Сегодня будет солнечно

Тэхен смотрит на рисунок всю дорогу домой. Отдай его брату, сказал Чонгук, а то твоя сестра вряд ли разрешит мне самому отдать, когда я закончу. Набросок небрежный. Сделан чисто на скорую руку, но в нем там отчетливо узнается его младший брат Ким Вуджин. Тэхен видел, как тот рос — но ему всего шесть, он еще такой маленький. Тэхен вспоминает, что в его возрасте сам порой еще видел свою мать, но он смутно помнит, когда, зачем, что она делала, что говорила, как себя с ним вела. А вдруг Вуджин его забудет? Тебе захочется увидеть Вуджина, даже когда меня здесь не будет? спросил тогда Тэхен. Чонгук рисовал его быстро, но зато в точности похожим на себя. В грубых штрихах, сделанных на листке, есть очевидный намек на талант, умение уловить индивидуальные черты лица и передать их на бумаге. Ну-у, ответил он тогда, замешкавшись, я хочу, чтобы рисунок был у него. Тэхен хочет дать Чонгуку больше поводов рисовать. Он хочет дать своему брату больше поводов улыбаться. Он думает о том, что, если он уедет и вернется — а он не сможет не вернуться, — напишет ли Чонгук еще один портрет, сделает ли еще одно фото или просто нюхнет еще кокаина? Он думает о том, каково это будет — снять броню Чонгука, слой за слоем, а потом вернуться и увидеть, как она снова плотно его облепила? Он думает о том, каково будет каждую ночь спать в комнате без Вуджина на нижней койке — без звука его дыхания, без случайного тихого посапывания? Он все смотрит на рисунок — глаз нарисованного персонажа почти не видно из-за улыбки. Улыбки, так странно похожей на чиминову. Он думает о том, будет ли Чимин скучать. Чимин не любит говорить о таких вещах — Чимин ничего ему не скажет, обернет все в шутку. Сам он будет очень скучать по Чимину. Он смотрит на него, пока не чувствует, как тот смотрит обвиняюще на него в ответ. Он пообещал, что попрощается, если уедет. Он не в силах попрощаться. — Да пошло оно все.

____

— Намджун! — он врывается в гостиную и шагает прямиком к дивану — его старший брат лежит, обняв мягкую игрушку вместо дополнительной подушки. — Намджун! — Тэхен повторяет настойчивее, когда тот в ответ не издает даже звука. Нависает над ним грозной тенью, требует: — Вставай, черт возьми! — в этот раз ему отвечают приглушенным стоном в шею плюшевого мишки, но его недостаточно, и еще он подозрительно похож на протест, а у Тэхена нет на это времени. Он покрепче перехватывает намджунову щиколотку обеими руками и очень бесцеремонно — и, что самое удивительное, действенно — дергает. Тело Намджуна из-за сна вялое, обмякшее как мешок с мукой. Он подчиняется легко, ничего не подозревая — один раз перекатывается и удовлетворенно шмякается на пол. В этот раз стон достаточно явный — особенно, когда Намджун отталкивается от пола, поддерживая себя одним запястьем, а другим потирая низ поясницы, где та переходит в задницу. — А вот это вообще было необязательно, — комментирует, разлепив глаза и пытаясь зло на Тэхена зыркнуть — обиженно пыхтит, все еще не проснувшись. На щеке — отпечаток меха вуджиновой игрушки. Тэхен сцепляет руки поперек груди — та, что ниже, отчаянно сжимает рисунок, благополучно болтающийся между пальцев. — Размечтался, — встряхивает головой, — еще как обязательно. Разговор есть. — А до утра это не может подождать? — Намджун продолжает горестно стонать, и, достаточно нагладив образующийся синяк на заднице, обмякает на полу, даже не пытаясь забраться обратно на диван, чтобы снова вырубиться. — Я же спал… Глаза Тэхена тускнеют, безжалостно прокалывают его тушу. — Намджун, еще даже не сраная полночь, поднимай свой ленивый зад! — ему нужно, чтобы он встал. И нужно сейчас. Его сердце глухо стучит, барабанит, немеет. В голове нещадно пульсирует. Ему нужно, чтобы Намджун встал. — Чего ты хочешь? — Намджун скулит, но все же кое-как подтягивается, хватаясь за диван и журнальный столик. Тэхен нервно моргает. Дрыгает коленкой, продолжая нависать. — Кай тебя видел. Глаза Намджуна оживают моментально. — Чт-то?! — заикается, голос еще хриплый после сна. — Помнишь Мин Юнги? — Тэхен склоняет голову и ждет, пока Намджун перетащит свой зад с пола на диван. — Друг-наркоша Чонгука? — Он самый, — Тэхен кивает, сглатывая сухость. — Кай сказал ему ночью за покером, что кто-то из его парней вчера видел тебя в метро, — говорит ему — говорит ровно то, что сказал ему Чонгук, на случай, если в этих словах есть хоть какая-то надежда, за которую он сам сейчас не может ухватиться. Он вонзает ногти в ладонь. Намджун промаргивается, снова глядя на него, а потом опускает глаза в пол — шея хрустит, когда он роняет голову, — скользит руками по затылку, задней части шеи. — Вот же блять! — громко, отрывисто матерится. — Вот именно — блять! — Тэхен с досадой стискивает зубы, чтобы вместо них не смять пальцами листок. — Тебе нужно сваливать отсюда, — встряхивает головой, — и быстро. Ты… Намджун вскидывает голову и садится на диван, руки падают на бедра. — Так, расслабься. Тэхен выпучивает глаза. — И с хера ли я должен расслабиться?! — огрызается, чувствуя, как случайно плюется слюной — только вот ему плевать. — Кай не придет за мной так быстро, — Намджун тоже встряхивает головой. Тэхену не нравится это его спокойствие. Хоть Намджун и не полностью собран, он и вполовину не выглядит таким взвинченным, как Тэхен — Тэхен, который, похоже, не способен сейчас связно мыслить. — Он не знает, что со мной делать. — В каком это смысле? — он непонимающе ведет плечами, кривит губы из-за того, что его панику отказываются разделить. — Он может просто избавиться от тебя! Это же Кай. — Я ему не только деньги должен, — Намджун пристально и прямо смотрит на него, голос — ровный и мягкий, будто он пытается успокоить Тэхена одной только бархатистостью тона, только вот это ничего ему не дает. — Ему кое-что нужно от меня, и он не знает, где я это храню. Он не может рисковать и прикончить меня, пока не узнает. Тэхен моргает. Затем еще раз. Он знает, что дела обстоят куда серьезнее, чем ему позволено знать, что ему не говорят подробностей и что это как-то связано с дочерью Бен Чхоля, но в этот момент он все пропускает мимо ушей. Лишь выдает то, что знает: — Чонгук сказал… — Чонгук это тоже понимает, — Намджун его перебивает, языком проводит по губам. Сцепляет руки вместе между коленей, складывая их в замок. Пальцы переплетаются, он крепко их стискивает. — Держу пари, он не сказал, что я должен собрать вещи и уехать сегодня, так ведь? Тэхен яростно копошится в памяти. — Нет, — мотает головой. — Он сказал, к концу недели. Намджун отводит взгляд от брата, упирает его в столик перед собой и подносит ладони к лицу, прижимая губы к костяшкам. — Да, думаю, это дало бы ему время, — бормочет, и Тэхену кажется, что теперь Намджун говорит не с ним, а лишь озвучивает мысли, что лезут ему в голову. Сон как будто полностью его покинул — зубы сжаты, глаза часто-часто моргают. Уголки рта тяжело опущены вниз. — Вашу мать! — снова ругается, качая головой в своих же ладонях. — Я должен был быть осторожнее… — Да, должен был! — непрошенно и горько слетает с тэхеновых губ. Он не хочет злиться, но он злится. Он зол — а еще взволнован, и напуган, и у него уже голова начинает болеть от того, что он пытается все это подавить, от того, что держит все в большом кислом комке, вставшем ему поперек глотки. Намджун вдыхает через ноздри, расцепляет руки, стукает себя ладонью по затылку. — Я знал, что рано или поздно это произойдет, — он высвобождает голову из захвата рук, встает на ноги. — Я не просто так уехал. Наверное, пора сделать это снова… — принимается вышагивать по комнате — просто для того, чтобы немного походить, теперь слегка беспокойный, как и сам Тэхен. Глаза смотрят в пол. — По крайней мере, в этот раз со мной будешь ты. Тэхен размыкает губы. Ничего не говорит. Снова размыкает. Его голос звучит незнакомо для его собственных ушей. Он, скорее, слышит, чем понимает, что именно говорит: — Я не поеду. Глаза Намджуна резко отрываются от пола. Он вскидывает голову, взгляд приковывается к Тэхену. — Что? — Я не поеду в Японию, — Тэхен повторяет. Он пытается говорить твердо, но понимает, что голос дрожит. — Я остаюсь здесь. Следующий шаг Намджуна максимально красноречив — он порывисто шагает к нему, исследует взглядом лицо. — Тэхен… Есть какая-то ощутимая разновидность жалости в этом братском взгляде — сочувствующе осторожная, зрелая, как у взрослого человека, вдумчивая, и у Тэхена развязывается язык. — Ты знал, что Вуджин начал царапать линии в те дни, когда тебя не было — такие же, какие он делает для нашего отца?! — спрашивает, затыкается. Затыкается и пялится. Ждет, когда чуткий, деликатный Намджун что-то ответит, но тот молчит. Намджун об этом не думал — ему было плевать. — Если я тоже уеду, у него на кровати сраного места не останется! — он мотает головой, понижает тон. — Я никуда не поеду. Намджун выдыхает сквозь приоткрытые губы, не сводит глаз с брата. — Тэхен, — начинает, — в последнее время ты был сам не свой — такой потерянный… — он замолкает, качает головой с тем всепоглощающим сочувствием, которое Тэхену трудно принять. — Да, потому что я… я понятия не имел, что я чувствую. — Ты и сейчас не имеешь понятия. — Нет, — возражает, повторяет: — Нет. Когда Кло написала тебе… — скользит языком по губам, ощущает их сухость: — … что мне грустно, когда она подумала, что ты мне нужен… Это было раньше. И это правда было так. Ты был мне нужен, — он вспоминает ту ночь, когда вернулся Намджун. Тогда это еще была открытая, кровоточащая рана, он еще смотрел на Чонгука и видел то, что тот совершил, а не то, кто он есть. Оно и сейчас иногда случается — всегда будет случаться: флэшбеки того, что он сделал, проблески воспоминаний, только это — не Чонгук, не весь он; часть его — да, действие, жестокое, безответственное, омрачившее их жизни и более запутанное, чем даже сам Тэхен, но, тем не менее, всего лишь действие. — Но я не хочу ехать в Японию. И я не знаю, почему должен ехать туда, и у меня в руке жалкий гребаный клочок бумаги, которого достаточно, чтобы я остался. Он протягивает руку брату; пальцы дрожат, схватив бумагу за уголок, но бережно держат. Он не хочет помять. — Что это? — Намджун принимает рисунок, сначала с опаской зажимая пальцами края, и лишь когда Тэхен видит, что тот держит листок осторожно, выпускает его из своих рук. Намджун опускает голову, взгляд падает на персонажа на бумаге. — Это Вуджин? — Да, — Тэхен выдыхает; Намджун его тоже узнал. Но дело не только в том, что это Вуджин. Чонгуку в самом деле удалось передать черты их младшего брата на этом простом рисунке. Чонгук в самом деле смотрел на их младшего брата. Он его запоминал. Намджун поднимает глаза на него. — Это Чонгук нарисовал? — Да, — кивок. — Это он. Его старший брат замолкает, оглаживая кончиками пальцев обрывок бумаги, который Тэхен, к своему сожалению, безвозвратно смял своим грубым обращением. Но остальная часть рисунка цела, это главное. — Намджун, — Тэхен робно окликает, наблюдая, как тот пристально разглядывает рисунок. — Я знаю, у Джиу никогда не было такого опыта, — он качает головой, — но ты когда-нибудь влюблялся? Лично Тэхен нихрена не представляет, что значит быть влюбленным, но ему кажется, что Намджун, возможно, смог бы понять, почему этот сраный листок бумаги так важен, только если смог бы хоть немного представить ту нелепую, глупую силу того, что Тэхен испытывает. Он не ожидает, что намджуновы глаза смягчатся, пока он будет смотреть на рисунок, а пальцы станут осторожнее, разглаживая одну-единственную складку на бумаге. Он не ожидает, что невеселый смешок вырвется из чужого горла, минуя губы, и нарисует на его щеках изгиб — слишком слабый, чтобы говорить о счастье. — Я до сих пор влюблен. Тэхен этого не ожидает. И в то же время — вполне. Потому что, когда он говорит о Чонгуке, Джиу истерит, а Намджун его понимает. Когда на губах Тэхена зависает готовность простить, Джиу напоминает ему, что Чонгук причинил ему боль, а Намджун — что мир не делится на черное и белое, и что Чонгук — не сплошь чернота. Удивление Тэхена длится всего-то секунду — достаточно короткую, чтобы он успел моргнуть, заметить, что намджунова улыбка слишком слабая, чтобы проявилась ямочка, а веки слишком низко опущены, чтобы глаза могли толком разглядеть рисунок, на который он как будто смотрит с такой нежностью. — В кого? Намджун сутулится. Спина склоняется вперед под грузной тяжестью, плечи опадают. Он тянет листок обратно Тэхену. — Уверен, ты и сам способен догадаться, — улыбка становится шире, печальнее. Глаза примагничиваются к тэхеновым. — Их семейство трудно разлюбить. Пальцы Тэхена инстинктивно сминают бумагу. Брови на лбу напряженно сходятся, он косится на Намджуна. — Ты влюблен в Кло?.. Намджун отводит от него глаза, едва это имя слетает с губ Тэхена. — А она влюблена в Сокджина, — он коротко облизывает губы. Жмет плечами. — Иногда и так бывает. — Я не знал… — Тэхен качает головой. Он знал, что Намджун очень заботится о ней. Ему было трудно заподозрить в этой заботе нечто другое. Она красива, Тэхен знает. Она особенная — наверняка особенная, раз и сам Чонгук так о ней печется. Но Намджун был таким собранным, когда она была в отключке, накачана наркотой. Он так здорово ей помог. Он пытается представить Чонгука в том же состоянии, и это разжигает огонь в его сердце и голове, в его костях и легких. Он ни за что бы не смог как следует ему помочь в такой момент — он слишком импульсивен, слишком впечатлителен и слишком поддается каждой эмоции, которую проявляет Чонгук. Намджун тяжело вздыхает, и Тэхен удивляется, как он так может сохранять эту легкую улыбку на своем лице. — Оно проявляется все меньше и меньше, когда к этому привыкаешь, — говорит ему с коротким, смиренным пожатием плеч. Губы складываются в линию, взгляд скользит по следам от сигарет на кофейном столике, оставшимся со времен, когда здесь еще жила их мать. Тэхен кладет поверх них листок, пальцы слишком дергаются от нервов, чтобы его удержать. — Знаешь, раньше я думал: а пройдет ли это, если я долго пробуду в Японии? — он глядит на младшего брата. — Уменьшится ли? — качает головой. — Но я просто к этому привык. Их трудно разлюбить. В его исполнении все так до неловкости легко, Тэхен почти хочет фыркнуть. Просто стоять здесь и признаваться, что любишь кого-то — кого-то с фамилией Чон, пусть и невзаимно. Тэхен почти завидует. И в то же время сама мысль о том, что Чонгук не хотел бы его, гложет его изнутри, и вся зависть рассеивается. И потом он думает, что, может быть, Намджуну нелегко. Может быть, ему так же мучительно тяжело, как и Тэхену. Он смотрит на его глотку, видит, как тот сглатывает, пропихивая вниз слова по пищеводу и собираясь с силами. Следит за движением его глаз — им нужно время оглядеться, прежде чем они вновь смогут заглянуть в тэхеновы. Наблюдает за его губами, их изгиб — нечто среднее между горечью и нежностью. Это нелегко, но Намджун все равно это делает — все равно отвечает ему, потому что Тэхен об этом спрашивает и потому что Тэхену нужно это услышать, — и поэтому Тэхен не думает. Тэхен говорит. Зрачки втыкаются в намджуновы, губы размыкаются. Он берет и говорит: — Я люблю Чонгука. Сердце словно на миг останавливается. Затем бьется с новой силой, вдалбливается в грудь. Эти слова на губах звучат приятно по-новому — незнакомые, но отнюдь не нежеланные, — сопровождаются порывом, что пугает, но одновременно будоражит — точно так же, как когда он целовал Чонгука в самый первый раз. Глаза Намджуна так и остаются прилипшими к его. Он позволяет сказанному повиснуть в той самой гостиной, где Тэхен швырнул в Чонгука его же рубашкой, выдернул плэйстейшн из розетки, бросил в него игрушечной машинкой и сказал ему уйти — сказал, что с него хватит. В этой самой гостиной Чонгук впервые рассказал Тэхену о своей сестре и нарисовал Вуджину рисунок. — Я знаю, — намджунов ответ. У Тэхена стягивает горло. — Я никогда раньше этого не говорил, — признается. Его брат кивает. — Понял, — делает шаг к нему, всматривается в его лицо. — Теперь тебе лучше? Он мотает головой. У него щиплет в глазах. Такое чувство, что губа вот-вот задрожит. — Я не знаю, — говорит ему. Он любит Чонгука, но это не меняет ничего — ни того факта, что Чонгук переспал с его сестрой, ни того, что Кло в больнице, ни того, что Чонгук уверен, что Тэхен уедет и попросил его остаться, ни того, каким маленьким он выглядел на фоне шкафчиков даже после того, как показал, каким сильным может быть. — Я хочу, чтобы он был в порядке, а он не в порядке. — Тэхен, — Намджун мягко и тихо зовет, осторожно стискивает его бицепс. — Их трудно не только разлюбить. Их и любить трудно. А им трудно быть в порядке, — его пальцы напрягаются. — Ты видишь, что творит Кло — ты видишь, что он сам творит. — Думаю, я влюбился в него именно после того, что он сделал. Намджун хмурится. — Что? — Ну или как минимум… — Тэхен высовывает язык, трогает им губы — те кажутся сухими, но и в горле тоже сухо, в нем нарастает комок: — …я влюбился в него еще больше. Каждый раз, как я вижу его с тех пор, это как будто… — он роется в своих мыслях, ищет название, объяснение, но ему хочется поскорее вытошнить слова, этот жуткий ком в горле, все это грозит выплеснуться наружу: — …растет. Разве… разве не должно быть наоборот? Я… Рука Намджуна плотнее стискивает его плечо, голос становится твердым, в то время как голос Тэхена слабеет: — Тэ… Эта правда внутри него скручивает и ломает его нутро, это чуть ли не жалко — то, как хлипко и неубедительно звучит его голос и как щиплет у него глаза. — Я правда хочу, чтобы он был в порядке… — Я знаю, — Намджун с секунду смотрит на брата, но когда чувствует, как тот задыхается, выплевывая воздух, скашивает взгляд на его плечо, а потом и вовсе в никуда. Обхватывает ладонью его затылок, тянет к себе, пока тэхенов лоб не упирается ему в плечо после первого и единственного прерывистого всхлипа. Тэхен вскидывает руки, вцепляется в его рубашку, пальцы стискивают ткань. Он не трогает брата — лишь хватается за одежду и тянет, держит, с силой жмурясь и давая этому комку вылиться наружу, выпасть изо рта словами, хаотичной и бессвязной массой: — Я хочу, чтобы и с тобой все было в порядке — и с Джиу, и с Кло тоже, но она в больнице, и почему все вечно не так?! — его грудь вздымается. Дыхание становится неровным и сбивчивым, грудина опускается и расширяется без какого-то четкого ритма. Это похоже на кашель. Он как будто с трудом дышит. — Вечно все через одно место! Намджун похлопывает его по шее. — Тэхен, — мягко. Тот шмыгает носом. — Я хочу, чтобы все наладилось. Хочу, чтобы ты остался. — Все наладится, — Намджун лживо обещает, ладонь одновременно успокаивает и нервирует. — Все будет хорошо, вот увидишь. Тэхен стискивает его рубашку в последний раз, прежде чем отпустить. Но еще какое-то время не поднимает голову — глаза закрыты, потому что он чувствует, какие влажные у него ресницы. Он не хочет плакать. Он не плачет. — Я так устал… Еще и Джиу меня ненавидит. — Она тебя не ненавидит, — Намджун отодвигается, пытается найти его глаза, одна рука теперь на тэхеновом плече, но Тэхен поднимает руки и трет глазницы. — Она тебя не понимает. — Я тоже, блин, себя не понимаю, — признается, с силой давит пальцами на веки — словно, если надавит достаточно сильно, загонит слезы обратно в глазницы. — Я никогда раньше не влюблялся. У меня в голове полный пиздец. — Да, так оно и бывает. — Она никогда… — Тэхен хлюпает носом, опускает ладони и смотрит на них — теперь тоже влажные. Думает о том, не красные ли у него глаза. Он чувствует, как они опухают, как становятся отечными и воспаленными. Как слезы высыхают на коже — кроме тех, что каплями осели на ресницах. — Она никогда с этим не смирится, да? Намджун качает головой. — Этого я тебе не скажу. На него накатывает новая волна чего-то, и Тэхен снова жмет пальцами на глаза. Яростно трясет головой. — Он неплохой человек. — Я знаю, — Намджун уверяет. Тэхен наконец-то сдается. Его руки опускаются. Он позволяет Намджуну смотреть на себя — это же просто Намджун. — Вряд ли он сам это знает. Вряд ли ему кто-то это говорил, — он делает паузу, переводит дыхание, взгляд смещается и задерживается на выражении брата — словно можно прочитать на нем ответ на тот вопрос, что вот-вот сорвется с губ. Глаза щиплет от горечи. Он спрашивает: — А это становится менее больно? Намджун пристально заглядывает ему в глаза, тихо переспрашивает: — Что? Тэхен всасывает в рот губу. — Не быть с Кло. Вздох Намджуна выходит протяжным. Тяжким. Плечи сгибаются как-то иначе, и он еще раз дает понять, что ему нелегко — совсем нелегко. Смаргивает, отворачивается. — Иногда совсем не больно, — но потом качает головой и возвращает глаза на Тэхена. — Но это другое. Она не хочет меня. Она с тем, с кем должна быть. Тэхен хмурит брови. — А он один. Намджун поджимает губы, вымученно тянет в стороны, уголки изгибаются книзу, и он переводит взгляд на слегка надутый рот брата. — Не знаю, сколько времени ему потребуется, чтобы позволить себе быть с кем-то еще, — осторожно комментирует. Кто-то еще. Честное слово, Тэхен даже в голову не приходило, что в мире после Джулии ему придется учитывать, что Чонгук может уйти к кому-то другому — что, если Тэхен уедет, то потом может вернуться не к тому Чонгуку, который снова Чон, а к тому Чонгуку, который найдет кого-то еще, кто поможет ему Чоном не быть. Что теперь Чонгук понимает, чего ему не хватало в Джулии, и сможет найти это что-то в ком-то другом. Ревность, что охватывает Тэхена, не ослепляет его — она душит, обездвиживает, словно тело в железных тисках. Она там, внутри — живая, настоящая. Он ревнует к чему-то гипотетическому, даже не к человеку. Он не хочет желать Чонгуку одиночества — он никогда не стал бы ему этого желать. Он понимает, что именно в самые одинокие моменты Чонгука тянет на вещества, а Тэхен не хочет этого. Но он также не может найти в себе силы желать Чонгуку кого-то еще. Чонгук одурачил его, заставил забыть, что он, скорей всего, мог бы найти Тэхену замену. Он всегда говорит так, будто Тэхен — единственный парень, которого он мог бы хотеть. Но это не так. Чонгука трудно любить, но его не трудно хотеть. Тэхен осознает, что он с легкостью заполучил бы кого угодно другого, кого пока не ранил. Тэхен хотел бы быть достаточно зрелым, чтобы желать ему такой жизни. Желать ему лучшего старта. Только вот он не такой. Он куда больше похож на Чонгука, чем позволяет себе временами показывать. Он незрелый, и он — собственник. Он не доверяет никому другому, кто бы должным образом узнал Чонгука — кто всегда проводил бы грань между ним и его фамилией, кто напоминал бы ему, что он в силах разорвать эту связь и отколоться от своей семьи, кто позволял бы ему заботиться о своей сестре больше, чем о ком-либо еще. Он не хочет, чтобы Чонгук был один, но он также не хочет, чтобы Чонгук был с кем-то еще. Зубы почти сердито вонзаются в нижнюю губу. — Ему необязательно быть с кем-то другим. У него могу быть я. Глаза Намджуна беспокойно оглядывают его. — Тэхен, — голос звенит явной опаской, он произносит его имя медленно и неуверенно. — Ты был с ним, когда Юнги ему рассказал? Тэхен разжимает губы. — Да. — И он… — Намджун колеблется, дергает бровями. — Он это плохо воспринял, так? Тэхен качает головой, глухо проговаривает: — Так. — Нельзя вот так спонтанно принимать решения, надо все хорошенько обдумать. Утро вечера мудренее, Тэ. Он вздыхает. Он хорошо понимает, на что намекает Намджун: видеть Чонгука в таком состоянии влияет на него, вытаскивает на поверхность его чувства, обнажает их, делает их явными, откровенными и уязвимыми. Тэхен это знает. Вот почему он не сказал Чонгуку в том зале, что хочет остаться с ним. Но он вздыхает, замечает: — Я остаюсь не только ради него. Это просто… — его плечи стыдливо опадают. — Он — единственное, что я хотел оставить в прошлом, — он встряхивает головой, — но теперь я не хочу его бросать. Намджун щурит глаза. Облизывает тонкую полоску губ. — Все это общество больное. — Да, — Тэхен кивает. — В большинстве своем так и есть. И я не хочу оставлять в нем Ву. — У него есть Джиу. — Она научит его всякому, о чем я не хочу, чтобы он думал. — Он смаргивает, и одна гадкая слезинка сбегает из уголка его глаза, скатывается по щеке. Он ее вытирает пальцем. — Блин! — ругается с явной досадой, убирая руку и глядя на непрошеную влагу на своей коже. — Что, мать вашу, со мной не так?! Намджун скользит по его лицу пристальным, осторожным взглядом. — Когда ты в последний раз разрешал себе поплакать из-за этого? Тэхен вытирает глаз всей ладонью, убирает скопившиеся там остатки влаги. — Когда это только случилось, — признается. Ему не нравится, как Намджун это формулирует. Разрешал себе, говорит он, и Тэхен вспоминает все те глупые позывы, что иногда у него возникают — ком в горле, резь в глазах, из-за которых приходится часто-часто моргать. — Тэ, — Намджун склоняет голову набок и нежно смотрит на него. — Не держи такое в себе. Тэхен фыркает. — Джиу двенадцать лет не плакала. Намджун втягивает воздух — медленно и громко. Отводит взгляд, не глядя ни на что конкретное. Тихо отзывается: — Джиу плакала в ту ночь, когда я вернулся домой. Губы Тэхена смыкаются. Он внимательно смотрит на брата, пытаясь по выражению его лица определить, лжет он или нет, но не находит для этого причин. Намджун вскидывает руку, хлопает его по плечу. — Утра вечера мудренее, Тэ. Ладно? — дергает бровями; в глазах мерцает что-то, едва они находят тэхеновы. — Отдохни. Это все, о чем я прошу.

_____

Они не желают друг другу доброго утра. Тэхен ест хлопья за столом, когда Намджун уходит отвести Вуджина в детский сад. Это безопасно, уверяет старший брат, поспи еще немного. Тэхен спорит пару секунд, уткнувшись в подушку лицом, но потом отпускает его. Прошлой ночью он глаз не сомкнул, но сегодня ему удалось подремать до того, как Джиу вернулась домой. Намджун уводит Вуджина прежде, чем Тэхен успевает отдать ему рисунок, и теперь он пялится на него, пока ест, расправив на кухонном столе. Он слышит, как она спускается по ступенькам, пропуская третью — шаткую. Они не желают друг другу доброго утра. Он продолжает жевать, пока она насыпает себе хлопья и заливает обезжиренным молоком. Она прислоняется к столешнице и молча ест, держа миску в пальцах. Только вот ее глаза обращены к столу. — Это Вуджин? — спрашивает, в ее голосе заметно любопытство; она чуть задирает голову и щурит веки, чтобы лучше рассмотреть. Тэхен кивает. — Угу, — запихивает ложку в рот. Она отталкивается от столешницы, подходит чуть ближе к столу, упирается бедрами в край. Опускает голову, скользя глазами по бумаге, губы образуют едва заметный изгиб. — Ты так давно не рисовал ничего кроме своих кругов и треугольников. Я и забыла… — Это не я рисовал, — Тэхен обрывает; ложка падает в теперь уже пустую миску, отдается звоном в тишине. Его стул скрипит, когда он встает. — Это Чонгук, — говорит, а потом начинает мыть за собой посуду. — Вуджин сказал ему, что хочет попасть в игру. Она не отвечает ничего. Он вытирает руки полотенцем у раковины и уходит.

_____

Уединение в душе наводняет его голову тем же количеством мыслей, что и ночью. Так что он отгоняет все это прочь, зажмуривается и обхватывает себя рукой. Пытается ни о чем не думать — просто чувствовать, просто выпустить немного пар, снять напряжение, скручивающее мышцы его тела, но в итоге неизбежно приходит к мыслям о Чонгуке в зале — к тому, как тот хватает его сзади, как трахает его у одного из тех зеркал, а Тэхен наблюдает, как их тела двигаются вместе, в остальных зеркалах, и особенно — в том окне, из которого открывается вид на Мажорвилль и которое теперь лишь отражает то, как Чонгук в него толкается.

_____

— Привет, — звучит очень глупо. Такое простое слово — тупо приветствие. Но оно звучит по-дурацки. Впрочем, больше ему нечего сказать, когда он смотрит на Тэхена, зависшего на его пороге. Это больше его не шокирует. Нет, подобное зрелище уже не удивляет, хотя в этот раз само по себе несет в себе ужас, дурное предчувствие, заставляет его вдруг остро почувствовать все свои внутренности — то, как они шевелятся у него в животе подобно змеям на шее у Кая. — Привет, — отвечает Тэхен, скользнув по нему взглядом. Смотрит себе под ноги, смотрит в его глаза, обводит своими все окружающее их пространство. Чонгук сильней распахивает дверь, отступает от порога и кивает подбородком, приглашая войти. Косится на тэхеновы кроссовки — тот словно ерзает в них, прежде чем ступить в дом. Тэхен следует за Чонгуком в гостиную — привычным для себя путем, не тем, что Джулия. Джинсы Тэхена выцветшие и слишком для него большие, светло-голубого цвета. Футболка свободно сидит на широких плечах, открывает область шеи и ключиц; узкие кости четко проступают под медовой кожей, ключицы красивыми, острыми клиньями сходятся у впадины длинной шеи. Рукава доходят почти до локтей, на крае одного — небольшая прореха, как раз там, где шов. Чонгуку интересно, знает ли о ней Тэхен. Его волосы выглядят гладкими, мягкими, падают на темные брови, отдельные пряди касаются ресниц. Пальцы почти подергиваются от желания дотянуться и смахнуть их, открыть больше чужого лица, запутаться в шелковистых прядях. Он к нему не прикасается — держится на расстоянии, наклоняет голову. — Пришел попрощаться? Тэхен чувствует на себе его взгляд. Эти глаза протыкают насквозь — как-то тяжелее, чем в другие разы, или, может, ему просто так кажется из-за собственной тяжести в грудине, что обжигает кровь, придает чонгуковым глазам неумолимый вес. Чонгук говорит «попрощаться», и тэхеновы глаза сужаются. Он складывает руки на груди. — Чего ты хочешь от этого прощания? Чонгук сильнее щурится. Губы тянутся в стороны, обнажая блестящие, белые зубы — они всегда показываются, когда он оживленно что-то говорит. — Я вообще прощаться не хочу, — выражение его лица не мягкое, но вот голос почему-то — да. Его веки опускаются. Цепкий взгляд сегодня как будто задерживается повсюду, на каждой тэхеновой молекуле. — Я хочу, чтобы ты остался. Тэхен прячет глаза, обводит ими всю комнату; губы размыкаются, на деле не имея четкого намерения заговорить. Он сцепляет руки перед грудью. — Тогда чего ты ждешь от прощания? — задает вопрос иначе, снова ловит его взгляд. — Какой в нем смысл? Теперь Чонгук оглядывает лишь черты его лица, пробует на вкус запечатленную на них сосредоточенность. — Я просто… — облизывает щеку языком — Тэхен уже не раз наблюдал эту картину. Нерешительность Чонгука повисает между ними, его плечи горбятся, сходятся вместе. — Хочу поставить какую-то точку. Тэхен дергает бровями. — Точку? — он это слово смакует, перекатывает на языке. Это, это… чем бы это, блять, ни было — эта херня между ними, — оно и впрямь ощущается невероятно незавершенным. У всего этого была отправная точка. Даже несколько, думает Тэхен — и каждая запускала что-то новое: первый взгляд, первое прикосновение, первая ночь в отеле, первый раз, когда Чонгук назвал его Тэхеном, первый раз, когда он назвал его Тэ. Первый раз, когда у них случился секс, и первый раз, когда они поцеловались. Каждое это событие — своего рода начало. И ни у одного из них нет конца. — Ну… да? — голос Чонгука вздрагивает в конце, брови чуть взлетают вверх. Тэхен поджимает губы. — Это вопрос или утверждение? Чонгук мотает головой. — Я не хочу прощаться. Слишком поздно, думает Тэхен. — Я обещал, — говорит; ему следует научиться выполнять свои обещания. — Все это… — Чонгук мнется с ноги на ногу — может, хочет придвинуться ближе. Тэхен хочет, чтобы он придвинулся ближе. — …так скоро. — Да, — Тэхен кивает. Зажевывает нижнюю губу, глубоко вдыхает, выдыхает ртом. — Я и сам думаю, что слишком скоро, — признается. Это правда, самая что ни на есть. Еще слишком рано для этого — он сомневается, что готов. Однако жмет плечами. Однако его взгляд беспомощно скользит, въедается в лицо Чонгука, и он хочет, чтобы тот подошел ближе. — Но какой смысл ждать? Смех Чонгука — короткий, язвительный. Он вскидывает руку, трет ладонью затылок, отводит глаза и опускает голову. — Значит, мое мнение не учитывается? — крепко стискивает пальцами заднюю часть шеи. — Все не так, — Тэхен мотает головой. Укоряет: — Это ведь ты хотел попрощаться. — Да, — Чонгук безропотно соглашается, поднимает взгляд. Тэхен не кажется равнодушным, но и не кажется слишком вовлеченным в ситуацию, и в груди Чонгука поднимается шторм. — Ну и как оно? — Тэхен спрашивает. — В смысле, ты себе это так представлял? — пожимает плечами. — Почему ты вообще хотел попрощаться? Чонгук пытается унять злость. Он не может на него злиться — так ведь лучше. Лучше, когда Тэхен эмоционально абстрагируется от ситуации, чем если бы он грустил. Чонгук пытается проглотить досаду, протолкнуть ее обратно в пищевод. Он многое хочет сказать ему — показать ему, раз уж это точка, раз уж это — прощание, раз уж это правда его последний шанс. Так что он не может допустить, чтобы гнев затуманил его суждения. С ним порой такое бывает — с ним часто такое бывает. Злость делает его жестоким, и злость всегда копится, подталкивая к неправильным решениям. Злость не требует особого приглашения. Она приходит без спросу. И Чонгук знает: он в этом не особенный. Никто никогда не хочет испытывать злость, даже если предвидит ее заранее. Как и он не хотел чувствовать многое из того, что чувствует рядом с Тэхеном. Но это и неважно, думает он. Важно то, что он может загнать эту злость обратно в грудь и брюшную полость, держать ее подальше от языка и губ, ног и кулаков. У него на губах другие вещи, которые он хочет выговорить. У него нет какого-то плана. Он не представлял это в своей голове — ему хватит пройти через это единожды. Он не ожидал, что это случится так скоро. У Намджуна есть время — Кай, как известно, осторожен. Кай жесток и дотошен. Но вот Чонгуку времени не дают. Он берет тайм-аут сейчас, после сказанных Тэхеном слов, делает паузу. Но времени на передышку у него, по сути, нет — он не готов. Он в принципе вряд ли когда-то будет готов. Так что он выпаливает то честное, что приходит в голову: — Прости. Тэхен склоняет голову, следует за ним глазами. — Прости? — переспрашивает. Чонгук стискивает зубы, кончик языка протискивается между. — Да, — кивок. Второй хмурится. — За то, что попросил меня об этом? — уточняет, дуги бровей ползут еще выше. — Нет, — на выдохе. Шаг Чонгука вперед — непреднамеренный, но он точно не возьмет свои слова назад. Позволяет себе лишь их, позволяет себе лишь один шаг к Тэхену. — За то, что ты чувствуешь, что должен уехать. Прости, что я так поступил. Тэхен опускает веки, взгляд теряет свой холод. Извинения — он понял это из тех нескольких раз, когда слышал их из уст Чонгука — извинения имеют большое значение, особенно — от такого человека, как Чонгук, чье поведение всегда было бескомпромиссным и безнаказанным. Но извинения ничего не меняют. — Ты уже извинялся, — бормочет, смотрит в пол. — Нет, не извинялся, — Чонгук мотает головой, и Тэхену приходится снова растерянно на него взглянуть. — Я извинялся лишь за часть того, что сделал, — добавляет, когда тэхеновы глаза сканируют его лицо. Так они кажутся еще больше. Глаза Тэхена такие огромные, озадаченные — будто блестят; может, из-за света, а, может, и нет. У них этот вечный естественный блеск. — Но я прошу прощения и за другие вещи тоже, — Чонгук продолжает. Это война за то, кто меньше подготовлен к этому разговору — не выигрывает ни один из них, они оба проигрывают, но Чонгук все равно говорит: — Прости, что даже не звал тебя по имени черт знает сколько времени, — вспоминает. Ким; сейчас это кажется таким далеким — тот факт, что он называл его так, что раньше отделял Тэхена от его личности и привязывал к его фамилии, как постоянно делает с самим собой. Но это дает Тэхену надежду — потому что, если Чонгук в силах сделать это с ним, может, будет в силах сделать это и с собой. — Прости, что продолжал напоминать, сколько у тебя денег, как будто это так важно. Прости, что так долго ставил между нами Джулию, — губы Тэхена приоткрываются, шея вытягивается. Он хочет сказать ему, что все в порядке, что тогда все было иначе. Больно, но все равно иначе. Чонгук мотает головой. — Прости, что пытался заплатить тебе, когда мы в первый раз были наедине, — и губы Тэхена плотно сжимаются. — Прости, что я все время уходил, а потом возвращался, и еще ждал, что ты просто… — прячет глаза, пожимает плечами, — … ну, в общем, да. — Возможно, у него заканчиваются слова, но Тэхен удивлен, что он вообще вытащил из себя так много. Чонгук царапает зубами рот, запрокидывает голову. — Прости, что я так долго тебя не целовал, — и, возможно, пауза была нужна, чтобы снова наполнить чем-то голос, потому что тот теперь звучит сильнее. — Прости, что после этого попытался тебя оттолкнуть. И прости за то, как я это сделал. И прости, что так и не сказал, как мне на самом деле жаль. И то, в чем Тэхен признавался Намждуну — то самое, что он ненавидит и чего не понимает, — происходит опять. Он как будто влюбляется в Чонгука еще сильнее. Интересно, можно ли вообще измерить любовь. Может ли она становиться больше или меньше, расти или иссякать. Или, полюбив однажды, ты просто любишь и все — и именно поэтому Намджун никак не может вырваться из этих тисков. Наверное, у всех по-разному. У Тэхена любовь растет. Так разрастается, что даже интересно, есть ли какой-то предел, или так будет продолжаться бесконечно, и с каждым разом, что он будет смотреть на Чонгука, он будет влюбляться в него лишь сильнее. — Предполагалось, что мы попрощаемся, — Тэхен качает головой. — Извинения все равно ничего не изменят. Глаза Чонгука мечутся по его лицу — почти обиженно распахиваются, как и его ноздри, он отрывисто хмыкает. — Я и не жду ничего. Просто хочу, чтобы ты знал, что я искренен. Тэхен моргает. Чувствует, как в горле стягивается комок, поэтому прокашливается, сцепляет руки на груди. Со всей силы стискивает локти, лишь бы оставаться в таком положении. — Ты этого хотел? На прощание. Нет, думает Чонгук. Не совсем. Этого как будто недостаточно. Это не дает никакой завершенности — особенно из-за того, как Тэхен держится: мягко, но отстраненно. Он и сам не знал, чего ждал, но ему больно, а Тэхену, похоже, нет, и хотя последнее, чего Чонгук хочет — причинить ему боль, от этого становится еще больнее. — Да. Тэхен делает к нему шаг. — И что прикажешь делать мне? — Ты… — это глупо. То, чего он хочет, еще глупее, чем это ужасное «привет», которым он Тэхена встретил. Но он это проглатывает. Он правда хочет. — Поцелуй меня на прощание, — просит. Он смущен. Он не знал, что в нем это есть — способность смущаться, — но, оказывается, есть. Он облизывает губы, косится в пол. — Можешь? — Нет. Чонгук вскидывает голову. — Почему?! — он попросту не успевает себя остановить. Он не должен был ждать, что Тэхен согласится, но все равно ждет. Тэхен не обязан его целовать, он в принципе ему ничего не должен, но Чонгук хотел бы этого. Более того — он позволил себе думать, что Тэхен тоже захочет. Чонгук так долго — слишком долго — заставил его ждать их поцелуй. Он смотрит, как ресницы хлопают над крупными блестящими глазами. Смотрит, как чужой язык скользит по пухлой нижней губе, прежде чем нерешительно зависнуть в уголке. — Ты просил меня остаться. Сердце Чонгука — как спущенный с цепи пес. Он пытается унять его, пытается держать свои язык и тело под контролем разума, а не этого колотящегося сердца. Тэхен же ничего не делает — просто констатирует случившееся. Чонгук кивает, медленно соглашается: — Да, просил. Губы Тэхена приоткрываются, и секунду Чонгук лишь наблюдает, как его язык прижимается к нёбу, пока он сам не говорит ни слова. Его глаза устремлены в пол. Вдох, который он делает, резок, но его глаза еще резче, когда они моргают, вскидываются вверх. — Что, если я останусь? Может, он воспользовался этим минутным молчанием, чтобы собраться с духом. Только вот у него ничего не выходит. В голосе — надлом, он дрожит, срывается. Его голос — скалолаз, который всеми силами пытается забраться на вершину, подобраться к гландам. Что, если… что, если. Тэхен говорит «что, если», но, похоже, тело Чонгука не вполне регистрирует эти слова, если судить по шагам, которые он делает по направлению к нему — по крови, что хлещет, жестко пульсирует в венах. — Тэ… Скалолаз в тэхеновом горле ползет все выше и выше, подбирается к пику. — Что будет, если я останусь? — спрашивает. — Чего ты хочешь от меня в этом случае? — Да чего угодно… — Блядь. Чонгук касается его лица. Он даже не осознает, когда к нему тянется — держится на расстоянии, но его рука вскидывается вверх, пальцы трогают щеку. Никакого давления — лишь призрак прикосновения, кончики пальцев скорее нависают над кожей, чем по-настоящему касаются. Глаза Чонгука широко распахнуты, он снова пытается говорить лишь ими. — Все, что ты сам захочешь, — уверяет. — Все, что захочешь мне дать, — слышит собственные слова после того, как произносит их, но они правдивы, так что все нормально. Все нормально. Дышит с трудом, пытается заглотнуть ртом воздух, но и это окей. В его голосе отчаяние, но и это тоже — окей. Он в отчаянии и есть, так что нестрашно. — Тэхен, ты серьезно сейчас? Ты останешься? — Он словно не может уложить это в голове. — Или это чисто гипотетически? Потому что если это просто как один из вариантов… Если так, если Тэхен разыгрывает разные варианты — что если так, а вдруг, — Чонгук вряд ли это вынесет. Только не теперь. Ему всегда нравились игры — наверное, он заслужил, чтобы и с ним поиграли, но он не может это вынести. Не тогда, когда перспектива того, что Тэхен останется, кажется такой нереально пьянящей. Это — физический восторг. Он тянет его вперед, туда, где он его почти касается сейчас, где кончики пальцев задевают щеку. Опять-таки — вполне физически. Этот самый восторг тянет слова из его мозга, сыпет их прямо ему на язык. Голос Тэхена становится громче, забирается выше к нёбу. Ладонь — теплая, он ее вскидывает, пальцами обнимает чужое запястье возле своего подбородка. — Я серьезно. — Я… — Чонгук делает шаг ближе. Еще ближе. Снова чувствует себя ужасно глупым — почти неадекватным, а ведь он всегда ненавидел неадекватность. Его отец счел бы это смешным. Он не может найти в себе силы об этом переживать. Он делает к Тэхену шаг. — Я бы что угодно сделал, слышишь? — брови напряженно хмурятся, он всматривается в тэхеново лицо теперь вблизи. Тэхен не отстраняется. Он позволяет ему эту близость. Он принимает ее. — Я буду целовать тебя, сколько захочешь, — обещает, потому что до сих пор не простил себя за то, что столько раз говорил ему «нет», — буду целовать везде, где попросишь, и без спроса тоже. Только… — кажется, никаких шагов вперед больше сделать нельзя, — …останься, — выдыхает. — Ладно? — он слышит мягкость в первую секунду, а уже в другую — требование. — Чего ты хочешь? — спрашивает. — Чего именно?! Скажи мне, Тэ, и я это сделаю. Тэхенов голос, наконец, пересекает тот рубеж, который грозился пересечь. — Просто… — он меняется в лице. Чем бы ни была эта блядская маска на нем, она соскальзывает, падает к чонгуковым ногам, и это лицо кривится — черты искажаются, выразительные, знакомые черты перекашиваются как от борьбы; Чонгуку, в свою очередь, тяжело смотреть на него такого, но лицо Тэхена выдает какую-то эмоцию, от которой у него в венах вместо крови — воспламеняющаяся смесь. Тэхен чуть наклоняет голову, щекой тянется за теплом чонгуковой ладони, тот смелее обхватывает чужое лицо. — Просто будь со мной. — Я и так… — говорит. — Я и так с тобой, — обещает. — Я ведь здесь, верно? — кончик большого пальца гладит скулу — кожа такая мягкая, безупречная, мозолистым пальцам Чонгука, наверное, не следует к ней прикасаться. — Я рядом. Тэхен выпрямляет голову, отодвигается от ладони Чонгука, пальцами стискивает его запястье — как бы желая убедиться, что он здесь. Большой палец давит на косточку. — Я не… — пристальным взглядом скользит по нему, языком облизывает губы; он нерешителен, почти напуган. — Я имею в виду не только сейчас, Гук, — Тэхен снова сжимает запястье, пальцы вцепляются, ищут опору. — Я имею в виду… — сглатывает, роняет глаза на чужую грудь, а потом осмеливается заглянуть в чонгуковы. — Будь со мной. Вообще — со мной. В смысле, чтобы ты и я как бы… вместе. Чонгук убирает руку, и пальцам Тэхена приходится разжаться и вяло повиснуть в воздухе, они еще сложены по форме чужого запястья. Чонгук хмурится. — Быть вместе? — произносит, пробует эти слова на языке — они кажутся нелепыми из-за того, как звучат из его уст. Что-то желчное неумолимо поселяется в животе Тэхена от явного замешательства, сквозящего в чужих чертах, в его голосе. — Ты хочешь, чтобы я был твоим… — его зрачки бегают, когда он делает шаг назад — и, возможно, он ждет, пока Тэхен заполнит паузу, договорит, но Тэхен лишь смотрит на него широко раскрытыми глазами, поэтому в конце концов Чонгук договаривает сам: — …парнем? Он говорит об этом не с отвращением, но с таким недоумением, что в груди Тэхена вдруг становится очень пусто. — Я… Чонгук делает еще один шаг назад, и это для Тэхена как удар под дых. — Ты рехнулся? — выдыхает. У Тэхена перекашивается лицо. Он мотает головой, обнимает себя руками, пытается защититься: — Ты сказал «что угодно»… — Что угодно, — Чонгук резко прерывает, клацает зубами, — что в пределах, блядь, возможного, Тэхен. Тэхен щурит глаза. — Это… — выдавливает из себя, — это возможно, Чонгук. Ты просто… Ты… — Что? — Чонгук почти что угрожающе рычит, но потом его тон понижается, становится глухим. Он прижимает к груди раскрытую ладонь. — Я просто — что?! — настаивает, давит своими словами, всем своим лицом — спрашивает Тэхена глазами, бровями, губами. — Боюсь? — догадывается, заканчивает. Это ясно как день. — Хочешь обвинить меня в этом? — вопрос сам по себе звучит обвиняюще. — Потому что да, — пальцы сильнее вдавливаются в грудь. — Я пиздец как боюсь, — признается, в его голосе слышна едва заметная дрожь. Он тянет назад свободную руку, указывает на дверь в свой блядский мраморный коридор. — Потому что, если я войду в дом и скажу отцу, что я больше не с Джулией — мол, мне теперь по кайфу долбить в жопу нищих парней, — он не просто от меня откажется. Он, наверное, прибьет меня, нахуй, если это вдруг всплывет, потому что для него лучше иметь мертвого сына, чем сына–педика! Его глаза пронизывают до костей — промозглым воздухом лезут Тэхену за шиворот, колят зрачки. Тэхен сказал бы ему, что не хочет этого — что не ждет этого. Только не с отцом Чонгука. Но тупое опустошение от мгновенной чонгуковой реакции переходит в гнев, и его губы плотно смыкаются. Он ждет, не предлагая никаких уверений, потому что хочет видеть — видеть, каково это для Чонгука, что все это, блять, значит для него. Чонгук упорно сверлит его взглядом в ответ на это молчание, грудь вздымается и опускается, а потом он роняет руки. Опускает голову. — Разве мы не можем… — снова придвигается к нему, голос становится мягче, пальцы бережно касаются тэхеновых предплечий — тот их держит сцепленными, прикрывает себя. — Разве мы не можем просто быть как раньше — но только лучше? Видеться, целоваться, просто быть друг с другом? — он вглядывается в его глаза: — Не «вместе»?.. Тэхен распутывает руки, убирает их подальше от его прикосновения. Глаза сужаются, он фыркает. Думает о том, что значит для Чонгука это гребаное «вместе», что оно так сильно его пугает. Тэхен не просит, блять, на нем жениться, не требует, чтобы Чонгук набил тату на лбу с надписью «мы с Тэхеном вместе». Он лишь хочет от него гарантию — хочет его слово, хочет какую-то ясность по поводу того, что Чонгук не имеет право трахаться с кем-то еще и оправдывать это в своей голове тем, что они друг другу ничего не обещали; что сам Тэхен не должен страдать из-за лжи Чонгука о том, что они ничего друг для друга не значат. Он хочет, чтобы они были вместе ради них самих, а не ради посторонней публики. — И при этом ты бы вряд ли хотел, чтобы я виделся, целовался и был с другими, верно? — он снова фыркает. Все это звучит как одна большая, злобная издевка. Это — самое сомнительное из того, чего Тэхен хотел бы сам, но лицо Чонгука удивленно вытягивается. — Ты хочешь быть с другими? — севшим голосом. Тэхеновы глаза вкручиваются в его. — Нет! — восклицает — так твердо, как может. — Ясно тебе? — вскидывает бровь. — Черт, нет, — мотает головой и отступает глубже в комнату, меряет ее шагами. — Но я не хочу, чтобы ты был с другими тоже! А ты, блин, никогда мне этого не дашь, я прав? — он всплескивает руками. — Боже… — складывается пополам от смеха, потому что… черт, разве это не смешно? Это просто, нахуй, уморительно! — Да пары месяцев не пройдет, как ты побежишь с Джулией помолвку заключать! Что угодно, говорит Чонгук. Что угодно, что не потребует от него бросить свой ебучий Aston Martin, думает Тэхен. — У нас с Джулией все кончено, Тэ, — голос Чонгука доносится тихо, хрипловато. — Ты сам знаешь. Ладно, от чего-то он все же отказался. — Ну тогда с какой-нибудь другой богачкой, — Тэхен пожимает плечами. — А я? — тычет пальцем себе в грудь, распахивает глаза, глядя в его. — Я останусь твоим эксклюзивным грязным секретиком. Наверное, и на свадьбе твоей прислуживать буду — напитки разносить, и все дела. По-быстрому перепихнемся перед церемонией, — фыркает, выдыхает через нос. Запускает пятерню в волосы и роняет на бедро. — Если быть нищим — быть Кимом, — чему-то и научило меня, так это самосохранению, Чонгук. А быть рядом с тобой… — он дергает бровью. — Да это, блять, все равно, что самому лезть в пекло! Намджун, Джиу и он сам — они трое всегда много знали о выживании, но мало — о жизни. А рядом с Чонгуком Тэхен позволяет себе жить, пусть и расплачивается за это сполна — и, может, это ошибка, учитывая, кто они с Чонгуком есть. Он не хочет, чтобы это звучало как окончательное решение — не хочет делать вид, что уедет, потому что, с Чонгуком или без, он останется в Сеуле, и ему нужно знать, конец это или начало, — но Чонгук неверно истолковывает его шаг, хватает его за руку. Порывисто тянет к себе. — Не уходи, твою мать… — с придыханием, и это звучит как пожалуйста. — Эй, посмотри на меня! — изучая глазами каждую черточку на тэхеновом лице. — Тебе не нужно думать о самосохранении, слышишь? — он отчаянно трясет головой. — Даже если будешь моим секретом — я смогу купить тебе все, что только пожелаешь. Я смогу купить тебе галерею, я смогу… — Меня не волнуют деньги, Чонгук! — Тэхен перебивает практически криком. — Меня волнуешь ты! А мы явно в этом не сходимся, — он мотает головой, теряет свой пыл — как остывший вулкан, в котором только что кипела лава. Чонгук спешит поспорить, возразить, слова несутся из него потоком: — Это не правда, Тэ! Я… — Ты — что? — он провоцирует его. — Ты такой собственник со мной, — выражение лица почти презрительное, почти обиженное, но в основном на нем написано страдание. Чонгук не может это выносить. — Как и со всеми своими вещами, — Чонгук также не может слышать, как Тэхен называет себя вещью, особенно — когда пытается увидеть себя глазами Чонгука. — С рождения купался в роскоши, пока вокруг тебя все плясали и баловали. Ты не хочешь, чтобы кто-то игрался с твоими игрушками… Чонгук сжимает кулаки, скрипит зубами. — Ты для меня не игрушка, Тэхен! — голос срывается, пропитанный эмоциями как топливом, и он чертовски надеется, что до Тэхена дойдет. Ему казалось, Тэхен и так это понимает — Чонгук столько раз пытался ему сказать. — Да даже если и так! — он разжимает челюсти, зубы клацают друг о друга. — Почему для тебя так важны деньги?! Чонгук сглатывает, трогает языком уголок рта. Глаза с секунду бегают по сторонам, словно пойманный с поличным жулик, прежде чем он снова осмеливается взглянуть на Тэхена. — Именно деньги привели меня к тебе. Тэхен всегда нуждался в деньгах. Он всегда их презирал. И прямо сейчас — в эту самую минуту — он ненавидит их всей душой. — Джулии пришлось купить меня, Чонгук, — Тэхен качает головой, взгляд становится слабее, мягче, он сдает оружие. — Не тебе. У тебя я всегда был бесплатно. И сейчас тоже. Нет смысла пытаться купить меня теперь. — Он делает шаг назад, и Чонгук не знает, для чего, но паникует. — Ты не уйдешь, — он дергает его к себе обратно — близко, настолько, насколько это вообще возможно. — Послушай меня, послушай же… — цепкая хватка сползает вниз по тэхеновой руке — от локтя к запястью, пальцы и ладони там обхватывают плоть и удерживают, мягко и легко. Тэхен не отстраняется — упирает кулак в его грудь, чтобы сохранить дистанцию, но не отстраняется. И пусть Чонгук не знает, что Тэхен имеет в виду под «вместе», но он обещает все, что только может дать и не лишиться при этом семьи: — Ладно, я буду с тобой, я — твой. Твой, бормочет, и сердце Тэхена сладко трепещет. Мой — так он называл Тэхена раньше, но это никогда не было взаимным. Тэхен принадлежал ему, а Чонгук принадлежал Джулии. — У тебя есть право претендовать на меня! — Чонгук продолжает, и пальцы Тэхена стискивают на его груди рубашку — теперь как будто и не для того, чтобы сохранить дистанцию, но Тэхен не уверен. — Полное блядское право, — обещает, принимается перечислять: — Спрашивать меня, где я, с кем я, звонить мне, писать мне, целовать меня, когда захочешь, видеть меня, когда захочешь, говорить со мной, о чем захочешь. Ты слышишь? — Тэхен чувствует его пальцы на талии — призрачные, осторожные, поэтому он сам прижимается к ним. Они с почти воздушной силой стискивают его в ответ. — Все будет не так, как раньше, — Чонгук яростно мотает головой, сжимает его руку, опускает свою ниже. Кончиками пальцев дразнит ладонь. — Я ничего от тебя не скрываю, не говорю обрывками, не притворяюсь, что мне все равно, — подушечки его пальцев скользят, нежно касаются кожицы между пальцами Тэхена — те разжимаются, и рука Чонгука полностью ложится в его ладонь, сплетаясь с его, соединяя их фаланги вместе. Тэхен вжимает кончик большого в тыльную сторону чонгуковой ладони, пересчитывает костяшки и оставляет там. — У тебя нет официального ярлыка или прочей херни, но у тебя есть я. Весь я. Тэхен морщит лоб, и Чонгуку хочется прижаться к нему губами, разгладить каждую складку. — Весь ты? — повторяет, жаждет подтверждения. Это едва слышный вдох, и он прямо напротив чонгуковых губ — проскальзывает между ними и в него, в Чонгука, так что теперь это особое обещание — часть него самого. — Весь я, — повторяет, и это слово слетает с его губ так легко. Он всегда ожидал от себя, что подобное обещание верности будет ощущаться им как жертва. С Джулией он обычно не горел желанием гарантировать что-то подобное — и она, в свою очередь, отвечала тем же без особого энтузиазма. Но сейчас все иначе. Он не против разрешить Тэхену обладать собой целиком и полностью, не против разговаривать с ним о Кло или об отце, не против получать его сообщения, а не только спать с ним. Какое-то время назад он предупредил Тэхена, чтобы тот ничего от него не ждал, но сейчас он хочет, чтобы Тэхен ждал чего-то от него, хотел чего-то от него. Он крепче перехватывает его руку, стискивает в своей. — Я не хочу, чтобы это вышло наружу, потому что я боюсь того, что будет из-за этого с нами обоими. Не потому, что я не хочу, чтобы люди знали, понимаешь? — он проводит большим пальцем по его, наклоняет голову ближе к его лицу. — Я хочу, чтобы они знали. Я просто им не доверяю. Дом — большой, огромный, необъятный. Им хватает крошечной части помещения, чтобы вести этот приглушенный разговор. Тэхен мотает головой, обводит глазами его лицо, находясь так близко — настолько, насколько это возможно, чтобы при этом его не касаться; он хочет, чтобы Чонгук был еще ближе. — Я и не жду, что ты расскажешь об этом кому-то вроде твоего отца, Чонгук, — говорит ему теперь, когда тот успокоился, когда слушает. — Я просто… — сильнее вцепляется пальцами в его рубашку, мешкает, но все же договаривает: — …я хочу знать, что ты на ринге не пойдешь трахаться с кем-то другим после боя. Я не хочу постоянно скрываться и видеться с тобой исключительно в подсобках для быстрого перепихона. Теперь они не кричат друг на друга — они разговаривают. И это работает… непонятно как, но работает. — Эй, — Чонгук слегка наклоняет голову, следит за тэхеновыми зрачками, пока сам Тэхен пытается коситься в пол. Чонгук ему не позволяет — ловит его взгляд своим, не отпускает, смотрит широко и честно. — С тех пор, как я впервые прикоснулся к тебе, я не был ни с кем другим кроме… ну, ты знаешь, — его губы плотно смыкаются, челюсть тикает, он не произносит вслух. Жгучий стыд полощет грудь, и он продолжает вопреки ему: — Даже с Джулией, — качает головой. — Я никого другого не хочу. Ни после боя, ни когда-либо. Я хочу только тебя, — сжимает его талию. — И я расскажу и Юнги, и Хосоку, и ты сможешь встретиться с ними и убедиться, что Юнги не страшный. — Он твердо намерен вписать Тэхена во все сферы своей жизни, в которые ему позволено, а не только в ванные и в подсобки. — И Джулия знает, и Кло… — он переставляет ноги в какой-то слепой попытке подойти поближе, когда понимает, что это не вполне возможно. — Все, кому я доверяю, — уточняет. — Ты — не секрет. Ты не грязный. Тэхен вонзает зубы в нижнюю губу. Глаза Чонгука загоняют его в ловушку, и он не в силах отвести свой взгляд. Он и не хочет. Эти глаза кажутся такими мучительно честными. Тэхен ждет, когда почувствует сомнение — ждет, что грудь опустится от страха, что Чонгук ему лжет, что все это — какой-то сплошной мыльный пузырь, и он лопнет, стоит шелохнуться. Но слова продолжают слетать с губ Чонгука — слова, которые он жаждал услышать, но в которых ни разу не был уверен наверняка. И он верит ему — в основном, потому, что Чонгук не обещает ему какую-то утопию, но обещает то, что правда может ему дать. Тэхен хотел бы, чтобы все было иначе, чтобы он мог просить о большем и чтобы Чонгук мог предложить ему большее. Но все, чего он хочет сейчас — Чонгук, а Чонгук предлагает ему это. И Тэхен хочет взять. Его крупные глаза моргают. — И я получу всего тебя? — Все, что захочешь, — Чонгук выпаливает на одном дыхании, то быстро смешивается с тэхеновым. Касается носом его носа и склоняет голову, давая себе возможность придвинуться ближе, пока не чувствует моргание чужих ресниц на своих щеках. — Оно твое. Чонгук не знает, можно ли ему целовать, но видит, как большие глаза напротив влажно блестят, как пухлые губы размыкаются, и он не может не поцеловать. Тэхен так близко. Он так невыносимо близко, и их дыхание уже сливается в одно — вряд ли будет такая уж проблема, если Чонгук полностью его украдёт. Тэхен отказался от прощального поцелуя, но это — что угодно, только не прощальный поцелуй. Так что он рискует — трется носом о щеку, а потом пробует губами его губы. Тэхен при первом же контакте судорожно выдыхает в его рот — задыхается, так как воздух ему перекрыли, смыкает веки; рука падает по швам, стирает в ноль расстояние между их грудными клетками. Чонгуку не приходится прощупывать, как в прошлый раз, не приходится настаивать. Тэхеновы губы — как послушный и горячий воск, принимают отпечаток его губ, следуют за ними, жаждут угодить, угадать следующее движение. Пальцы стискивают талию Чонгука, рот распахивается навстречу — хочет ощутить новый вкус, и еще один, и еще. Каждое ощущение ново. Язык Чонгука лижет его нижнюю губу, касается кончика его языка. Он чувствует, как Тэхен мотает головой. — Что ты делаешь со мной, Чонгук? — и никто не знает, кого именно он спрашивает, но слова — они здесь, между ними, так что Чонгук отзывается: — Я просто целую тебя, Тэ, — шепчет в его губы, отпускает его руку и обхватывает талию, притягивает ближе. — Почему? — Тэхен не понимает — ничего уже не понимает; хмурит брови над прикрытыми глазами, но это не протест. Его губы отвечают на каждый зов Чонгука, принимают все, что Чонгук дает. Ему хочется понять, почему этот поцелуй ощущается настолько по-другому. Ему хочется понять — не потому ли, что Тэхен целует его впервые с очень четким осознанием того, что влюблен в него? Или все дело в тех словах, которые они друг другу наговорили? Так или иначе, он чувствует себя в полнейшей безопасности. Целовать Чонгука никогда не ощущалось как что-то неправильное, но оно всегда ощущалось как риск — как уткнуться грудью в дуло пистолета и надеяться, что тот не выстрелит. Теперь все не так. Теперь это — одно чистое, сплошное ощущение. Губы Чонгука прижимаются к его губам крепче, настойчивей. Он их отстраняет на секунду, но по-прежнему остается достаточно близко, чтобы Тэхен чувствовал, как они шевелятся, когда отвечают ему: «потому что я хочу». Он снова целует его — склоняет набок голову, захватывает его рот своим. — Я ненавижу тебя, — Тэхен шепотом пересчитывает трещинки на чонгуковых губах. — Как же я тебя ненавижу… Он его любит — его разум вопит; как же он его любит. — Я знаю, — бормотание в ответ; вибрация от голоса Чонгука восхитительно и сладко отдается в грудине и на губах, и Тэхену интересно, понимает ли Чонгук, о чем он ему говорит — о чем он на самом деле думает. Он хочет, чтобы слова у него на языке были теми же, что у него на уме. Он хочет сказать ему, но боится, что это только оттолкнет его. Каждый должен сделать свои десять шагов, тормозит себя Тэхен; каждый — ровно десять, не больше и не меньше. Они вообще никаких шагов никогда не делали — по крайней мере, не те, что следовало бы, но он в ужасе от мысли о возможном ужасе Чонгука. Его губы слишком приятны на ощупь — они горячие, они плавят тэхенову кожу, но это хорошо. Это хорошо до одурения — настолько, что он забывает думать. Просто целует в ответ — немного хаотично, мокро, невпопад. Очень-очень честно. Изливает мысли ему в рот — как минимум надеется; изливает в него самого себя. И Тэхен его трогает жестче. Хватается за его рубашку, резко дергает вверх. Он хочет снять. Хочет чувствовать его кожу. Чонгук не поднимает руки, никак ему не помогает, а Тэхен нетерпелив — ладони заскальзывают под ткань, жадно трогают гладкость спины, пальцы зарываются в линию позвоночника, прямо туда, где кончики пальцев чувствуют очертания косточек. Тэхен вжимается в него, широко проводит пальцами по впадинкам — руки самого Чонгука так легко, почти вяло скользят, не решаются на большее. Тэхен хочет ощутить каждый участок кожи, запомнить, каково это — ощущать его своей собственной. Он хочет научиться прикасаться к любой его части и с закрытыми глазами угадать, что прикасается к Чонгуку. — Тэ… — Чонгук выдыхает сквозь поцелуй, чувствует особое намерение в прикосновении Тэхена — его собственные руки зависают чуть повыше талии, пробираются к нему, ощупывают тазовый изгиб поверх одежды. — Нам необязательно… — а сам с трудом дышит. Когда еще раз прикасается к губам Тэхена, то не размыкает рта, это буквально — чмок. Тэхен качает головой — жарко открывает рот напротив его рта, прихватывает нижнюю губу зубами, нежно тянет, забираясь языком в раздвинутые губы и вылизывая рот, вырывая из него стон. Его руки перехватывают крепче — не стесняясь тянут на себя, как будто пальцы хотят врасти в чонгукову плоть, только этого ему мало. Тэхен хочет Чонгука всего. — Я хочу… — пытается сказать, кладет руки ему на лопатки, — …но только я хочу, чтобы все было как… — опускает ладони ниже, разлепляет глаза и видит только его — Чонгука: — …как тогда. Можно не торопиться — лучше не торопиться. Правда, ни один из них на самом деле не силен в терпении, не способен сдерживаться и прикладывать сейчас излишние усилия. Ну а Тэхен? Тэхен попросту не может сказать ему, что любит его. Обвинял Чонгука в том, что тот боится, а сам напуган не меньше. Так что он покажет ему — он покажет. Это он может сделать. У них всегда это получалось лучше — выражать свои чувства друг к другу через физику. — Всегда… — зубы Чонгука разжимаются, обнажаются — скользят по тэхеновой нижней губе, нажимают, тянут, подкрепляют обещание. Он нежен. Это — слабое давление, не боль. И он так сильно жмурится. — Слышишь меня? — руки загребают талию. — Всегда будет как тогда, — на секунду прислоняется своим лбом к его, встряхивает головой. — Я никогда больше не буду относиться к тебе как к пустому месту, — притягивает ближе. Руки все еще несмело зависают там, где касаются Тэхена, испуганными бабочками порхают по коже, но Тэхен прилипает к его телу своим, выравнивает их туловища — жар прикосновения такой отчетливый, знакомый, но все это было так давно, что он кажется каким-то новым, неизведанным. Тэхен хочет большего. Губы Чонгука тянутся за его губами, когда тот отстраняется, когда хочет заглотнуть воздуха. — И никогда больше не буду воспринимать тебя как должное… — он распахивает рот, с готовностью встречает его. — Никогда больше не буду обращаться с тобой как с блядской дыркой. Одна рука Тэхена выскальзывает из-под его рубашки, обхватывает его челюсть, шею. — Хорошо, — в комнате — влажные звуки поцелуя; кончик тэхенова пальца рассеянно теребит мочку чужого уха. — Но и не обращайся со мной так, как будто я вот-вот рассыплюсь, — наклоняет голову, приникает губами к уголку рта Чонгука, а потом слегка отодвигается, прикрывает веки. — Я не фарфоровый — не рассыплюсь. Чонгук моргает, разлепляет собственные веки, вглядывается в него. — Да, я знаю, — вскидывает руку и проводит кончиком большого по щеке, запускает в пряди пятерню — стискивает пальцы в волосах Тэхена и тянется за еще одним поцелуем. — Ты сильнее, чем кажешься, — бормочет слова в его губы, снова соединяет их со своими. Одна его рука у Тэхена волосах, другая сползает с талии на поясницу, и тело Тэхена с готовностью прилаживается к его ладоням. Они подходят друг другу, думает Тэхен. Его тело так легко, так безупречно повторяет изгибы чонгукова. Раньше он хотел быть выше, прижимать к себе кого-то маленького, но теперь понимает, что это было бы совсем не то. Ему нравится, что Чонгук такой же высокий, как он, такой же широкоплечий — нравится, что Чонгук сильнее его самого. Ему нравится, как ощущаются его прикосновения, как плотно и уверенно соединяются их тела, как его пальцы становятся смелее, голоднее в волосах — дергают за пряди, как кукловод — за ниточки своей марионетки, прижимают ближе к себе. Ему нравится, как крупная ладонь обнимает его. Нравится, что в этом есть что-то — в них, когда они целуются вот так, — из-за чего такое чувство, что они по-странному равны. Он чувствует себя похожим на Чонгука, его тело так похоже на его, пусть и в чонгуковом — столько затейливых различий, каждое из которых достойно изучения. Ему нравится, как язык Чонгука мокро скользит по его языку, нравится размыкать свои губы и впускать его, нравится в ответ проникать в его рот своим. Нравится, что, когда он вдыхает, то вдыхает Чонгука. Сегодня — один из последних теплых деньков, и Чонгук немного взмок, и от него слегка пахнет потом, но слабо. От него пахнет мускусом и его собственным телом, как всегда — дорого, но Тэхена волнует лишь то, что этот запах — явно его, это запах Чонгука. Он живет ради того, как они друг с другом сочетаются, ради того, как жажда Чонгука проникает в его собственную, перерастает в его собственную — как вливается в вены, перемешиваясь с кровью, забивает артерии. Губы Чонгука все ненасытнее, его руки — тоже, правда, слегка нерешительны; ладонь на талии скользит немного вниз и замирает, словно ждет разрешения. Так что Тэхен отпускает его подбородок, тянется рукой себе за спину и, стиснув запястье Чонгука, смещает его руку вниз. Пальцы Чонгука сминают его задницу, он целует жестче, так, что губы Тэхена размыкаются в легком вздохе. Господь, Чонгук так прижимается к нему — близко, нагло, тянет его за волосы, подключает и вторую руку — проводит ею по спине и вниз, наконец, ею тоже стискивает ягодицы. Тэхен ведет ладонями по его щекам, ощупывает их, как вдруг Чонгук смещает руки ниже, чуть сгибаясь в теле, и хватает его под бедра. Тэхен громче охает. Прикосновения ощутимые, но он слишком поглощен поцелуем, чтобы что-то понять, когда его ноги вдруг отрывают от пола. Голова инстинктивно дергается вверх — он мимолетно пугается, а потом обхватывает плечи Чонгука, ногами обвивает его бедра. Губы Чонгука пользуются этим — припадают к его челюсти, язык разделывает горло, и Тэхен не может, он тихо шипит от этого контакта; губы горячие, раскаленным железом жгут его шею. Вуджин был прав. Чонгук так легко поднимает его — руки перехватывают поудобнее его тело ниже ягодиц и хватаются за бедра; Тэхен цепляется за него обеими ногами. Чонгук прижимает его к своему животу, и Тэхену приходится раздвинуть ноги, упереться промежностью в линии брюшного пресса — он чувствует, как скользит по мышцам под одеждой, когда Чонгук покрепче берет его на руки. Он может чувствовать Чонгука — ровно там, где его ноги разъезжаются, где раздвигаются половинки ягодиц. Он хочет чувствовать больше. Он так долго хотел его вот так — он и не переставал хотеть его вот так, и, какую бы вину и тяжесть не ощущал, когда думал о сексе, его разум и тело моментально наполнялись жаждой и нуждой, вопили: «Чонгук!» Чонгук несет его в свою комнату, ему и смотреть не нужно. Он знает этот блядский, до невыносимого стерильный дом как свои пять пальцев. Полностью сосредотачивает свое внимание на Тэхене — на том, чтобы целовать его; его губы, острую линию челюсти, шею, ключицы. Он ведет языком, залезает им в каждую впадину, запечатлевает мокрые дорожки широко открытым ртом. Но следов не оставляет. Отчаянно хочется прокусить чужую кожу, заявить о себе — у Тэхена шея невозможно длинная, такие красивые ключицы, и везде эта смуглая кожа — гладкая до безумия, аж зубы сводит, так и умоляет оставить на себе рисунок, но Чонгук этого не делает. Он больно мнет его бедра, впивается в них пальцами. Тэхен — худой и легкий, но его бедра шире, чем у любой женщины, с которой он был — сочнее и мясистее, Чонгуку очень нравится, когда они вот так сцепляют его талию. Он чувствует животом, как Тэхен к нему жмется, и, пока Чонгук сминает пальцами его плоть, Тэхен позволяет себе двинуться: вцепляется в плечи, исподтишка жмется ляжками к его и трется о мышцы живота, тот — напряженный, твердый, выдерживает его вес. Чонгук порывисто припечатывается губами к его шее — из Тэхена при этом вырывается такой невероятно восхитительный звук, что Чонгук хочет слышать еще. Он заставит его стонать сильнее. Он хочет, чтобы Тэхен был таким же спутанным, одержимым и утратившим контроль, каким Чонгук себя чувствует — со встрепанными волосами, жадными губами и руками. Он хочет трогать, трогатьтрогатьтрогать. Везде. Тэхен позволяет ему — он позволяет ему, когда тот боится позволить себе сам, Тэхен подначивает и выглядит при этом слишком ослепительно неотразимым, чтобы его не касаться. Чонгук опускает его на кровать, ощущает его губы на своих. Тэхен целует его так, словно он изголодался — с широко открытым ртом и мокро, грязно, это почти непристойно, но язык Чонгука неотступно следует за его языком, хочет поспорить с ним за лидерство. Ноги Тэхена вокруг его талии не разжимаются — сцеплены в замок, держат его близко; Тэхен лишь слегка отодвигается на кровати, чтобы создать между ними хоть какое-то пространство, чтобы руки могли скользнуть от плеч к краю чонгуковой рубашки чуть повыше пояса. У него на рубашке пуговицы, но Тэхену, похоже, плевать. Он ее дергает, он ее хочет, нахуй, снять. Чонгук отстраняется — рубашка слишком облегает, слишком плотная (особенно с Тэхеном на руках), так что пуговицы придется расстегнуть, не выйдет просто стянуть через голову. Он промаргивается — перед глазами всё пятнами, — смотрит на Тэхена, пока тот яро теребит пальцами бесящую одежду — и понимает, что ему выпала гребаная честь видеть его в своей постели во второй раз. Ну а в прошлый раз… в прошлый раз он облажался. Он больше так не сделает. В этот раз он, блядь, не облажается, не испортит все. Но когда видит, как чужие ресницы красиво отбрасывают тени на щеки, как глаза блестят — полузавешанные, похотливые, — как полные губы, припухшие из-за него, приоткрываются и заглатывают воздух… Мать вашу, какой же он блядски красивый… Чонгук думает о том, заслуживает ли он вообще этот второй шанс, где мог бы облажаться. Глаза Тэхена пляшут как в припадке — соскакивают со своих фаланг на чонгуковы и ждут. Моргают, глядя на него. Что не так, словно спрашивают, когда пальцы Чонгука замирают, когда он стоит истуканом на коленях между его ног на этой кровати. Чонгук знает, что не заслуживает второго шанса. — Ты уверен? — Чонгук выдавливает; грудь поднимается и опускается быстрее от того, что он использует каждый свободный вдох, чтобы отдать его Тэхену, чтобы целовать его. Тэхен хмурится. — Чонгук… — Ты уверен, что хочешь меня? — рассеянно и бестолково выдает. — Да… — Тэхен кивает, тянется к нему. — Я же сказал тебе… — мягко, — …я хочу. Чонгук мотает головой. — Я не про секс, — он не сомневается, что Тэхен хочет переспать с ним. Он это чувствует по тому, как тот целует его, как трогает его, как практически стер его живот в труху, как смотрел на него в тот день в спортзале. — Я про себя. Блядь, Тэхен сейчас распотрошит его глазами. Он так пиздецки сильно хочет сказать ему, что любит его. Тэхен упирает ладонь в кровать, еще сильней приподнимается и придвигается поближе, раздвигает ноги, выгибается в спине, чтобы до Чонгука дотянуться. Хватает за край ворота, тянет вниз на себя. — Конечно, хочу… — медленно целует его в губы. — Можешь ко мне прикоснуться… — бормочет; ведет большим пальцем по кости ключицы, сгребает в кулаке рубашку и резко дергает рукав с плеча. — Пожалуйста, коснись меня. Чонгук помогает ему полностью стянуть с себя рубашку. — Где? — спрашивает, отвечает его губам — почти свирепо, по-звериному; вскидывает руку и обхватывает ею шею, пальцы тянутся за угол челюсти и путаются сзади в волосах. — Везде… — Тэхен шепчет в тон, возвращает поцелуй — так же жадно пьет его, присваивает себе губами. — Я… — мешкает, облизывает свои собственные губы, язык касается чонгукова, и он снова его целует. — Я тоже весь твой. — Пиздец, — Чонгук выдыхает, упирается свободным кулаком в матрас рядом с Тэхеном — склоняется над ним и подползает ближе, и тогда Тэхен откидывается на кровати. Чонгук его целует всем — губами, языком, зубами, чуть покусывает его нижнюю губу. Тэхен проводит по его груди рукой, ласкает, пробует на ощупь — так сильно хотел прикоснуться к нему на днях в спортзале, встретить пальцы с этой обнаженной кожей, почувствовать выпуклости мышц. Он оглаживает пальцами сосок, упивается тихим звуком, который слетает с чужих губ и попадает в его рот. Опускает руку вниз, ради пробы трогает живот — кожа нежная и гладкая, как дорогая ткань, он трогает уверенней и тверже, трёт нахально пресс. Чонгук чуть опускается и устраивается между его ног, выравнивает их тела — пока не чувствует тэхеново тепло, оно так сладко вплавливается в его. Стон Тэхена такой неразборчивый, хрипящий, когда он чувствует Чонгука — то, как плотно тот скользит по всей его длине; очертания его возбуждения твердеют под ненужными слоями тряпок. Он запрокидывает голову назад, буквально на какие-то секунды отрывает губы от чонгуковых — как раз, чтобы издать этот самозабвенный звук, — и Чонгук пользуется моментом, когда их губы разъединяются — отпускает его шею (но не раньше, чем запечатлевает поцелуй на краешке подбородка), хватается за белую безразмерную футболку и стягивает с него. Он хватает Тэхена за талию, снова ищет и находит его рот. Тэхену все мало, он никак не может насытиться этим поцелуем. Чонгук такой совершенный на вкус — его совершенству нет какого-то названия, Тэхен не может связать этот вкус ни с чем другим, но это — все, чего он хочет прямо сейчас, и он распахивает шире рот, вбирает внутрь. Они целуются полуобнаженные, оба без рубашек, жмутся друг к другу бедрами — ноги Тэхена разъезжаются сильнее, манят поместиться между ними, и Чонгук так и делает. Тэхен сминает его задницу, притягивает к себе, снова сталкивая их бедра и елозя — напрягает ляжки, бьется об него, как камень — о волну. Звук его дыхания — то, как он захлебывается напротив губ Чонгука, то, как он выстанывает, — эти звуки теперь нескончаемы. Тэхен всецело растворился в этом и не сдерживается, не чувствует в этом нужды. Он клянется, что легко мог бы кончить просто от этого — просто целуя Чонгука, играя с его сосками и притягивая его поближе между своих ног. Но он этого не хочет — он хочет Чонгука внутри. — Чонгук… — скулёж в его губы; пальцы теребят край его штанов, желают юркнуть под ткань, почувствовать кожу на полукружии его задницы. Чонгук мурлычет, сильнее жмется к нему, кладет руку ему на талию и скользит ею вдоль живота — давит ладонью на область пупка, на секунду разводит их бедра. Пальцы сползают ниже, умеючи расстегивают пуговицу джинсов, тянут молнию вниз. Он расстегивает штаны, но к Тэхену не прикасается. Бедра Тэхена крупно вздрагивают, подмахивают вверх в попытке дотянуться до руки, но та снова давит ему на живот. — Чонгук… — снова пытается, — я так долго… П-просто… — Я знаю, — Чонгук целует его щеку, челюсть, шею. Дразнит пальцами его нижнее белье, дотрагивается до него, заставляет всхлипнуть, а потом хватается за джинсы, тянет их. — Я позабочусь о тебе, обещаю. Тэхен приподнимает бедра на кровати, помогает стянуть с себя джинсы. Они ему велики, сползают легко, и он скидывает кроссовки. Чонгукова ладонь накрывает его плоть поверх белья, обхватывает яйца, перекатывает, а потом обхватывает крепче всю длину. Тэхену очень сложно не кончить. Его руки тянутся к чонгуковым штанам, расстегивают ремень, и Чонгук ему позволяет. Тэхен разделывается с молнией — пальцы дрожат от ощущения, что Чонгук прикасается к нему вот так, но он хочет больше его голой кожи. Он просовывает руку в брюки и в белье, стискивает задницу, тянет на себя, снова жадно ищет его губы. Чонгук коротко его целует, а потом отстраняется, кое-как встает на ноги и пытается от Тэхена отойти, но тот не дает ему — вцепляется в бицепс, обвивает коленями бедра. — Чонгук… — Просто возьму для тебя кое-что, Тэ… — он скрепляет слова поцелуем, и Тэхен размыкает ноги, отпускает его. Чонгук возвращается всего через пару секунд — ему нужно было подойти к ящику стола. Бросает пузырек, который взял, на простыни, лезет пальцами под резинку нижнего белья Тэхена и мучительно медленно стягивает с длинных ног. Тэхену приходится прикусить губу, чтобы не заскулить громче. — Подержи для меня колени вот так, — Чонгук мягко инструктирует, сильнее раздвигая его ноги нежными прикосновениями к икрам, сам садится на колени между ними на матрас. Тэхен — послушный мальчик, так и делает — вжимается в кровать, разводит ноги в стороны и смотрит, как чонгуковы глаза скользят по его обнаженному телу. Они полуприкрыты, заволочены растекшимися кружками зрачков, моргают непристойно, голодно, и Тэхен чувствует себя уязвимым, когда вот так распахнут перед ним, но каким-то образом еще сильней от этого заводится. Чонгукова рука сжимает его таз прямо над изгибом ягодиц — там, где он согнул в колене ногу, — большой палец грубо давит в тазовую косточку. Чонгук заставляет его оставаться на месте, придвигает его щиколотки ближе к бедрам — так, что задница сильней приподнимается. Тэхену нравится уверенная хватка этих пальцев — то, что они знают, как именно сжать, надавить, повернуть его тело. Чонгук выдавливает смазку себе на пальцы, растирает между ними, чтобы чуть согреть, подносит фалангу одного пальца ближе к Тэхену и очень бережно обводит ободок отверстия. Бедра Тэхена умоляюще дергаются к нему, он вонзает зубы в нижнюю губу. Палец еще раз прощупывает его, прежде чем протиснуться внутрь. Тэхен инстинктивно вздрагивает всем телом, хочет уйти от контакта, но потом Чонгук проникает чуть глубже, и Тэхен расслабляется, слегка шипит; губы кривятся в квадрат, обнажают зубы. — Блядь, такой узкий… — Чонгук, не сдерживаясь, стонет, ниже опускает голову и подползает ближе на коленях — наблюдает за движением своего пальца, дразнит им Тэхена. Медленно двигает им внутри, беззастенчиво жмет на Тэхена как на клавиши, придерживает за талию второй рукой, чтобы не дергался. Когда он нажимает глубже, и Тэхен не отдергивается на рефлексе, смещает вторую руку на бедро — пальцы тискают плоть, настолько, что медовая кожа в том месте бледнеет, трафаретом повторяя его пальцы, повторяя Чонгука. Чонгук давит внутрь Тэхена так глубоко, вдумчиво и основательно, что пальцы Тэхена вцепляются в простыни, голова откидывается на матрас, веки склеиваются, лишь бы эти тысячи солнц под ними погасли. — Ты вообще прикасался к себе с тех пор, как я в последний раз в тебе был? Чонгук наблюдает за ним, наблюдает за легкими, невольными подрагиваниями бедер, за линией голой шеи — так хочется испещрить ее отметинами, — за тем, как его губы обессиленно приоткрываются, но ничего не говорят — лишь дышат. Пот стекает по прядям волос, они собираются в плотные нити от влаги, чуть завиваются, и это открывает больше его лба, больше его лица. У Чонгука стояк, блядь, такой, что даже больно, от вида Тэхена в таком состоянии член дергается но, честно говоря, он мог бы заниматься этим часами. — Нет… Ну, только не так… — судорожный выдох, он качает головой. Второй палец упирается в него, и он затихает, на секунду прекращает двигать бедрами. Чонгук как можно осторожнее вводит его внутрь, и чужая шея выгибается от сдавленного стона. Чонгук жестче стискивает его бедро, подтаскивает тело ближе к себе, отчего Тэхен сильнее насаживается на его фаланги. Трогать себя вот так было невероятно специфично для него — это во-первых, — и прямо напрашивалось на то, чтобы разум вспоминал Чонгука — это во-вторых. Так что он дал себе время, чтобы отойти — свел секс к механической дрочке под душем, и все равно это невольно возвращало к мыслям о Чонгуке. Он только раз на несколько секунд просунул в себя любопытный палец под струей воды, что лилась над головой — но не более того. Тэхену хочется, чтобы Чонгук мог взять его и так, без этого. Ему хочется, чтобы он взял его немедленно, в эту самую секунду, но с тех пор, как Чонгук в последний раз был внутри, Тэхен к себе даже не прикасался. Ему нужны эти пальцы. И от них хорошо, от них так приятно, чувство просто потрясающее, но Тэхену хочется, чтобы Чонгук был ближе. Ему хочется от него большего. А еще ему хочется, чтобы Чонгук тоже это почувствовал. Чонгук терпелив просто донельзя — ласково растягивает своими пальцами, наблюдает за Тэхеном похотливыми, соблазняющими глазами — те кажутся тяжелыми, безумно тяжелыми, тянутся липкой, вязкой массой от того места, где его пальцы исчезают внутри, и размазываются по всему остальному телу — по ширине тэхеновых бедер, гладкой выпуклости живота, вздымающемуся рельефу ребер с редкими, сбивчивыми вздохами из грудины. Чонгук терпелив просто донельзя, а вот Тэхен — нет. Его бедра на кровати все никак не унимаются, лихорадочно подпрыгивают, но каждый раз, как они насаживаются на пальцы, Чонгук хватает его ляжки крепче, держит, подгоняет под свой темп. Он упирает в него третий палец, и дыхание Тэхена затихает, как больной чумой, который наконец отмучился. Он сильней вонзает зубы в рот, остается для него на месте — покладисто ждет, когда тот разрабатывает, растягивает; это ощущение растягивания восхитительно, но Чонгук нажимает так сильно. Тэхенова рука непроизвольно вскидывается, плотно обволакивает его запястье, пока Чонгук протискивает третий палец для эксперимента. Чонгук дает ему толкнуться пару раз, а потом пихает все три пальца разом, слушая, как Тэхен от этого скулит. Прикосновение мозолистых, крепких пальцев прямо к его коже доставляет удовлетворение в самом примитивном, сексуальном смысле. Но Тэхен хочет чувствовать нечто большее — нечто большее, чем просто удовольствие от чего-то, что, несомненно, радует тело физически. Он хочет разделить это с Чонгуком, он хочет к нему прикасаться — хочет, чтобы Чонгук был слишком близко, чтобы не касаться. Он его хочет внутри, хочет сверху, он его хочет везде. И очень может быть, что сам Чонгук не так уж терпелив, как кажется — насколько Тэхен может судить по тому, как неуклюже он сдергивает с себя штаны одной рукой, оголяя бедро, избавляется от остальной одежды, а потом опускает ладонь на матрас рядом с головой Тэхена, лишь бы быть как можно ближе к нему. Продолжает раскурочивать его пальцами, но трется о него теперь всем телом, грудью гладит грудь — такой горячий, невозможный, — устраивается между его ног, впаивается как жемчуг между раковин, что открылись специально для него; его плоть соприкасается с тэхеновой, Чонгук с трудом выдыхает ему в рот, выталкивает воздух, а потом опять целует. Чонгук захватывает нижнюю губу Тэхена зубами, втягивает, пихает язык в его рот. Рука Тэхена убирается с его запястья, выскальзывает из-под Чонгука, позволяя придвинуться ближе, тот все еще растягивает его пальцами. Тэхен скользит рукой по его спине, касается плеча, запускает в волосы и грубо дергает за пряди, когда тот сильнее в него толкается. — Хочешь презерватив? — Чонгук дышит ему в лицо, слегка отстраняется, глядя на него с вопросом. Пальцы Тэхена обмякают в его волосах, он моргает длинными ресницами — невесомее играет с прядями, перебирает их нежнее и качает головой. — Нет, хочу чувствовать тебя. Следующий выдох Чонгука какой-то отрывисто резкий — он хмурится, обводит взглядом все его лицо; в чертах проскальзывает некоторое недоверие, когда он смотрит на Тэхена сверху-вниз. Он в секунду почти что смущенный, а в другую — почти что рассерженный. Пальцы Тэхена вдавливаются в его затылок, спрашивают. Чонгук качает головой и коротко: — Я… блять… — начинает, в голосе звучит нечто, что не поддается определению, но все равно нагружено эмоцией. Веки Тэхена сильнее размыкаются, приоткрывают крупные, блестящие глаза, когда Чонгук резко осекается. Он вглядывается в его лицо. — Что? — выдыхает. Что бы это ни было, что бы ни значило это «блять» — Тэхен хочет услышать, отчаянно хочет. Чонгук опускается ниже, еще более яро двигает пальцами внутри, пока любопытство Тэхена не переходит в задушенные стоны. — Я хочу тебя, — шепчет в его рот, мокро целует его. Тэхена колотит — бедра крупно трясутся, дыхание сбивается, он едва дышать-то может, но слова — настойчивые, ровные: — Возьми меня. Так рычат подстреленные животные — мучительно, гортанно, страшно; так рычит Чонгук. Он вынимает один палец, за ним — другие два, обхватывает себя смазанными фалангами, касается Тэхена там, где они друг к другу прижимаются, скользят друг по другу. Подтягивается выше и устраивается удобнее на нем, опускает свое тело. Выпрямляется и смаргивает, смотрит на Тэхена пьяными, блестящими глазами. Его пальцы в волосах такие мягкие. Он пытается собраться, громко и обильно дышит. Хватает за бедро Тэхена, притягивает к себе и одним скользящим движением проникает внутрь. Тэхен запрокидывает голову, откидывается на матрас, черты его лица перекашиваются от напряжения и внутримышечного давления; припухший рот так красиво задыхается, заглатывает воздух, широко распахиваясь. Чонгуку видно, как его язык расплющивается о дно рта, как глаза жмурятся с усилием. Чонгук осторожный, а Тэхен ужасно узкий. Чонгук слегка толкается, входит лишь наполовину, снова двигает бедрами — хочет толкнуться еще, глубже, ноги Тэхена так раздвинуты вокруг него, для него. Он пользуется тем, что Тэхен раскрыл рот, максимально широко размыкает свой навстречу, отвлекая его от растягивания и мокро сплетая их языки — отвлекая самого себя от нужды опустошить, ворваться как в святилище, разграбить, — целует самым грязным образом, языком хочет достать ему до гланд. Они целуются почти вульгарно, дёшево. Чонгуку это нравится. А еще ему нравится, как он в него вписывается, помещается внутри. Его пальцы не знают пощады и не ищут отдыха — медицинской иглой впиваются в бедра, лоб морщится от нужды просто оттрахать, блядь, Тэхена. Это было так давно — так пиздецки давно, он чувствует его кожу, его внутреннюю плоть, настоящую, как она есть, никакого ебаного пластика, латекса или чего-то еще между ними. Он чувствует исходящий от Тэхена жар, то, как плотно мышцы обволакивают его член со всех сторон, когда Чонгук растягивает его и — и он наконец-то двигается. Отводит бедра и толкается вперед, сильнее внутрь, губы ловят тэхеновы, и он больше не целует его — просто дышит в него. Начинает медленно ради них обоих, и Тэхен принимается двигаться вместе с ним. Его пальцы заскальзывают обратно в волосы Чонгука, вцепляются в них со всей дури, другая рука скользит по бицепсу, тот вздувается в попытке удержаться на весу. Тэхен тянет его за локоть, и Чонгук сгибает руку — наваливается на него всем горячим телом, всей своей длиной, больше не старается быть на расстоянии вытянутой руки. Сейчас он почти полностью прижат к нему, его кожа трется о тэхенову, и это… это ровно то, чего Тэхен хочет. Пальцы Чонгука танцуют по его бедру и вниз, стискивают половинку ягодицы, и Тэхен чуть задирает ногу, чтобы можно было ей обвить чужую талию, тянет Чонгука к себе, дает себя трахать. — В тебе так хорошо, — Чонгук стонет ему в рот, проникает внутрь. Сжимает место стыка его задницы и бедра — изгиб там такой восхитительный, он, блядь, надеется что оставит свои следы. Он хочет, чтобы его пальцы отпечатались на этом теле, продавили мягкий мрамор, но не настолько смел, чтобы укусить за шею. Тэхен, возможно, пытается что-то сказать в ответ, но у него не получается. Его голос — прерывистый стон, и Чонгук хочет его ближе, еще ближе, но это просто физически невозможно в данную минуту. Поэтому он крепче стискивает его зад, гладит пальцами плоть, пока подушечками не касается того места, где входит в него, и выпрямляется, увлекая его тело за собой. Тэхен ахает, крепче обвивает ногой его пояс, ведет рукой по напряженным мышцам и хватается за плечи, держась за него как за последнее, что в этом мире только есть. Чонгук опирается на икры, и Тэхен закидывает ноги на его бедра — часто-часто дышит ртом, потому что угол проникновения теперь другой, и Чонгук входит в него еще глубже. Тэхен подмахивает бедрами навстречу, чувствует, как мышцы сокращаются от напряжения, и это ощущение так возбуждающе. А еще они настолько близко, насколько вообще могут быть физически. Чонгук опускает взгляд на его лицо, когда слегка нависает над ним вот так — и Тэхен в этот момент поднимает вверх глаза, из-за чего ресницы подрагивают, и смотрит на него, и отчаянно жмется. Тэхен проводит пальцами по его лопатке, трется о него горячим телом, удобнее устраивается на постели и слегка приподнимается, снова опускается, седлает его. Бедра жадно гонятся за каждым ощущением — за каким угодно, какое только может подарить соприкосновение их тел. Он насаживается на него, вбирает член в себя так глубоко, как только может, полностью опутывает руками и ногами. Ему дали некоторый контроль, который он не вполне готов принять — он слишком потерялся в ощущениях, ему слишком горячо. Наверное, так и сгорают заживо. Он помнит, было время, когда Чонгук отказывался быть таким — смотреть на него так пристально, глаза в глаза, когда они трахались, позволять седлать себя вот так. Сейчас же он смотрит на него снизу-вверх, разомкнув губы и мерцая темными от похоти глазами, смотрит так честно и широко, что этого достаточно, чтобы Тэхен совершенно потерял почву под ногами, потерял способность соображать и способность видеть что-то кроме этого лица. Он ошеломлен и погружается под толщи липких, темных вод. Он с силой запускает пальцы в волосы Чонгука, тянет их — показывает, что он здесь, потому что Чонгук смотрит на него так, будто он блядь, исчезнет, ускользнет от него и уйдет навсегда, и Тэхен хочет показать ему, что он — его, он — здесь. — Я скучал по тебе… — Чонгук смотрит на него так, словно взглядом можно тронуть каждую частичку его кожи. Губы Тэхена кривятся. — Скучал по моей заднице? — дразнит — и стонет в конце, когда Чонгук резко вскидывает бедра, почти наказывая за этот вопрос. Крепче давит рукой на тэхенову поясницу, сильнее прижимает к себе, зажимая между ними его член — тот задевает чонгуков живот при каждом толчке, — и Тэхен не знает, хочет ли вжаться в него или скользнуть повыше. Он переполнен ощущением. — Скучал по тебе, — Чонгук шепчет так искренне, впечатывает легкий и короткий поцелуй в его плечо, и черты лица Тэхена искажаются. Он не может так, он просто не может. — Залезь на меня снова… — умоляет, ищет его рот своим — неудобно сгибает шею, чтобы завладеть этим сокровищем, и Чонгук ему позволяет. Ему нужно, чтобы Чонгук вошел в него, потому что иначе Тэхен не может. Это слишком. Он хочет, чтобы Чонгук был сверху. — Ладно… — соглашаясь одними губами — выпрямляясь на коленях, прежде чем опустить его обратно на кровать. — Я сделаю все, что захочешь, — вшепчивает в него, плавно двигает бедрами — а потом одним жестким толчком в Тэхена входит, и тот хватается за него руками, всем; дыхание цепляется за гланду и отказывается обеспечить воздухом хозяина. Ему нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть к новому углу проникновения — к восхитительному давлению, — а потом Тэхен глотает хриплый стон и признается одними губами: — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что делать. Следующий толчок Чонгука посильнее, он подбрасывает Тэхена выше на кровати. — Да? — брови подлетают вверх. — Да, — Тэхен кивает чуть ли не застенчиво, но очень честно, скользит ладонью по длине его руки. Чонгук ложится на него плашмя, греет весом собственного жара, его живот дразняще трется о тэхенов член. Он распахивает рот на расстоянии секунды ото рта Тэхена. — Скажи мое имя, — командует, резко двигает навстречу бедрами и зарабатывает требуемое «Чонгу–ук» — Тэхен его имя беспомощно выстанывает. Он трахает его еще, сильнее, и Тэхен этим так одержим. Тэхен под ним вконец растрепанный, разъебанный, но Чонгуку бы еще немного взять свое — еще бы немного разрушить это помпеево совершенство, разорить его, дать Тэхену еще немного себя. — Раздвинь ножки… — говорит ему — отнимает от себя ногу, которой Тэхен его обвивает, снова отодвигается, и член выскальзывает из него, перед этим коротко задев задний проход; Тэхен хнычет, вцепляется в него пальцами. — Чонгук… — бормочет, голос потрясающе срывается на последнем слоге — чужое имя так идеально помещается у Тэхена во рту; он приподнимает бедра, судорожно толкается обратно, желая насадиться на Чонгука снова, снова потереться членом о его живот — он в полнейшем отчаянии, но ему плевать. Он хочет Чонгука в себя, мышцы сокращаются и стягивают пустоту от нестерпимого желания вернуть его обратно, внутрьвнутрьвнутрь. Но Чонгук отодвигается, опускается пониже на матрасе. Припадает ртом к ключицам — повторяет очертания, — а потом сползает ниже, коротко дразнит зубами сосок, отчего Тэхен шипит, подвешивает этот звук в пропахшем сексом воздухе. Чонгук все спускается ниже, рот безжалостно исследует всю длину чужого тела, каждую клеточку кожи. Он просовывает руку под его бедро, тянет его вверх, пока Тэхену не приходится согнуть в колене ногу и вдавить ступню в матрас. Чонгук проделывает то же самое еще раз, дергает к себе его бедро, оно сильнее упирается в него. — Подними вот так колени, ладно? — дышит Тэхену на кожу, сопровождает заклинание горячими губами — те целуют впадинку между его ребер. — Ч-что ты делаешь? — в тэхеновом вопросе сквозит легкая тревога из-за того, в каком направлении движутся эти мокрые поцелуи — Чонгук по-прежнему настаивает на том, чтобы он лежал распростертым вот так. — Расслабься и отведи руки назад, — инструктирует, обводя фалангами его запястья — демонстративно вдавливая их обратно в матрас и единожды усиливая хватку, молча предупреждая оставаться на месте. Самозабвенно продолжает — отравляет поцелуями его солнечное сплетение, ребра. Рука Чонгука снова стискивает его бедро, одним уверенным рывком притягивает ближе, и Тэхен от этого чуть ли не складывается пополам. Его слегка подбрасывает на кровати, позвоночник выгибается, и он просто знает, к чему это приведет, поскольку язык Чонгука снова и снова ласкает, метит мокрыми следами, лижет длинную полоску — та пульсирует на животе Тэхена, и Тэхен дрожит всем телом, втягивает живот, но язык Чонгука как припаянный. — Чонгук — он выдыхает, грудь вздымается и опускается. — Ты не обязан… — из последних сил качает головой, откидывается на матрасе. Ему так нравится, он настолько тонет в этом, что отчаянно нуждается хоть в чем-то — в чем угодно, — но не может побороть внутреннюю неуверенность, когда Чонгук опускается все ниже. — Ш-ш-ш, — ему выдыхают в пупок, и это колебание воздуха срывает с кожи дрожь. Чонгук целует его там, покусывает. — Раздвинь для меня ножки, — мягко командует, смыкает пальцы на его лодыжках и разводит шире — так, как считает нужным. Наклоняется еще пониже, упирается ладонью в его бедро, чтобы подвинуть в сторону, и, обожеблядь, целует его между ног. — Чонгук-к! — Тэхен шипит, в его голосе — плаксивый визг, дрожащий, жалобный, как у ребенка; он задирает шею, смотрит на Чонгука в панике, длинные пряди слегка вьются из-за пота. Чонгук смахивает челку, когда чувствует его взгляд, моргает на него между разведенных бедер. — Незачем стесняться… — вибрация от голоса, дыхания Чонгука так заводит. — Ты и здесь красивый. Тэхен откидывает голову, сдавленно стонет. Он — чувствительный, растянутый, умоляющий, он на взводе, и даже от простого ощущения того, как чонгуков рот так близко к нему, его бедра крупно трясутся. — Блять… — он стонет. Блять, ему пиздец. Губы Чонгука везде. Обгладывают кожу, сам Чонгук предплечьями обхватывает бедра Тэхена и притягивает ближе, без каких-либо слов въедается в него ртом, язык легко проскальзывает внутрь — учитывая то, насколько Тэхен растянут и выебан, — и да, Тэхен выебан, и Тэхену пиздец. Он осторожен, но не сомневается. Дерзок в том, как прижимается к нему губами, проникает в него языком. Он ориентируется на то, от чего тэхеновы ляжки вздрагивают как от судороги, от чего его зубы кусают нижнюю губу, от чего глубокий, звучный голос переходит во всхлип. Чонгук крепко держит за бедра, чтобы не ерзал, целует его, ласкает языком. Тэхен — будь у него сейчас достаточно здравого ума, чтобы собрать мысли воедино, — смутился бы из-за того, как выглядит и каков на вкус. Это такое интимное место, но касания Чонгука очень уверенные, он мычит, мурлычет в его тело, и Тэхен не ощущает ничего кроме слепого удовольствия. Он чувствует, как сам пытается тереться о него. Ему могло бы быть неловко, но это безумно приятно. Язык влажно скользит, почти толкается — сильнее, чем он мог себе представить, — и Тэхен сам невольно подается навстречу этому ощущению, сам пытается его усилить, охваченный аномальной, доведенной до предела человеческой похотью — распадается на заряженные атомы под этими прикосновениями, доверяет только лишь чонгуковым касаниям разрушать его вот так, так интимно и плотски. Все органы чувств концентрируются только на ощущениях рта Чонгука, в панике передают нейронные импульсы — от дразнящих губ, от толкающегося в Тэхена языка. Он понимает, что Чонгуком движет любопытство и исследовательский интерес, когда он приникает к нему, лижет внутри языком — никакого заданного ритма, просто проверяя, что он может с Тэхеном сделать, как может целовать, как может использовать свой рот, как глубоко может нажимать, как сильно может теребить, какой реакции может от него добиться. А у Тэхена выгибается спина дугой — хребет вот-вот сломается, — голова откидывается на матрас. По сути — если только он смог бы на секунду отвлечься от ощущений, чтобы эту самую суть осмыслить, — он сейчас так умирает от того, что Чон Чонгук, блядь, выедает его изнутри. У него хорошо получается — насколько Тэхен вообще может судить, учитывая, что это первый раз, когда кто-то проделывает с ним нечто подобное. Он хочет взглянуть на него, увидеть его между своих ног — такого распутного, пытающегося ублажить, — и пару раз бросает взгляд, но Чонгук как будто это чувствует, потому что снова поднимает свои темные глаза, и неизбежно все опять заканчивается тем же самым — голова Тэхена опрокидывается на матрас, а из губ один за другим сыпятся стоны. Тэхен едва может это вынести. Пальцы его ног поджимаются и вдавливаются в простынь, на шее вздуваются вены. Он зарывается пальцами в волосы, тянет, хочет вырвать с корнем. — Чонгук!.. — он зовет, обнимает рукой за шею, хочет подтянуть повыше к себе. — Трахни меня… — умоляет, потому что, если он продолжит в том же духе, Тэхен кончит, а он хочет, чтобы Чонгук был внутри в этот момент. Чонгук вскидывает на него глаза, расфокусированно смотрит снизу-вверх сквозь веки, целует в последний раз — как раз в то место, где Тэхен пульсирует и сокращается, — а потом подползает повыше. Тэхен разводит ноги для него, скользит ступнями ниже по матрасу, а потом его целуют в губы, и он обвивает бедрами чонгукову спину. Чонгук вновь проникает в него, устраивается между его ног — так привычно, тесно, бедра Тэхена не могут не подмахивать вверх. Тэхен сжимается вокруг него, не сдерживает грудной стон. В ту секунду, когда живот Чонгука трется об его, когда твердые мышцы нажимают на его член, он извергается. Губы трясутся — он не может взять воздуха, кислород будто вышибли из тела, — шея выгибается, ноги дрожат, он кончает. Стонет из-за этого — его так сильно возбуждает язык, жадно ласкающий его, что простого толчка Чонгука внутрь хватает, чтобы он достиг края. Он, блядь, кончает, член между ними все дергается, и он едва вообще способен что-то осознать сейчас, потому что полностью теряется в этом давлении, что достигло критической точки — что разрушает его, тащит под толщу плотного воздуха, закладывает уши. Он этого не ожидал. Он знает, что чертовски чувствителен, его даже трогать необязательно. Принимает это — закрывает глаза, откидывает голову на кровать и принимает, даже когда Чонгук с явным намерением входит в него опять. Он кончает жестко — куда сильнее, чем после тех мелких, жалких толчков рукой в своей душевой. Он кончает с Чонгуком внутри себя и осознает это каждой клеточкой тела, каждой сокращающейся мышцей. Он слышит, как Чонгук говорит, но он еще пока не здесь, он где-то там, в других галактиках, за миллиарды световых секунд отсюда, грудь вздымается, как будто кто-то делает ему реанимацию. Боже, как же хорошо — просто ахуеть, насколько. — Блять, Тэ, я… — Неважно… — он прерывает, глотая воздух, мотает головой, прижимается к нему сильнее — потому что дело не в оргазме, он хочет Чонгука, ему его мало. — Отымей меня… И Чонгук повинуется — смотрит на него с мгновение и двигается. Он не может не двигаться. У него стояк такой, что больно, тянет мышцы таза, и хотя он хочет посвятить Тэхену каждую секунду этого, ему нужно его отыметь — особенно, когда сам Тэхен просит его таким по-блядски затраханным голосом. Он отводит бедра и снова толкается, сомневается секунду или две, но Тэхен обвивается вокруг него плющом, расцветает похотью на коже, притягивает к себе, упираясь в спину пятками и принуждая своим телом — цепким, совершенным, будто намертво вросшим в чонгуково. Чонгук трахает его всерьез, как следует, как Тэхен просил. Обхватывает его талию одной рукой, локтем другой упираясь в простыни, и втрахивает Тэхена в матрас. Тэхен цепляется за его плечи, тянет зубами нижнюю губу Чонгука; его тело — ива, гибкая, послушная, гнется под ветром Чонгука, поднимается ему навстречу, хочет стать с ним одним существом. Чонгук берет его идеально, берет жестко, вколачивается своими бедрами в самый раз, ровно так, как надо, делает толчки под другим углом и врывается в него так, что Тэхена потряхивает, он дышит тяжело и часто, жмется лбом к плечу, пока Чонгук все двигается. Тэхен воет ему в ухо. Он столько всего чувствует. У него как будто снова встал — хотя он даже не уверен, становился ли хоть на секунду вялым, — но теперь как будто снова жадно гонится за чем-то. Ощущение того, как Чонгук в него вбивается, сейчас накрывает сильнее, чем он помнит — может, он забыл, или может, сейчас все иначе. Он такой нереально чувствительный — и с каждым толчком внутрь себя он чувствует, как глаза застилают жгучие слезы. Чонгук толкается в него жестче, набирает темп, хотя, казалось бы, куда уж больше, тэхеновы ноги не перестают трястись. Он вскрикивает, в голосе — что-то незнакомое, чему нет названия, но зато очень отчаянное, надломленное. Чонгук замедляется внутри него, когда видит блестящие слезы — пальцы стискивают бок, взгляд скользит по чужому лицу с жадным беспокойством. — Я делаю тебе больно? — едва слышно. Тэхен в отчаянии вдавливает пальцы в его плечи. — Прошу, не останавливайся… — он скулит. — Я могу… Он останавливает свои бедра, чтобы дать Тэхену возможность вдохнуть, но тот сам к нему льнет, вскидывает к нему таз. — Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся… Он чувствительный сейчас — он такой, блядь, чувствительный, но и только. Ему не больно. Ему — почти, на грани, так невыносимо сильно, но он упивается каждой секундой. — Пожалуйста… — снова умоляет, и Чонгук оценивающе косится на него, прикусывает губу, а потом снова начинает двигаться. Он неумолим, он яростен, Тэхен зачитывает вслух мантру почти что вымученных «пожалуйста», и Чонгук целует его, пьет это с его губ. Тэхен подается к нему, возит руками по плечам, спине, стискивает с силой ягодицы и отчаянно вбирает его внутрь себя. — Хочу чувствовать, как ты кончаешь в меня… — стонет между его губ, и Чонгук почти теряет самообладание. Звук, с которым они трахаются — очень грубый, различимый. Шлепки кожи о кожу. Вздохи, стоны, сбитое дыхание, плоть к плоти, бедра Чонгука о его задницу, хлюпанье смазки, когда он в него вбивается. Так звучит первобытность, уязвимость — из-за того, насколько они оба в этом потеряны; в этом есть что-то эротически природное, естественное. Тэхен в таком безумии, и это безнадежно передается и Чонгуку. Он безумен от безумия Тэхена. Он берет его жестко, несдержанно, толчки становятся хаотичными. Чонгук вообще это не контролирует. Он хочет поймать ощущения, хочет поймать Тэхена, чувствует, что это — наивысший кайф, в котором он когда-либо был, ловит такой приход от того, что Тэхен снова с ним. Он думал, что Тэхен никогда больше с ним не будет. — Ты такой, блять… — он задыхается в его рот — не может закончить, не знает, как. Он такой, блять, что? Он, блять, всё. Блядский Тэхен. — Тэхен, — стонет ему, — боже, я… боже, черт… — М-г-м, — Тэхен отвечает так же потерянно, голос ломается. Стонет в ответ его имя, звуки вылетают неразборчивыми. Руки Чонгука мнут его талию — до синяков, до следов от ногтей, — прижимают к матрасу, опустошают, пальцы другой руки сгребают простынь в кулаке. — Я не могу… — Чонгук, — Тэхен вжимается в него, стонет в него, — кончи в меня. Он держит его крепче, трахает жестче, дает ему то, о чем он просит. Он сделает все, о чем Тэхен попросит — продолжает двигаться, пока не изливается в него, вытягивая шею и запрокидывая голову. Тэхен скользит руками по его спине, просовывает другую руку между их телами и ласкает себя, ощущение пульсации внутри него подводит его к краю, он едва может прикасаться к себе, чтобы бедра при этом не конвульсировали; его член дергается, и он кончает еще — ну или кончает снова, он не знает, но чувствует, что вот-вот взорвется, когда Чонгук внутри него замедляется. Ноги Тэхена все подергиваются, тело сотрясается при каждом ощущении, каждом небольшом толчке. Он дышит так тяжко. Он едва может дышать. Ему прекрасно, восхитительно — устало до смерти, но восхитительно. Он переводит дух, из последних сил пытается провести руками по всему Чонгуку, по каждому дюйму кожи, до которого только может дотянуться — по его спине, плечам, волосам. Приподнимает голову, целует приоткрытые, задыхающиеся губы. И с большим трудом добивается от Чонгука ответа, потому что тот все еще нихера не может осознать реальность, но он чувствует, как быстрые поцелуи трогают его губы, пальцы успокаивающе заползают в волосы, и делает все возможное, чтобы ответить на каждый контакт. В первые несколько секунд реагирует слишком поздно, но, когда наконец может дышать, компенсирует это — вдавливает плечи Тэхена обратно в матрас, сминает его рот, стонет в поцелуй. Он залит спермой, но ему все равно — он просто хочет целовать его еще немного. Он боится позволить этому закончиться, боится, что, если Тэхена отпустит, тот передумает — может, им вообще придется остаться вот так навечно, и его, блять, это более чем устраивает. Он целует его, пока сердцебиение успокаивается, пока Тэхен не откидывает голову назад, пытаясь отдышаться. Тогда Чонгук целует его щеку, подбородок, горло — просто мажет по нему губами, не оказывая давления, и ложится сверху, зарывает лицо в изгиб его шеи. Чонгук боится, но пальцы, которыми Тэхен перебирает его волосы, успокаивают, придают всему такую нелогичную непринужденность. Так что он устраивается сверху, обнимает его руками так крепко, как только может, и обмякает внутри. Он отодвигает бедра — слышит, как Тэхен шипит, когда выскальзывает из него. Но Чонгук не отстраняется — чувствует между ними влагу, пот и сперму, но ему плевать. Снова опускает голову, позволяет Тэхену играться с его волосами. — М-м-м, — бормочет в его шею, — пахнешь прямо как Тэхен. Тэхен смеется — тихо, коротко. — Я и есть Тэхен, — он чувствует, как Чонгук трется носом о его кожу, как его губы слегка прижимаются к нему. — Не уверен, что верю тебе, — Чонгук мотает головой, кладет подбородок ему на плечо, чтобы взглянуть не него. У Тэхена слипаются глаза, он промаргивается, чтобы встретиться с ним взглядом. — Почему ты здесь? — Чонгук спрашивает очень тихо, Тэхен едва его слышит, но чувствует вибрацию его горла о кожу, когда тот говорит, и знает, что ему не чудится. Тэхен в ответ качает головой и сглатывает. Подносит пальцы к его лбу, убирает челку с глаз, скользит ими обратно в пряди. — Мне тошно, когда меня здесь нет, — так же тихо признается. — И я начал забывать, почему не должен здесь быть. Это правда. Это чистейшая правда, и он говорит ее вслух, и тот факт, что в ней заложено нечто еще, не делает ее ложью. Он знает, что помимо прочего его подталкивает страх — страх, что, если не дать Чонгуку второй шанс, тот может вернуться к своему прежнему поведению. То, каким он был раньше, всегда давало ему то, чего он хотел. Жестокий, резкий, требовательный, бескомпромиссный — все это всегда помогало ему заполучить желаемое. Это помогло ему заполучить Тэхена, так что это — и его вина, что он дал Чонгуку подкрепление. Но Чонгук теперь мягче, скромнее. Он терпеливее и снисходительнее. Он не только говорит — он также слышит. Тэхен не хочет, чтобы этот Чонгук не получил ничего — чтобы он не имел ничего, в то время как другой имел все. Это почти бескорыстно. Но в то же время — это так до банального эгоистично. Он чувствует себя несчастным, когда рядом нет Чонгука. Он постоянно ощущает, что чего-то ждет — что время повернется вспять и сотрёт все, что произошло, и тогда он снова сможет прикасаться к Чонгуку и не чувствовать вину за то, что хочет этого — или что время двинется вперед до того момента, когда ему больше не будет больно, и тогда он опять-таки сможет прикасаться и не чувствовать вину за то, что этого хочет. Когда Чонгук лежит на нем — теплый и твердый, из плоти и крови, — он чувствует, что ничего не ждет. То, чего он ждал, и так здесь. Чонгук приподнимает подбородок с его груди, чуть смещается на нем. — Тэ… — Для начала, — Тэхен перебивает, пальцы останавливаются в чонгуковых волосах, — не облажайся. Я иду на это только один раз, Чонгук. Если снова сделаешь мне больно как тогда — я уйду. — Не сделаю, — Чонгук яростно качает головой, подтягивается повыше. — Не сделаю, — он чувствует необходимость повторить, шарит взглядом по всему его лицу — сейчас такому спокойному, такому красивому, черты — мягкие, без малейшей напряженности, и Тэхен заслуживает выглядеть таким всегда, а не как тогда, когда Чонгук заставил эти самые черты кривиться от боли. — До сих пор помню твое, блин, лицо… не хочу, чтобы ты когда-то снова так на меня смотрел. Не хочу ранить тебя. Я никогда не хотел, — судорожно отрицает, снова опускает подбородок, добавляет мягче: — Я хочу заботиться о тебе. — Я сам в состоянии о себе позаботиться, — Тэхен в последний раз расчесывает пальцами его волосы, а потом роняет руку на матрас. — Хотя, пожалуй, это слегка не состыкуется с тем фактом, что я здесь. Чонгуку не хватает этих пальцев, но он позволяет им соскользнуть. — Нет, это не так, — снова мотает головой, сжимая руки в кулаки и вдавливая их в матрас — приподнимается на них, чтобы впечататься губами в его губы. — Я докажу тебе, что ты не прав. Чонгук жаждет поцелуя. Тэхен — сонливый, отвечает ему медленно, комфортно. — Ладно, — бормочет в его требовательный рот. Чонгук приподнимается сильнее, чувствует, как по телу скатываются капли пота и вздыхает. — Я тебя помою. Могу я хоть это сделать для тебя? — М-м-м… так и быть, — Тэхен мурлычет, веки тяжело и медленно завешивают зрачки. — Все равно я сейчас вряд ли смогу стоять. Чонгук еще раз целует его в губы, в угол челюсти, в шею, и потом встает. Подбирает с пола телефон и, направляясь в ванную, глядит в экран — проверить время. Снимает блокировку, когда видит имя Юнги — то мелькает над уведомлениями Инстаграма.

Юнги (приват. акк.)

Клуб Кая

Англ боец, платит фунтами. 7к

Чонгук склоняет голову, задумавшись над сообщением — печатает ответ, вытирая грудь туалетной бумагой. как на счет 10? Хотя Чонгук ответил далеко не сразу, сообщение от Юнги приходит моментально.

Юнги (приват. акк.)

Хочет говорить с тобой

Чонгук бросает взгляд на приоткрытую дверь — видит ноги Тэхена, свешивающиеся с кровати, с того места, где стоит. Он все еще не может должным образом осознать, что Тэхен лежит голый в его постели — что хочет вернуть его, что предлагает себя назад. Наверное, Чонгуку придется заново осмыслять это всякий раз, как он будет смотреть на него и понимать, что ему позволено целовать, прикасаться. я занят

Юнги (приват. акк.)

Слишком занят для 10 штук?

да

Юнги (приват. акк.)

Говнюк, приди на полчаса всего, или отмена

Хеншик готов с ним выйти и на 7к

я чемпион

Юнги (прив. акк.)

Англам поебать, они здесь на неделю, хотят сегодня все устроить

Тащи сюда булки

Он оставляет сообщение прочитанным и возвращается в свою комнату — смотрит на Тэхена, растянувшегося на кровати, и ему ни за что на свете не понять, как кто-то, кто занимает столько места, обычно спит на двухъярусной кровати. Его глаза закрыты, дыхание ровное. Он как будто спит. Один час, думает Чонгук, десять тысяч фунтов стерлингов. Десять штук его собственных — его личных — денег, с которыми он может делать все, что пожелает. Он может купить Вуджину блядские очки виртуальной реальности, которыми он так грезит, может купить Тэхену что-то красивое, что ему пойдет. — Эй, красивый мальчик, — мягко зовет, вытирая белесые капли с его груди и живота. Тот в ответ лишь мычит, вытягивается на кровати. — Мне надо с Юнги договориться о следующим бое. Ему как будто удается завладеть тэхеновым вниманием — тот тянет к нему руку и обхватывает бицепс, тянет на себя, и Чонгук едва не спотыкается. — Ну не-ет, — хнычет, все еще не размыкая глаз, и зевает при следующей попытке возразить: — Не уходи. Чонгук зевает тоже, глядя на него, посмеивается и убирает руку. — Тс-с-с, — он шепчет, придвигаясь к нему — ощущает странный порыв поцеловать его в лоб; он сомневается, что вообще когда-то прежде в жизни это делал. — Ты заснул, — бормочет ему в кожу. — Можешь поспать. Я буду максимум через час — я вернусь, ладно? Ты оставайся здесь, — нависает над Тэхеном и ждет, но не получает ответа и слегка толкает его в плечо. — Все нормально? — и Тэхен лишь что-то мычит в ответ, дыхание еще сильней выравнивается, но Чонгук не уйдет без его разрешения и согласия. — Тэ, побудь со мной минутку, не отрубайся, — Чонгук слегка его трясет. — Если хочешь, я скажу «нет» и останусь. Тэхен тихо стонет, вяло разлепляет глаза и смаргивает сон. — Час? Чонгук кивает. — Максимум. Тэхен вздыхает. — Иди. — Ты уверен? — Угу. — Точно-точно? — Вали уже!.. — Тэхен скулит, скидывает с плеча его руку. — Ты меня бесишь… Мне нужно поспать, ты меня измотал. Я никогда не кончал дважды. Губы Чонгука чуть изгибаются на этих словах — он задирает подбородок и глядит на Тэхена сверху-вниз. Он и впрямь хотел бы не быть тем человеком, который этим гордится — но он гордится, а еще хочет заставить его кончить еще много-много раз, наблюдать, как он расклеивается. — Ладно, — кивает, выпрямляясь на коленях, — час. Поспи, — и предупреждает: — Надеюсь, ты понимаешь, что я разбужу тебя, когда вернусь. Тэхен сонно кивает. — Хорошо… — бурчит себе под нос, и его глаза снова закрываются — Чонгук почти что полностью отходит от кровати, когда тот зовет: — Подожди. — Чонгук останавливается на полпути — тут же поворачивается к нему и смотрит вопросительно, когда Тэхен приподнимается на одной руке. — Иди сюда, — он шепчет, тянется к нему свободной рукой, и, когда Чонгук сразу же подчиняется, скользит пальцами по его затылку. Тэхен целует его — теперь куда мягче, просто прижимаясь к его губам губами и вдыхая его с закрытыми глазами, но потом целует по-настоящему, проникает в его рот языком. Чонгук наклоняет к нему голову, целует его глубже. Мокрый звук разносится по всей комнате, пока Тэхен не отстраняется — ведет ладонью вниз по спине Чонгука, к основанию поясницы. — Я могу делать это, когда захочу? — спрашивает, поднимая глаза — широко раскрытые, сияющие. — Когда захочешь, — шепчет Чонгук в ответ, и ему нужна пару минут — просто понаблюдать, как Тэхен укладывается обратно с только-только расплывающейся на лице улыбкой. Его губы плотно сомкнуты, да и глаза опять закрыты, но и они улыбаются тоже — их выдают лучинки в уголках. Тэхен выглядит таким довольным и красивым, а Чонгук достает из шкафа первую попавшуюся футболку, натягивает джинсы и как можно скорее спешит приехать к Каю и Юнги — просто чтобы как можно скорее вернуться.

_____

Его лицо — застывшее, ничего не выражающее, когда он с важным видом входит в офис клуба Кая. Юнги сидит и разговаривает с двумя европейцами, Кай примостился рядом с ними — стоит, вальяжно облокотившись о стол рядом со своим переводчиком. — Чонгук, — он поворачивает голову и скалится, и Юнги оборачивается следом — оглядывает Чонгука со своего места. — Я удивлен видеть тебя здесь, — продолжает, и Чонгук просто ненавидит то, каким пиздецки самодовольным он выглядит. Это вызывает дурное предчувствие, а Чонгук слишком вымотан, чтобы хорошо это скрыть. — Сухо видел, как твой парень шел к тебе каких-то пару часов назад. Брови Юнги взлетают вверх, глаза распахиваются — Чонгук его игнорирует. Инстинктивно принимает стойку — шире расставляет ноги в попытке казаться крупнее, складывает руки на груди. — Мне чуть более чем насрать, что там якобы видел твой брат, — просто говорит, а потом поворачивает голову к людям, что сидят напротив — по их телосложению очевидно, кто боксер, и Чонгук его оценивает, плотно стиснув челюсти. Но Кай просто не дает ему переключиться. — Знаешь… — он хватает со стола какую-то бесполезную штуковину и вертит в пальцах, медленно опускает голову и следит за собственными безмятежными движениями, — …мой брат… такой он гондон мстительный, вечно усложняет мои отношения с деловыми партнерами. Чонгуков взгляд сползает обратно на Кая — страх поднимается в грудине, измельчает кости, их кусочки вот-вот застрянут в легких. — На что, нахуй, ты намекаешь, Кай? Тот вскидывает взгляд — такой бесящий и заносчивый, такой холодный. — Вот недавно, например, пришлось его проучить — в телефоне моем копался. Чонгук склоняет голову набок, издает презрительный смешок. — Мне должно быть не насрать, что твой братец куда не надо нос сует? — Должно быть, — Кай ухмыляется шире, — он ведь пытался раздобыть номерок твоего папаши. Чонгук должен был понять. Он должен был — Кай не стал бы просто так предлагать человека, который столько платит, когда их последнее общение чуть не закончилось насилием. Он должен был догадаться, мать вашу — и просто вернуться в постель к Тэхену, обнять его и оставаться, блядь, на месте. Ну и что, что Тэхен спал? Чонгук мог просто наблюдать за ним во сне. Это понимание обрушивается на Чонгука очень быстро, сокрушительно, сносит города внутри него волной. Чонгуку — с тем, в каких условиях он рос, какую жизнь живет, какие совершает ошибки, — казалось, что он познал весь спектр человеческого страха. Он знает: про страх иногда говорят, что из-за него все внутри холодеет. Это не так. Все леденеет. Широко раскрытые смотрят на скалящуюся змею на каевой шее — и он леденеет сам. Как там еще говорят? Кровь стынет в жилах; по затылку пробегает холодок, облизывает позвонки. На секунду его сердце прекращает биться. А потом кровь приливает — громкая, звенящая, она стучит ему в виски. — Вот срань… — он хлопает себя по лбу ладонью, отрезвляет самого себя. Юнги встает, но Чонгук не видит — ему все равно. — Вот же срань!.. — зарывается пальцами в волосы, дергает. Ноги тянут его за собой. Чья-то рука останавливает его, пальцы стискивают локоть. — Чонгук, ты куда? — Юнги сдвигает брови, изучает выражение его лица, на котором — паника. — Мы же только… — Этот ублюдок позвонил моему отцу, — Чонгук выдавливает. Глаза Кая сверкают. — Но… — Юнги, — Чонгук подходит к нему ближе, сжимает руки в кулаки на собственной груди. Он пытается сказать ему, глаза широко раскрыты и хотят хоть как-то донести. Чонгук пытается сделать так, чтобы он понял. — Мои родители в сраном часе езды отсюда, — выпаливает на одном дыхании, не колеблется, облизывает губы — в рот как будто насыпали песка. — А Тэхен голый и спит в моей постели. Брови Юнги — одна сплошная линия, он чуть отводит голову, выпячивает бестолково подбородок. — Ты правда с ним трахаешься? — Да, — подтверждает. — Нет, — качает головой, жмурится и дышит через нос. — То есть… да, — он приоткрывает веки, — я с ним сплю, но это не… Рука Юнги сжимает его локоть, пытается привлечь его внимание. Он кивает раз, моргает слишком часто, чтобы это было просто так. — Я понял, — отвечает. — Иди, — и отпускает его, и Чонгук так и делает. Чонгук сваливает оттуда нахуй. Он не знает, что будет делать, когда доберется туда. Он не имеет, нахрен, понятия, но его ноги думают за него. Сердце долбит в груди, грохочет, ревет как двигатель его блядской тачки. Он не знает, что будет делать, но он не потеряет Тэхена. Он только что вернул его. Он не потеряет его снова.

_____

Тэхен слышит, как открывается входная дверь, губы тянутся в невольной улыбке. Пока он не слышит две пары шагов, одна из которых — стук каблуков, и тогда его сердце, блять, останавливается.