывает его отражение в зеркале — теперь Тэхен видит лишь его спину, и отсутствие чужого взгляда слегка придает ему храбрости. — Знаешь, — вырывается у него, — это тебя как будто тоже увлекает. — Что? — Чонгук перебирает какие-то тряпки. — Бокс, — Тэхен пожимает плечами. — Настоящий легальный бокс — спорт. Все, что угодно, кричит разум Тэхена, все, что тебе не подносят на блюдечке с голубой каемочкой, все, что ты захочешь выбрать сам. Все, чего не требует от тебя отец. — Тэхен, — он оборачивается, острый взгляд снимает с тела Тэхена скальп. — Ты сегодня на какой-то блядской миссии по поиску моих хобби? — его голос — требовательный и настойчивый, он вскидывает голову и говорит словно жестче, вкручивает взгляд в Тэхена с другого конца комнаты. — У меня их нет. В его глазах на секунду загорается вызов, а потом он снова поворачивается спиной. На секунду у Тэхена и впрямь возникает желание его ударить — может, это наконец-то привлечет его внимание достаточно надолго. Но ему приходится признать: Чонгук действительно упрямый и сознательный, непробиваемый как кирпичная стена. Когда он решает быть мудаком — он и в этом основателен. Тэхен плотно поджимает губы, наблюдая за движениями его спины. Чонгук опускает руки, хватается за край рубашки, и Тэхен сглатывает сухость. — И что, теперь просто разденешься? — с нервной издевкой. Чонгук вполоборота поворачивается к нему, взгляд скользит по ошарашенным чертам. Он не просто раздевается — он смотрит на него при этом, крепче прихватывает пальцами ткань и ловко стягивает через голову. Взгляд Тэхена голодным зверем следует за краем ткани, что с каждым движением обнажает все больше и больше кожи — знакомой, но запретной. — Ты уже видел меня голым, Тэхен, — небрежно бросает футболку в шкафчик, опускает руки к поясу и принимается за ремень. Звук настолько характерный, что пробуждает воспоминания. Тэхен заставляет себя поднять глаза — не хочет смотреть, как его кожа и кости двигаются, когда он расстегивает ремень, но на этом теле нет ни одного безопасного участка, куда можно было бы приткнуть свой взгляд. Чонгук сегодня кажется Тэхену очень похожим на того Чонгука, что был в самом начале — недосягаемым, изысканным, наводняющим разум непрошенными мыслями. Он ощущается каким-то новым — хотя все это так невыносимо знакомо и фонит тяжестью воспоминаний, в то же время будоражит, будто происходит в самый первый раз. Все это слегка кружит голову. — Да, но тогда все было иначе. — Если так стесняешься, — Чонгук расстегивает молнию, — не смотри. Тэхен качает головой. Ударяет костяшками пальцев по груше. Чонгук стягивает с запястья часы, убирает в шкафчик. Снимает кольцо, кладет его туда же. Тэхен довольно быстро теряет интерес к боксерской груше. Он уже сейчас устает — не знает, как это делает Чонгук. Вместо груши решает использовать скамью, садится на нее и смещает глаза на Чонгука, когда считает это безопасным — когда тот одет. Только вот это никогда не безопасно. Он надел черную майку — а она из лайкры, облегает. И он взмок. Начинает с кардио — прыжки со скакалкой, растяжка, бег. Тэхен даже не пытается достать свой телефон — он достаточно увлечен. Кожа рук Чонгука блестит из-за слоя пота, что подчеркивает рельеф его мышц — те напрягаются и растягиваются от движений его рук. Он молча переходит от кардиотренировок к силовым, и внимание Тэхена неотрывно следует за ним. Чонгук ложится на скамью для жима лежа, поудобнее обхватывает ладонями и пальцами металлическую штангу, которая удерживает диски с весом, которые заранее отрегулировал, и без труда ее поднимает. Мышцы жилистых рук вздуваются от напряжения, но у него все выглядит легко — будто он даже усилий не прикладывает, когда снова и снова поднимает в воздух над собой вес. Его движения плавные, без суеты или напряга, когда он толкает штангу вверх, но во время одного толчка Тэхен слышит его вздох — не такой ритмичный, как обычно, а похожий больше на заминку, стон. Тэхен натягивается как струна. Чонгук тренируется молча. Тэхен знает мужчин, которые громко дышат и по-звериному рычат во время силовых тренировок — он несколько раз за компанию ходил с Чимином в зал, каждый раз притворяясь, что пришел впервые, чтобы посетить бесплатно, пока его не подловили на обмане и не забанили. А Чонгук такой тихий — если бы не этот стон, не этот прерывистый вздох, что раздается в ушах Тэхена и отвлекает его. Вызывает шквал воспоминаний, которые врываются без стука в его мозг. Он заговаривает — ему приходится. — Вуджин думает, ты сильнее меня, — говорит ему, скрещивая руки на груди и повыше задирая подбородок — смаргивая и стараясь занять пространство чем угодно, лишь бы не тем, что сейчас проносится в его голове. — Ну, — Чонгук возвращает штангу на место, металл звонко лязгает, падая обратно. Он выпрямляется на скамье, живот от этого движения напрягается. — Я сильнее тебя. Чонгук давно не стригся, Тэхен лишь теперь подмечает. Волосы длиннее и сейчас растрепаны — не такие презентабельные, как обычно, почти вьются, когда пот пропитывает пряди, и из-за влаги липнут к лицу. Выглядит по-странному красиво. Его рот приоткрывается, выпуская небольшие порции воздуха, грудь вздымается и опадает. Утешает то, что он, по сути, человек. Он устал, взволнован — весь вспотел, и его дыхание учащенное. Что не перестает Тэхена беспокоить — так это то, что эта усталость во время тренировки кажется ему привлекательной. Он поднимает голову, кивает подбородком на скамью для жима лежа. — Я это тоже поднять могу, — заявляет, снова прибегая к капризности, лишь бы подавить поднимающиеся в нем мысли — задушить напряжение, что через это ребячество пытается в него проникнуть. Чонгук выгибает бровь. — Ты так думаешь? — он бросает вызов. Его веки опущены, занавешивают половину радужки, пока он продолжает так дышать — рвано, глубоко, — и эти глаза кажутся опьяненными, почти что похотливыми. — Угу, — Тэхен твердо кивает. Чонгук резко перекидывает одну ногу через скамью, соединяя ноги вместе, поднимается. — Тогда иди сюда. — Тэхен замирает на секунду, сглатывает, но теперь нет места колебаниям — они вызвали бы подозрение. Он встает и плетется к нему, а Чонгук в это время берет бутылку воды и отпивает из нее. Тэхен не смотрит. — Ложись, — инструктирует, закручивая крышку, его голос больше похож на выдох. Глаза Тэхена скользят к его, когда слова слетают с губ Чонгука, но второй лишь кивает, указывая на скамью. Тэхен на секунду смыкает веки, делает глубокий вдох, набираясь смелости, и следует его инструкциям — сперва садится, а потом откидывается на спину, устраиваясь так, чтобы лечь под металлический гриф, который держит вес. Чонгук оставляет бутылку на полу рядом с ними и встает позади тренажера; его ноги близко к голове Тэхена — его бедра близко к голове Тэхена, хоть и надежно скрыты под свободными шортами. Он вытягивает руки, и Тэхен наблюдает, как его пальцы без колец осторожно постукивают по металлической штанге. — Я буду держать руки под штангой на случай, если ты не сможешь удержать ее, когда будешь опускать, хорошо? — Я… — Тэхен беспомощно поднимает руки в воздух. Чонгук чуть наклоняется, смотрит на него сверху-вниз из-под разделенных пробором мокрых прядей. — Я знаю, ты не доверяешь мне, но я обещаю — я не дам ей упасть на тебя, — его голос почти ровный к этому моменту, все следы тренировки, свидетелем которым Тэхен был, бесследно исчезли, но вот пот остался, и одежда еще плотнее липнет к его телу. — Нет, — Тэхен качает головой. Это правда — и он уже говорил ему это, говорил, когда Чонгук обещал, что не даст ему упасть с крыши, когда он обещал, что не даст ему упасть с холма, но из его уст эти слова звучит как-то неправильно сейчас. — Я собирался сказать, что не знаю, как держать эту штуку. Чонгукова грудь снова поднимается и опускается из-за тихого, беззаботного смешка. — Ты никогда в жизни не занимался спортом? Тэхен опускает руки, складывает их в защитном жесте на груди. — У меня нет средств ни на абонемент, ни на частный спортзал, — говорит ему. — Я обычно делаю только приседания и прочую хрень. Иногда отжимаюсь. Локти Чонгука упираются в штангу, он наклоняется и дразняще поднимает уголки рта. — Ага, в приседания верю. Тэхен чувствует себя уязвимым, когда второй вот так нависает над ним — волосы красиво обрамляют чужое лицо. — Чонгук, — он предупреждает, сверкает глазами. Он вот-вот покраснеет, и, честно говоря, это полностью его вина, что позволил мыслям разгуляться. — А что? — Чонгук раскрывает ладони. — Это очевидный факт, у тебя классная задница, я просто объективен. — Господи, — Тэхен выдыхает, садясь на скамье. Он не хочет, чтобы разговор тек в этом русле — но, возможно, оно само вибрирует в нем оттого, что он об этом думает, о том факте, что у Чонгука тоже классная задница — классные руки, плечи, пресс, губы, глаза, вообще всё. — Что? — Чонгук говорит теперь менее легкомысленно, более твердо. Тэхен слышит, как тот поворачивается к нему лицом, прежде чем в самом деле его видит. — С этого все и началось, разве нет? — поднимая и опуская плечи — будто все так просто. — Тебе нравится мое тело, мне нравится твое, — прямо заявляет, глаза все еще как будто чем-то заволочены, веки опущены — слишком низко, тяжело, зрачки нахально вглядываются в тэхеновы. Тэхен прикусывает губы и качает головой. — Это было раньше. — Раньше? — Чонгук вскидывает брови — он не смеется, но, судя по тому, как это слово срывается с его губ, вполне мог бы. — Чувства не отменяют того факта, что замешана и физика, Тэхен, — голос плотный, натянутый. А глаза… они еще хуже. — Это, — кивает на него, — о нас. Дело не в сексе, но секс — часть этого, не забывай. Ты меня хочешь. Тэхен знает, что это его вина. Физика, говорит Чонгук. Ему следовало догадаться, что они вдвоем не смогут отделить эту самую физику от физических упражнений. Оглядываясь назад, ему следовало бы понять, что такое место будет опасно — место, которое позволит проявиться присущей Чонгуку первобытности. Место, которое напомнит Тэхену о первобытной природе его самого. Но он закатывает глаза, мрачно усмехается, встает. — Все не спустишься с небес на землю, да? — Я? — Чонгук слегка склоняет голову, пристальный взгляд пляшет по всему Тэхену, пугает его. — Хочешь сказать мне, что когда я — мокрый, — он это слово выдыхает, — когда дышу вот так, — его губы размыкаются, глаза без смазки проникают внутрь, — не напоминает тебе о том, как я в тебя вколачивался? — Он говорит это так легко, а Тэхен пылает. — Многое произошло с тех пор, как это началось, — Чонгук качает головой, — но ты не можешь отрицать, что продолжал возвращаться, потому что тебе нравилось, как я трогал тебя, нравилось даже ощущение, как я, блядь, зажимал тебя по углам и прижимал к стенке, потому что так ты меня чувствовал. Тэхен глядит на него исподлобья. — Ты прав, — он кивает, голос натянутый, — с тех пор многое произошло. Чонгук скользит по губам языком, и внимание Тэхена беспомощно тянется к этому плавному движению — оно кажется дразнящим, кажется насмешливым. — Это ничего не меняет, — продолжает настаивать на своем. — Я тебе нравлюсь, и секс со мной тоже нравится. До сих пор помню, как ты залипал на меня, когда впервые увидел в постели — ни разу толком не взглянул на мою девушку. Тэхен смеется. Это правда, но Тэхен смеется. Ему приходится смеяться, чтобы скрыть то, насколько это правда. — Залипал? — Тэхен вскидывает брови. — На тебя? — иронично усмехается, придвигается ближе на скамье — ноги ведут его сами по себе, примагничиваются к Чонгуку в этой схватке. — Ты тогда даже рубашку не снял, Чонгук, — губы кривятся, дергаются в уголках. — Настолько боялся, что я буду смотреть… — наклоняет голову. — Наверное, потому что это возбуждало тебя больше, чем твоя девушка. — Все еще обижаешься из-за этого? — глаза Чонгука мажут по его чертам, каждое их мимолетное движение вызывает в лице Тэхена напряжение — как лазерные лучи, что пытаются проколоть насквозь кожу, проникнуть под нее. Тэхен уже так глубоко в этом увяз, что дальше некуда, глубже просто невозможно. — На самом деле, больше я от тебя не прячусь, — снова кривит губы в улыбке. Он такой отвратительно самоуверенный, пальцы подцепляют край майки во второй раз за день и тянут ткань вверх, томно и беспощадно. — Можешь сколько угодно смотреть на меня без рубашки, — с вызовом, отбрасывая тряпку в сторону. Смотреть, еще чего — Тэхен не доставит ему такого удовольствия. — Да, — он подтверждает, — я смотрел. Ты мне заплатил за это. Именно ты хотел, чтобы во второй раз я трогал себя, — обвиняет, придвигаясь еще ближе — отмечая тоном детали, в которые невольно вдается; в нем есть желчность, но и призыв — в его глазах, в этих смелых движениях, что он делает к Чонгуку. — Устроил спектакль, мол, я задаю темп, и ради чего? Чтобы был повод смотреть в мое смазливое личико, пока я себе наяриваю? Тэхену этот разговор кажется ролевой игрой — освобождением от злости, которая накапливается в них обоих от того, что они так пиздецки долго друг к другу не прикасались; от этого веет энергией тех разговоров, которые они тайком вели в подсобке Ружа и на танцполе Озона. Чонгук играет Чон Чонгука, а Тэхен играет Ким Тэхена. Пока Чонгук не отвечает: — Да, — потому что Чон Чонгук никогда бы так не ответил. Тэхен моргает. — Что? — Да, я хотел это увидеть, — качает головой, взгляд непреклонен. — Не спорю. Такое чувство, что игра окончена — такое чувство, что он честен, поэтому Тэхен тоже качает головой. — Говоришь, что ничего не будешь предпринимать, а сам все сводишь к сексу, — он отводит, наконец, глаза. А вот чонгуковы — неумолимы, не собираются Тэхена отпускать. — Ничего я не свожу, — с нажимом, — это просто болтовня, Тэхен. Тэхен размыкает губы, языком медленно ведет по верхним зубам — смотрит в потолок, качает головой из стороны в сторону. Снова вскидывает на него глаза. — Да? — теперь его взгляд мажет по обнаженной коже. — Тогда почему ты без футболки? — с вызовом, понижая тон, слова теперь тише соскальзывают с языка. Он сидит близко к нему — прямо вплотную. Между их телами есть пространство, но их лица так близко. У Тэхена есть одна догадка — есть одна надежда; он набирает в грудь воздуха и набирается смелости. Рука взлетает, пальцы обхватывают Чонгука между ног. Он прав. Склоняет голову, задирает подбородок. — Тогда почему у тебя стояк? Даже не с губ — из горла Чонгука вырывается едва слышный звук, и Тэхен отнимает ладонь, складывает руки на груди и пальцами сжимает локти. Чонгук со свистом выдыхает, тычет языком в щеку. — Ты возбуждаешь меня, — без тени стыда, проговаривая четко, по слогам. — Рядом с тобой я могу завестись за секунду — даже раком ставить не надо, — Тэхен отодвигается назад, оглядывает тренажеры, а Чонгук движется за ним — зрачки прикованы к той части лица, которую Тэхен дает ему увидеть. — Я не знаю, почему ты ведешь себя так, словно не пялился на меня с тех пор, как я начал потом обливаться, — его тон обвиняет. Тэхен стискивает зубы. Ну конечно, блять, он знал. — Все началось с секса, Тэхен. Ты не можешь, блядь, просто это игнорировать. — Все началось с Джулии, — с пылом поправляет, резко поворачивая к нему голову. — А она попросила меня игнорировать ее, так что… — Джулия была катализатором, а не причиной, — Чонгук возражает — тихо, но уверенно, от этого сердце Тэхена грохочет сильнее. — Почему именно я был так интересен тебе, Тэ? — он медленно придвигается. — Мы ведь все богаты, все живем в роскоши, дорого выглядим. Почему не Юнги, не Хосок? Почему не Джин хотя бы — он ведь модель, красив как блядский Аполлон, — чонгуковы глаза поедают его, зрачки расходятся по всему лицу — как-то лениво, но быстро, самым пристальным образом изучая каждую черту. — Но у него нет моего тела, да? — Я не знаю, как работает влечение, Чонгук, — Тэхен мотает головой, встречается с его глазами, лишь бы прервать их наглое исследование. — Если знал бы, то с радостью перенаправил бы его на Богома — или Чимина, а ведь ему даже с парнями спать не нравится. Чонгук поджимает губы, ноги снова перестраиваются. Он отступает назад. — Ты бы так сделал? Тэхен не думает — слишком зол. Выпаливает сразу: — Да в любой момент! — почти рыча. Их он смог бы вынести. Но ему никогда не вынести Чонгука. Это правда — он просто не может. Он не может смириться с тем, как его сердце разгоняется сильнее, когда Чонгук отходит от него еще на шаг, опуская глаза и глядя ими в пол. Обходит его и возвращается к скамье для жима лёжа. — А я бы — нет, — бормочет. Его голос так быстро меняется — теряет весь свой запал из прежней динамики их разговора, становится каким-то еле слышным, чуть ли не подавленным, и это — очередная мелочь, которая для Тэхена чистая пытка. — Чонгук, я не то хотел… — пытается, но тот уже отошел от него подальше. Тэхен разворачивается, следует за ним глазами. — Послушай, твою мать… Чонгук наклоняется за водой — смотрит на свои пальцы, пока откручивает крышку, но его губы двигаются: — Не волнуйся, я и сам знаю, что с ними обоими тебе было бы намного проще, — жмет плечами. — Ты не обязан передо мной оправдываться. Я знаю, что не заслуживаю твоих объяснений. Тэхеновы глаза приклеены к нему, пока он запрокидывает голову и пьет. Тэхен обводит его взглядом с головы до пят и не понимает, почему ему вдруг стало совершенно плевать на его обнаженную грудь. — Это слово — «заслуживаю»… Чонгук, — ему требуется секунда, чтобы закончить — он снова обводит его взглядом и качает головой. — Тебе нужно выкинуть его из своей лексикона. Чонгук плотно закрепляет крышку, поднимает и опускает плечи с коротким смешком, что рвется из него — хмыкает, будто услышал что-то смешное, и Тэхену снова очень хочется его ударить. С секунду он молчит — наклоняется, ставя бутылку на пол. — Ладно, ложись давай, — встает позади того же тренажера. — Ты убил мой стояк, когда сказал «Богом», так что теперь все окей. Тэхен и правда ложится — правда, после брошенной Чонгуком реплики прыскает от смеха, чего сам от себя не ожидает. — Для тебя это забавно? — Чонгук глядит на него сверху-вниз, принимая прежнюю позу. — Да, — Тэхен прижимает ладони к груди, — просто это слишком жизненно, — жмет плечами и кривит губы в улыбке. — Богом мой стояк тоже убивает. Чонгуковы глаза распахиваются, рот приоткрывается. Он сразу оживляется — моргает, одобрительно качает головой. — Это — третье в топе лучших вещей, которые ты сказал в своей жизни, — заявляет. Губы Тэхена растягиваются еще больше, обнажают зубы. От этой улыбки в уголках его глаз появляются морщинки, и выражение лица Чонгука, нависающего над ним, смягчается — когда он смотрит на тэхенову улыбку, кончики его рта тоже трогает изгиб. — А две другие какие? Чонгук снова опирается о штангу, подпирает руками подбородок. — Угадаешь? — Хм-м, — Тэхен размышляет, постукивая пальцами по груди. — Что хочу отсосать тебе и… — он роется в сознании, пытаясь вспомнить что-то конкретное, о чем он мог просить Чонгука и что особенно тому понравилось бы — останавливается на чем-то простом, откровенном и что часто повторялось: — И чтобы ты трахнул меня. Глаза Чонгука тускнеют, он моргает. — И кто теперь сводит все к сексу? — Я что, не угадал? — Тэхен вздыхает и распахивает веки. Чонгук качает головой, все так же подпирая ее руками. — Нет, — мягко. — А! — восклицает Тэхен, когда ему на ум резко приходит ответ. — Когда ты захотел трахнуть меня на антикварном столе отца, и я попросил взять меня? Ухмылка словно сама по себе возникает на лице Чонгука. Он сильней мотает головой. — Снова о сексе… хотя это вполне вошло бы в пятерку лучших фраз. Но все же, — складывает губы в линию, их уголки еще приподняты, — нет. Тэхен сцепляет руки на груди — отвечает, отзеркаливая мягкость в этом «нет». — Тогда сдаюсь, скажи. — Может, это тебя удивит, — Чонгук немного выпрямляется, поднимает голову и обхватывает пальцами штангу, делая при этом совершенно ненужное подтягивание. — Но я пошутил — на самом деле я не веду список твоих лучших фраз, — снова придвигается ближе, прижимается грудью к штанге и опускает голову к Тэхену; его тон заметно понижается, переходя на что-то более интимное. — Но две вещи, которые приходят мне в голову — это «я никогда не смотрел на Джулию» и «ты не похож на своего отца». Тэхен упирает локти в скамью — слегка приподнимается на них, но при этом осторожен, не оказывается к Чонгуку слишком близко. — Ты правда на него не похож, — шепчет, чуть качая головой и глазами обводя каждую черту — изучая теперь по-другому, когда чужое лицо вверх-тормашками. Думает, что к этому моменту смог бы узнать его в любом возможном виде — отыскать каждую его частичку, как бы она ни была искажена, в каком бы положении ни находилась. — Он бьет твою сестру и сбегает, — его взгляд падает на губы — интересно, каково было бы чувствовать их перевернутыми, — но он вспоминает, что хотел договорить: — Ты спишь с моей сестрой, и ты… ты… — он замолкает, совершенно пустой. — И я? — Чонгук надавливает, серьезнеет. — Ты извиняешься. Разговариваешь. — Глаза Тэхена, брови — все его лицо — приходят в движение, вращаются вдоль одной орбиты под названием Чонгук. — До сих пор, блять, не могу поверить, что ты и правда говоришь со мной, — он вспоминает того Чон Чонгука, в коридоре и подсобке Ружа, на танцполе в Озоне. Он нихера о нем не знал. — Что еще мне сделать? — Чонгук шепчет. Тэхеновы глаза трепещут, зрачки все так же вглядываются в его лицо, и Чонгук отвечает тем же — вбирает каждую его черту. — Я спрашиваю на полном серьезе, Тэ. Скажи, что еще мне сделать, и я это сделаю. Сердце Тэхена разбухает как набитое ватой чучело. Хотел бы он знать. Он снова ложится на спину, выпрямляет локти и тянется к штанге. — Подержи эту штуку, чтобы она на меня не упала, — осторожно просит, глядя вверх открытым, честным взглядом — весь плывя. Чонгук прикусывает нижнюю губу, выпрямляется. — Правда? — кивает. — Доверяешь мне в этом? Тэхен делает паузу, но не мешкает. — Да. — Ладно, — Чонгук выдыхает, не сводя с него глаз, опускает ладони под гриф. Тэхен перехватывает штангу пальцами — крепко-накрепко, пока не чувствует, что ухватился как надо. Делает один быстрый, прерывистый вдох и толкает штангу вверх. Это пиздец как тяжело. Его мышцы ощутимо напрягаются, в грудине моментально возникает давление. На секунду ему кажется, что, если даст этой штуке ей упасть, то уже не поднимет, но руки Чонгука надежно парят под его руками, направляя его, и он не боится. Сгибает руки в локтях, опускает их вниз, пока они едва не касаются груди, затем снова поднимает — намного медленнее, чем это делал Чонгук, с явным усилием и стесненным дыханием при самом первом подъеме, но все-таки уверенно толкая штангу вверх. — Блин, а ты и правда ее поднимаешь, — выдыхает Чонгук с едва заметным смешком в голосе. — Ты сильнее, чем кажешься, красивый мальчик. — Скажи это Вуджину, — Тэхен цедит, пока Чонгук ставит штангу на место. — Обязательно упомяну об этом в следующий раз, когда пересечемся с ним в Озоне. Тэхен хлопает себя ладонями по груди — та вздымается и тяжело опускается. — Засранец… Можешь еще раз прийти. Ты ему почему-то и правда нравишься. Чонгук уже открывает рот, но тут начинает звонить его телефон. Он тяжело вздыхает, их с Тэхеном головы одновременно поворачиваются к шкафчику, откуда доносится звук. Чонгук постукивает пальцами по металлу над Тэхеном — безмолвно извиняясь, намекая, мол, я мигом — а потом идет за устройством. Тэхен садится на скамье, провожая его глазами. Чонгук смотрит в свой телефон, на лице ясно читается сомнение, зубы плотно сжаты. — Можешь ответить, — Тэхен мягко подталкивает. Но Чонгук жмет на красный кружок, убирает телефон в карман. — Это Юнги, — отмахивается, пожимая плечами, снова шагает к нему. — Я уже достаточно на него сегодня насмотрелся. Взгляд Тэхена падает на выпуклость телефона в его кармане, затем снова устремляется вверх — осторожно заглядывает Чонгуку в лицо. — Ты правда собирался рассказать ему? — потому что это — лишь одна из тех крошечных, незначительных вещей из уст Чонгука, что заставляют сердце Тэхена биться чаще. — То есть, им? — вскидывает брови. Тэхен не врал, когда сказал Намджуну, что не ждет, будто Чонгук пригласит его на ужин или что-то подобное — или расскажет про него отцу. Он никогда не попросил бы его о таком. И, наверное, он никогда не попросил бы Чонгука признаться кому-то в том, что у них двоих было — и не просит. Чонгук сам предлагает, и это избавляет Тэхена от чувства, будто он цепляется за что-то эфемерное — обещает ему некую определенность. Мин Юнги, Чон Хосок и Чон Чонгук были вместе всегда, и мысль о том, что Чонгук захочет поделиться им с ними, странно будоражит. — Он и так знает, что что-то происходит — просто не знает, что именно. А вот Хосок… — посмеивается, — святая простота, ни о чем не подозревает. — А они не станут… — Тэхен прочищает горло. — В смысле, это не скажется на ваших отношениях? Разве они не станут смотреть на тебя иначе, хочет он спросить. Думает, что каждому из них привито представление о том, что мальчики с мальчиками — это неправильно. Маскулинность в Мажорвилле важна, это факт — вот почему она такая хрупкая. Но Чонгук мотает головой, даже не раздумывая. — Нет, — говорит ему. — Какое-то время назад я и сам так думал. Теперь единственное, чего я боюсь — что это скажется на их отношениях. Тэхен хмурится. — Что ты… — пытается спросить, но телефон Чонгука снова трезвонит. Тэхен кивает подбородком. — Ну серьезно, ответь. Чонгук закатывает глаза, но все же достает из шорт устройство и поворачивается к Тэхену спиной. — Да, — прижимает трубку к уху, в голосе слышно раздражение. Тэхен опускает взгляд в пол — пытается придать разговору приватность, что явно невозможно из-за всех этих зеркал вокруг. Чонгук подставляет ему спину, но, если бы Тэхен хотел, то мог бы разглядеть его лицо со всех возможных ракурсов. — Не очень, но пойдет, — Чонгук отвечает в трубку. — С Тэхеном, — и глаза Тэхена вскидываются на него при этой реплике. Чонгукова спина кажется более напряженной, чем минуту назад, и когда Тэхен невольно бросает взгляд в зеркало, то замечает, как сжимается его челюсть. — Потому что… — чуть упрямо и чуть ядовито. Его следующий вдох полностью завладевает тэхеновым вниманием. — Чего?! — резкий выдох. Глаза в зеркальном отражении распахиваются, ноздри раздуваются. Тэхен видит, как пальцы его свободной руки сжимаются в кулак. — Что он сказал?! — вопрос срывается с губ мрачным, почти животным рыком, который вновь напоминает Тэхену о тех временах, когда он знал лишь верхний, защитный слой Чонгука — тот, что так часто пытался запугать соперника и заставить отползти назад. — Блядь… — пальцы разжимаются и вцепляются волосы, сминают пряди. — Это пиздец, — темнота еще там, в его голосе, но на последнем слоге он ломается, ломая заодно и тэхеновы перепонки. — Ладно, — жмурится, — я понял, — дергает себя за волосы. — Я все решу, — он не дожидается ответа. — Что-то случилось? — Тэхен подключается, едва Чонгук роняет руку на бедро, стискивая в пальцах телефон. — Чонгук… — осторожно окликает, не получив ответа — и при звуке собственного имени Чонгук как будто полностью меняется в лице. Черты кривятся почти уродливо, скукоживаются, будто он съел что-то кислое, рука рывком дергается вверх — он округляет глаза, лупит их в пол и вдруг замахивается телефоном с громким, отрывистым: — Блядь! Он швыряет телефон с такой силой, что экран разлетается на кусочки — острые осколки по инерции скользят по чистому, гладкому полу его личного спортзала. Тэхен не знает, когда встает на ноги, когда дотрагивается до его руки. — Эй, что случилось? — он пытается мягко пробормотать, пальцы неуверенно тянутся к нему, но Чонгук еще больше отворачивается, съеживается всем телом и жмет к лицу ладонь, пальцами давит на кожу — Тэхен пытается хоть на секунду отыскать его глаза. — Чонгук… — снова попытка, тэхеновы фаланги сокращаются, однократно и ласково сжимая знакомую, теплую кожу. Чонгук роняет руку и поворачивается к Тэхену, отталкивает его ладонь. — Кай сказал за покером, что вчера один из его парней видел в метро кого-то, очень похожего на Ким Намджуна, — Чонгук выплевывает; каждое слово — горькое, обильно смочено слюной, будто его тянут из глотки щипцами. Он снова отворачивается от Тэхена, с губ льется сплошное маниакальное бормотание; бросается к шкафчикам, выливая желчь: — Говорил ему, нахуй — будь осторожен… — ударяет кулаком по дверце так, что та трясется. — Твою ж мать! — со свистом выдыхает; гнев как будто и впрямь сочится из него, обильно течет из его тела липкой, ядовитой массой, подчиняет его язык, но Тэхен все равно за ним следует. — Эта ебаная мразь, и… и вся его херова, мать их, кучка конченых, больных уродов — да пошли они нахуй! Я, блядь, прикончу его — я их всех прикончу, таракана за тараканом, сраные выблядки… — Чонгук… — умоляет Тэхен сквозь обрывки ругательств и клятв, которые отвратительно и безжалостно кривят чужой рот. — Чонгук, — пальцы тянутся к его плечу, — успокойся. Глаза Чонгука — дикие, безумные, когда он резко поворачивается к Тэхену; они распахнуты, налиты кровью. — Ты что, не понимаешь, что он, блядь, заберет тебя теперь?! — Тэхен едва узнает его голос. Он царапает стенки чонгукова горла ржавым гвоздем, и Тэхен почти чувствует, как его собственное тоже шелушится и зудит, рвется на лоскуты. Ему приходится физически сглотнуть. — Твой братец, чтоб его, хочет увезти тебя к чертовой матери! — Зрачки Чонгука мечутся от одного тэхенова к другому, а Тэхен как будто не может и слова выдавить, и если в одну секунду Чонгук кричит, то в другую — еле слышно бормочет, как в бреду, прижимаясь спиной к шкафчику и сползая вниз: — Кло далеко, он заберет тебя, а я просто буду есть отцовскую жратву, пить отцовское питье и притворяться, что все в порядке, пока все это не кончится. Тэхену приходится снова сглотнуть, чтобы получилось толком выговорить чужое имя: — Чонгук. Чонгук качает головой, смаргивает, отворачивается. В глазах блестит влага. — Тебе лучше уйти. — Нет, — Тэхен выдыхает, глаза приклеены к Чонгуку намертво. Ноги тоже будто приклеились — будто его, блять, ввинтили в пол рядом с Чонгуком. Эти глаза снова устремляются к нему, бросаются, как телефон — на пол спортзала; Чонгук использует язык как кнут: — Свали, — с нажимом. — Нет, — Тэхен мотает головой, — я не хочу оставлять тебя. — Он имеет в виду не только сейчас. Он имеет в виду — вообще. Он не хочет уходить. Видеть его на полу вот таким — с такими глазами, с таким голосом… от этого в голове пульсирует, а сердце больно сдавливает рёберные стенки. Голос Чонгука — резкий, но не холодный. Скорее, он груб и обжигает. — Ты все равно, блядь, уйдешь, так что сделай нам обоим одолжение — сделай это побыстрее, — его глаза после сказанных слов мажут по Тэхену, но он тут же отрывает их, втыкает в пол. Колени Тэхена хрустят, когда он сгибается, опускаясь перед ним — но он не успевает даже толком присесть на корточки, как Чонгук мотает головой: — Уйди! — тяжело и грубо повторяет, обхватывает руками свои ноги. — Я не хочу, блин, чтобы ты меня жалел… Чон Чонгук — такой замкнутый в себе, цепляющийся за какую-то защиту, согнувшийся пополам и вжатый в шкафчик — кажется таким маленьким. А Тэхен влюблен в него. — Чонгук, — тихий шепот. — Сам эту кашу заварил, — с тем же упрямством, — так что мне, блядь, и расхлебывать теперь, — вскидывает взгляд и моргает. Его глаза снова устремляются к Тэхену, но он может лишь быстро скользнуть ими вдоль него и тут же отвести в другую сторону. — Просто уходи, Тэ… иди скажи своему брату, чтобы унес отсюда свой зад к концу этой недели. Тэхен выпрямляется, и взволнованные, непривычно круглые глаза Чонгука следуют за этим движением. Но Тэхен не уходит. Прижимается спиной к шкафчику рядом с собой и сползает на пол, пока их бедра не оказываются на одном уровне, задевая друг друга. — Что ты делаешь? — в голосе Чонгука слышится угроза. — Сажусь, — отвечает как есть. — Тэхен, — Чонгук поворачивается к нему — он теперь так близко, Тэхену кажется, что он видит капилляры в его выпученных глазах, видит, как блестит слюна на оскаленных, как у хищника, зубах. — Я не могу смотреть на твое лицо. — Ну так, блять, не смотри, никто тебя и не заставляет, — огрызается, отодвигая голову и кивая перед собой. — Тут вон сколько всего, на что смотреть. Боковым зрением чувствует, что Чонгук полностью отворачивается, как ему было предложено, но Тэхен понимает: все, что Чонгук видит — то же самое, что видит он сам; они вдвоем, сидящие вплотную на полу посреди всех этих гигантских зеркал — даже в окнах. На улице — темень, и предполагаемый вид Мажорвилля лишь соединяет их отражения. Тэхен пытается дать им обоим немного времени. Хочет выровнять дыхание, хочет, чтобы сердце перестало колотиться, но оно как будто лишь сильнее разгоняется в грудине с каждой секундой, когда он не говорит Чонгуку тех слов, что гремят в его голове, орут в его мозгу. — Чонгук… — он пытается, обхватывает пальцами его предплечье. Хочет взглянуть на него, хочет увидеть его глаза. Он хочет ему сказать. Чонгук отодвигает руку, стряхивает с себя его пальцы. — Пожалуйста, не надо, — он бормочет, вжимаясь головой в шкафчик — с силой жмуря глаза. — Но я… — С каждой блядской секундой все сложнее тебя отпускать, — голова Чонгука поворачивается, перекатывается на другую сторону — от Тэхена как можно дальше, а тот еще чувствует длину их прижатых друг к другу тел. — Я прошу — уйди. — Ты закрываешься от меня, — Тэхен шепчет; глаза лихорадочно бегают по сторонам, облизывают зеркала, но им ничего не удается увидеть. Им видно лишь чужой затылок. — Я же сказал — не хочу смотреть на твое лицо. Голос Тэхена всего на секунду твердеет. — Я, блять, тоже не хотел смотреть на твое. Он слышит прерывистый вздох. Чонгук медлит, постепенно поворачивается к нему, и Тэхен ждет, не торопя, но потом Чонгук застывает, пристально глядя вперед, на их отражения. — Эй, посмотри на меня, — рука Тэхена отваживается, ведет вдоль чужой ладони вверх и к подбородку; он прижимает пальцы к чонгуковой челюсти, щеке, поворачивает к себе, пока они не обмениваются воздухом и пока их глаза не встречаются — и лишь тогда отпускает его, опускает ладонь ему на плечо. Осторожно качает головой — движение такое слабое, незначительное. Заверяюще шепчет: — Я еще не решил. Он хочет сказать ему, что не уйдет — хочет пообещать, что останется, — но сейчас не тот момент, чтобы принимать подобные решения, потому что Намджун в очередной раз оказывается прав: люди совершают глупости, когда влюблены. Из всех людей он боится дать обещание, которое не сможет сдержать, именно Чонгуку. Он боится говорить только то, что Чонгук хочет от него услышать, лишь из-за отчаянного желания убедиться, что с ним все будет в порядке. А еще Тэхен помнит, что чувствовал, когда Чонгук прошептал ему в губы «я никуда не уйду», а потом все разрушил. Он не поступит с ним так — даже если Чонгук не чувствует и половины того, что Тэхен чувствует к нему. — Теперь тебе придется чертовски быстро принимать решение, — говорит ему Чонгук почти ровным голосом, пока тот не срывается в конце, снова ломаясь. Он вскидывает руку, теплой ладонью накрывает тэхенову — едва скользит по ней пальцами, прежде чем полностью взять его ладонь в свою. Взгляд Тэхена тоже сползает к этому движению, губы размыкаются. Такой маленький и такой беспощадный жест. Как же много Тэхен узнает из мелочей. — Пожалуйста, попрощайся, если вдруг уйдешь, — дыхание Чонгука обдает его рот теплым воздухом, и он снова поднимает взгляд, сталкивается с ним глазами. — Попрощайся как следует, — шепчет, — я прошу тебя. Тэхен ничего не говорит. Он не представляет, что может с ним попрощаться. — Обещаешь? — Чонгук приподнимает брови, повышает голос, подсказывает. — Обещаю.