Сегодня будет солнечно

Белье. Ему нужно нижнее белье. Ковер встречает его колени мягким ворсом, когда он соскальзывает на пол, хватает брошенный кусок ткани. Он крутится, неуклюже натягивает на ноги, подбирает рубашку — рубашку Чонгука. Это первое, что он видит — первый щит, которым можно прикрыться, — так что просовывает руки в рукава. Нет времени на пуговицы. Сердце долбит. Кровать пиздецки современная — под ней и мышь едва уместится, но он все равно опускается на четвереньки, хочет проверить. Сердце долбит. Он слышит, как эти ебаные каблуки стучат по мраморным полам. Шкаф. Шкаф, блядь, слишком забит и слишком опрятен, чтобы он мог спрятаться. Все продумано идеально — укомплектовано вплоть до краев, да еще и разложено хорошо; тот, кто его проектировал, явно нихера не смыслит в богачах. Всегда оставляйте место для неуместного любовника на случай компрометирующей ситуации. Сердце долбит. Дверь слегка приоткрыта, нужно вести себя тихо. Он чувствует, как потеют ладони, ноги втаптывают пот в ковер. Садится задницей на кровать, вертит головой по сторонам и навостряет уши. В голове гудит — кровь прилила к мозгу. Каблуки. Он не знает — может, он разучился соотносить звук с пространством. Но ему кажется, что эти каблуки все ближе. Ему кажется, что они пиздец как близко. Они останавливаются — каблуки останавливаются, и он вскидывает голову. Его сердце останавливается тоже. Ему еще никогда в жизни не было так страшно. Ладони со всей дури стискивают простыни, грудь вздымается и опадает, но дыхание тихое. Глаза, что смотрят на него, поначалу крошечные — но по мере того, как скользят по нему, становятся такими же круглыми, как у него. Ее ладонь лежит на ручке двери — она стоит как статуя в дверном проеме и обводит взглядом его, сидящего на кровати. Его разум вопит, умоляет; бессчетное множество просьб, их безнадежный поток проносится в его мозгу, и, может быть, это читается и в его остекленевшем взгляде — веки вскинуты, зрачки в панике бегают, хотят вылезти из орбит, но все же железно прикованы к застывшей у двери фигуре. Он ее видел — видел много раз издалека. Только вряд ли он когда-то видел ее глаза. Она ни разу не соизволила хотя бы взглянуть в его сторону. Теперь же она смотрит только на него. Оглядывает целиком и полностью — от ступней до голых бедер, взгляд сползает на его живот, на грудь, а потом и на его глаза. Он знает, как это выглядит. Он знает, что это мучительно, до боли очевидно. Он знает, что и она знает тоже. Ее глаза привинчены к нему, а потом она их вдруг отводит — косится на дверь ванной. Раз, потом второй, едва кивает подбородком в ту сторону. Его паника не дает ему с первого раза последовать указаниям, но, когда она кивает во второй — уже настойчивей, — он смаргивает. И, наконец, понимает. Голова дергается в сторону ванной. Дверь чуть приоткрыта. Он может прошмыгнуть без шума, если прижмется к стене. Он оглядывается на нее, кивает — двигается, чтобы подняться на ноги. Но тень, что возникает позади нее, а за ней — и фигура, останавливают его как вкопанного. Он едва с кровати успевает привстать, когда она прикрывает глаза, выдыхает через нос. Тэхен не видит, открывает ли она глаза или держит их зажмуренными, но ей и необязательно быть всему свидетельницей. Потому что взгляд Тэхена перескакивает на новую фигуру, а его сердце — к горлу, и теперь ему еще страшнее. Это — Чон. Мажорвилль собственной персоной — воплощение долбанутости и жестокости на блядских ножках, человеческое обличье социопатии, отчасти взращенной вседозволенностью и привилегиями. Тэхен не понимает, как может так сильно ненавидеть того, с кем никогда не говорил, но, когда смотрит на него, он видит Чонгука — видит в худшие моменты его падения: слышит, как тот разговаривал с ним раньше, видит след от ожога на его руке, деньги, которые он пихнул ему в грудь, слышит, как он трахает его сестру, видит, как он обнимает Кло Ын, пока та лежит в отключке на полу ванной. Ненависть приходит первой — следует своей величественной поступью. Страх приходит вторым, но он силен, чертовски силен. Тэхен медлит, чуть привстав с кровати — обездвиженный, словно кто-то проволокой перетянул суставы. Он чувствует свои конечности, но не уверен, может ли ими пошевелить; мозг не способен послать команду, потому что все, что он может обработать — слепой, холодный, белый страх. Он не знает, как простой человеческий силуэт в дверном проеме может быть настолько ужасающим, вышибать волю из тела, но это так. Он ужасает. Он одним шагом обходит жену, и Тэхен инстинктивно падает обратно на кровать. Сами его шаги жуткие, пугающие. Они медленные, звоном рассыпаются по комнате. Тэхен не готов услышать его голос, но всем насрать. Он вообще не готов встретиться с ним лицом к лицу — ни к чему не готов, и он никогда в жизни так сильно не хотел видеть рядом с собой Чонгука, и все же часть его надеется, что Чонгук никогда не вернется домой. Часть его хочет поставить все на паузу, позвонить Чонгуку и сказать, чтобы держался отсюда, нахрен, подальше. Рука матери Чонгука сильнее перехватывает ручку, стискивает. Теперь Тэхен не сводит глаз с его отца. Он не может отвести взгляд, когда тот приближается — медленно, мучительно, неотвратимо. От его голоса еще хуже. Он звучит протяжно, сдержаннее, чем Тэхен ожидал, учитывая состояние его глаз — они сверкают праведным огнем; их обладатель кривит нос, словно обнаружил оскорбительно огромного таракана, пробирающегося под кровать, а ведь он-то решил, что затоптал его до смерти. Он смотрит на Тэхена так, словно тот испачкал его ботинок, но все равно неугомонно бегает вокруг, разносит заразу. — А ты, черт тебя дери, кто еще такой? — он всасывает воздух между плотно стиснутых зубов, и этот звук растекается по позвонкам Тэхена липким потом, инфицирует каждый его дюйм. У Тэхена отвисает челюсть. Язык такой ватный, тяжелый во рту. Он не уверен, что сможет сейчас говорить. Он пытается, но ему требуется время. — Я… — через несколько секунд выдавливает, заикается. — Твое имя, парень? — мужчина спрашивает, приближаясь, и Тэхен запрокидывает голову, послушно следуя за чужим лицом, пока то становится ближе, выше, больше, еще более устрашающе. — Отвечай живо, — приказывает повелительно. Его голос холоден и горяч одновременно, он промораживает кости и сжигает их до черноты. — Я-я… — сглатывает. Локти трясутся, пытаются удержать его на кровати. — Меня зовут Тэхен… — выдает, наконец — неловким и дрожащим голосом, но хоть что-то выдает. Чон склоняет голову — он теперь так близко, стоит практически между его ног. Он достаточно близко, чтобы протянуть руку и тронуть его, если вдруг решит. — Как Ким Тэхен? — уточняет, и фамилия покрыта той же слизью отвращения, что и раньше — из уст Чонгука. — Д-да… — сглатывает и кивает. Он ненавидит, что так сильно заикается, но, по крайней мере, он вытягивает из себя слова. Сердце бьется от злости и страха. Чон-старший еще ближе придвигается к нему, глаза намертво приклеены к своей дрожащей цели — даже когда тот поджимает ноги и вполоборота крутится на стороне кровати, за которую беспомощно цепляется. — И что ты, Ким Тэхен, который гей, — его брови взлетают на лоб, губы кривятся, — забыл в кровати моего сына? В его голосе — нотка спокойствия, которая кажется Тэхену болезненно зловещей. По свирепости в его глазах, по тому, как сжаты его пальцы, как кончик большого полирует кольцо с фамильным символом, видно, что он какой угодно — только не спокойный. Однако он делает это — дразнит спокойствием, говорит полунамеками, как акула, что кружит вокруг своей жертвы, прежде чем полностью ее сожрать. — Я… — Тэхен сминает пальцами постельное белье — просто ему нужно хоть за что-то ухватиться. Он хочет уцепиться за какую-то надежду, но в данный момент он не видит просвета. Он сглатывает. — Он… — силится сказать, — я… я пытался… — снова сглатывает. — Он не знает, что я здесь, — мотает головой, округляет глаза в попытке придать словам убедительность. — Я пытался… заставить его переспать со мной, — он лжет, снова мотает головой — мотает ей без остановки прямо как блядский китайский болванчик. — Он не знает, что я здесь, клянусь… Его отец опускает голову, прищелкивает языком. — Он не знает? Тэхен мотает головой, все сильнее вовлекаясь в свою историю по мере того, как она разворачивается в его голове — ложь за ложью вылетает изо рта, соскакивает с языка в неумелой попытке защитить. — Нет! — клянется. В эту минуту он почти уверен, что его ударят за его признание — ну, за ложь, — что попытался соблазнить чужого драгоценного сыночка, но ему плевать. — Он… он даже имя мое вряд ли помнит, но я за ним наблюдал… Когда отец Чонгука громогласно прерывает, в его голосе впервые слышен гнев — да и в каждой его черте, во всем его присутствии, — и это абсолютно удушает. У Тэхена на горле будто смыкаются чьи-то руки. — Тогда почему в комнате разит спермой, Ким Тэхен?! Он еще ниже жмет локти к кровати, весь пытается скукожиться, как и его голос; терпит неудачу. Его речь ломается: — Я не знаю… Он чувствует, как глаза щиплет, их застилает горькая влага из-за этого сплошного страха. Он щурит их и качает головой, голос глохнет в конце. Чон-старший сгибает шею, нависает над ним плотной тенью — голос гремит, но так медленно, каждое слово произносится четко, высекает в мозгу Тэхена полный смысл сказанного, несомненно надвигающиеся последствия: — Ты трахался с моим сыном? Его ответ — мгновенный и отрывистый, на автомате: — Нет-нет-нет! — он все отрицает, твердит как мантру — молится невидимым богам и на каждом слове трясет головой. Глаза матери Чонгука все еще закрыты. Ему отчаянно хочется закрыть и свои — может, это просто сон. Может, ему снится кошмар. Может, если закрыть глаза и снова открыть, все это исчезнет. Только вот он даже взгляд отвести не в силах. — Ты мне лжешь? — он все ближе. — В моем доме? — так близко — оскорбленно тычет пальцем себе в грудь, зрачки обгладывает ярость. Тэхен больше не отвечает — челюсть трясется, он лишь мотает головой как умалишенный. Отец Чонгука не может быть еще ближе. — Какое-то время назад я сказал Джею, что ему следует научить тебя приличиям — может, это мне следует научить вас обоих… Тэхен ожидает этого, но его все равно застают врасплох. Кольцо вдруг вторгается в его поле зрения, украшает крупные, согнутые костяшки пальцев — оно все ближе, и потом настолько, что Тэхен его не видит, все как в блюре плывет. А затем — боль. У Чонгука на пальце такое же кольцо. Все время, каждую минуту, постоянно. Тэхен часто его чувствует. Он чувствует холод серебра, когда Чонгук его касается, когда его пальцы внутри — задевают ободок его отверстия. Тэхен никогда особо не думает об этом кольце — есть и есть. Выглядит секси, Чонгуку идут украшения. Контраст с прохладой этого кольца будоражит его нутро. Он никогда не чувствовал его вот так — своим лицом, когда оно врезается в хрящ носа и щеку. Кольцо — тяжелое, холодное, но он игнорирует холод металла из-за силы удара, а это — удар. Тэхена бьют. Тэхена никогда раньше по-настоящему не били. Жестокость больше ощущается в замахе, чем в физической боли — по крайней мере, поначалу. Это больно — правда больно, однозначно. Голова Тэхена запрокидывается, дергается в сторону — он видит, как ровно четыре маленькие капли крови падают на идеальный египетский хлопок простыней. Потрясенно пялится на багровое пятно, ошалелые глаза оглядывают простынь. Он не поворачивает голову к отцу Чонгука. Он может лишь смотреть на факт того, что происходит — на запачканную простынь. Он знает, что отец Чонгука жесток, что он — абьюзер. Тэхен в курсе. Но слышать и чувствовать — совершенно разные вещи, и, хотя он это знал, он не вполне осознавал. Он понятия не имеет, как с этим справиться. Все сопровождается обильной дозой унижения — когда тебя вот так бьют, а ты не можешь ответить тем же. Он ничего не может сделать — по крайней мере, в его собственном воображении не может; он не станет ухудшать ситуацию ни для себя, ни для Чонгука, пытаясь отбиться. Он решает для себя, что примет это. Он должен принять. Это лишь физическое воздействие — просто немного боли, и все. Пальцы, отмеченные этим красивым, жестоким кольцом, крепко хватают Тэхена за ворот рубашки, небрежно накинутой ему на плечи. Они грубо впиваются в его шею, еще грубее дергают за ткань — он тянет Тэхена к себе, приподнимает над матрасом, а Тэхен с той же силой хватается за окровавленные простыни. Лишь четыре крошечные капли. Четыре крошечные капли, но в его мозгу это ощущается как океан указаний на то, что это за человек. У Тэхена нет выбора, кроме как на него взглянуть. Рывок очень властный, голова Тэхена резко поворачивается к нему — ошалелость еще питает его глаза влагой, тянет в стороны зрачки, когда они останавливаются на чужом лице. Отец Чонгука — привлекательный мужчина; привлекательный мужчина, ставший совершенно и безнадежно уродливым из-за жестокости, написанной на его чертах. — Рубашку его нацепил, я смотрю, — глаза сужаются, превращаются в змеиные щелочки, он склоняет вниз голову. Большой палец проводит по ткани воротника тем же движением, которым его язык обводит губы. — Поди наслаждаешься, блядь, тем, какая она дорогая на ощупь, — пальцы свободной руки сжимаются в кулак, закладывают обещание. — Позже скажешь, стоило ли оно того… Тэхен инстинктивно отворачивает голову, жмурится и крепко стискивает зубы — всем телом напрягается и ждет. Но за этим ничего не следует — кроме голоса. Он такой знакомый. Самый знакомый голос на свете, от него лицо Тэхена расслабляется, губы размыкаются, и глаза вновь распахиваются, широко косясь на эти четыре капли на белоснежных простынях. Его сердце останавливается — отбежало марафон, но проиграло, — затем снова ускоряется и спринтует. Тэхен хочет, чтобы он был здесь, но еще хочет, чтобы его здесь не было. Он думал, что его уже ничем не напугать, но сейчас ему в разы страшней, чем раньше. Тэхен не знает, как он на это отреагирует. Все, что он делал с Тэхеном, он делал для того, чтобы его отец никогда о Тэхене не узнал. Когда Чонгук напуган, он принимает решения, которые причиняют боль Тэхену. Он не знает, чего ждет от него, но возможная перспектива вызывает страх, который совершенно отличается от страха перед кулаком. Поначалу он не вполне осознает слова, которые Чонгук произносит. Но они звучат натянуто — они испуганные, цедятся сквозь стиснутые зубы, но помимо всего, они требовательные, чонгуковы зубы скрежещут, перемалывают гнев. — Отпусти его, — его слова. Он стоит в дверях, не дыша, сердце бешено колотится — тоже бежит марафон, делит с тэхеновым первенство. Руки матери вцепляются в его, держат на месте — одна рука вытянута поперек туловища, чтобы помешать ему сделать то, к чему его толкают ноги. Она красноречиво впивается в него пальцами, ногтями, но его внимание приковано к отцу. Его глаза сощурены, все лицо поддается ярости, которой он потрошит отца. Он не знал, чего ждал от себя, когда шел сюда, но в ту секунду, когда его взгляд останавливается на Тэхене, каждый внутренний инстинкт кричит сделать все, что в его силах, лишь бы вытащить его, нахрен, отсюда. Его папаша выпрямляется — пальцы все еще не отпускают воротник под тэхеновым горлом, но тело повернуто к сыну. — Посмотрите, кто пришел, — он рычит, уголки рта безжалостно тянутся к низу. — Это же мой сынок-педик! — в этом восклицании слышится ирония, он окидывает взглядом сына. Его сына, который теперь — педик. Чонгук слышал это слово много раз. Он и сам много раз его использовал, разбрасывался им направо и налево. И он думает, что ему не дана привилегия чувствовать себя задетым — он всегда жил среди людей, для которых слова ничего не значат, для которых мало что значат поступки. Для которых секс не значит ничего, а любовь значит и того меньше. Но в этот раз… в этот раз это слово его оглушает. Оглушает не потому, что обижает его, не потому, что что-то для него значит. Оно оглушает его, потому что в эту самую минуту он осознает, что оно — это слово — всё, до чего он теперь сократится в голове отца. Оно всегда будет сопровождать его имя, будет гореть блядской печатью на его лбу всякий раз, когда его отец будет на него смотреть — как вечное клеймо, неизменный эпитет. Два слога, которые так долго в его жизни не несли в себе никакого смысла — два ебучих слога, — с этого момента, несомненно, станут тем, кем он в первую очередь будет в глазах своего отца. Все эти годы он много что значил для своего отца. Бестолковый — он был бестолковым. Слабаком. Паршивым ублюдком — так отец назвал его, когда Чонгук его укусил. Обнаглевшим сукиным сыном. За всем этим следовали и другие имена. Он также был хорошим мальчиком, классным бойцом с поставленным ударом, сыном своего семейства, важной персоной, чемпионом по легкой атлетике в средней школе, стипендиантом. Он сумел быть для отца всеми этими людьми одновременно, причем одному удавалось превзойти другого. Он сомневается, что что-то когда-либо перекроет это клеймо. Ему плевать — и в то же время нет. Ему больно и радостно одновременно. Ему больно от того, что этого клейма достаточно, и ему радостно, что его достаточно, потому что так ненавидеть отца куда легче. Ему больно от того, что ненавидеть его так легко. Это — вечная круговерть диссонанса, от этого у него раскалывается башка, становится трудней дышать. Но у него почти нет времени думать. То, насколько его отец сейчас близко к Тэхену, стирает все мысли. Чонгуку нужно вытащить его отсюда. Его пальцы сжимаются в крепкие, пульсирующие кулаки. Ноги умоляют двинуться. — Отпусти его, нахрен! — он рычит в ответ, пытаясь сделать шаг вперед, но руки матери ему не позволяют. — Чонгук… — она шепчет ему в плечо, прижимается к нему губами в попытке успокоить, губы раз касаются его футболки. — Не устраивай сцен… — тихо просит. Он не проявляет никакого уважения к конфиденциальности этого шепота — снова пытается броситься вперед, клацает челюстью, раздирает свирепым взглядом отца — потом глаза мечутся к Тэхену, отчаянно хотят спросить, все ли с ним в порядке, но его голова отвернута. Он не оборачивается. — Да я, блядь, сейчас не просто сцену устрою, если он не уберет от него, нахуй, руки! — Чонгук клянется — и он это сделает, знает, что сделает. Он не позволит своему отцу к Тэхену прикасаться. Это все он — Чонгук — виноват. Это он виноват, что Тэхен был здесь один. Это он виноват, что Тэхен вообще был здесь. Это он виноват, что попросил его остаться, пока такие люди, как его отец, так угрожающе близко. Это он виноват, что такой эгоистичный — что хочет его, хотя не должен. Но он собирается стать еще немножечко эгоистичнее. Он собирается сделать ровно то, что всегда, блять, хотел. — И с чего вдруг? — его отец вскидывает голову. Жмет плечами с вызовом — таким ленивым, безмятежным, что Чонгук чувствует, как каждая жилка раздувается от жара крови, в ней клокочет ярость. — Если не отпустишь… — Чонгук предупреждает, пальцы ноют от желания сбить эту напускную беззаботность с лица этого человека. Он знает, что его отец при всей своей невозмутимости сейчас кипит от гнева. Он знает своего отца — а его отец знает его, и это очень быстро превращается в игру. — …то на личном опыте узнаешь, как я зарабатываю собственные деньги! Его отец презрительно хмыкает — вызов в нем растет по мере того, как гнев достигает пика и грозит потерей контроля. — Ты не посмеешь ударить меня, — он качает головой и отворачивается; разъяренные, горящие глаза возвращаются к Тэхену, и Чонгук тоже вот-вот потеряет контроль, потому что у него попросту нет права даже смотреть на него. — Ты никогда не даешь сдачи, и уж точно не полезешь на рожон из-за какой-то блядской шлюхи. Ноги двигаются на инстинкте, челюсть подергивается, его мать с таким отчаянием в него вцепляется. — Как ты его назвал? — грудное рычание. Обзывательство. Типичное оскорбление от его папаши. Он получает удовольствие от унижений, выплескивая так свой гнев. Увы, Чонгук бесповоротно к этому привык. Он больше не реагирует на гнилой язык своего отца, когда речь идет о нем самом — но факт в том, что здесь Тэхен, и он слышит это, а Чонгук не хочет, чтобы он это слышал. — Чонгук!.. — мать прижимается к нему. — Я прошу тебя! — Вот закончу с ним и с тобой разберусь, — Чонгуку видно, как отцовский затылок склоняется над Тэхеном. — А сейчас… Именно тогда Тэхен наконец-то поворачивает голову — именно тогда он смотрит на него, и Чонгук с быстротой своего колотящегося сердца отрывает взгляд от своего отца и переводит на Тэхена. Тот ловит его глаза, и тогда Чонгук видит. Видит струйку крови у него из носа. Весь жар вдруг улетучивается из него. Внутренности холодеют, внутри — морозильная камера. Лицо вытягивается, кровь стынет. — Ты ударил его? Он слышит, как об этом спрашивает. Слышит свой голос — такой же холодный и безжизненный, как его кровь. Переводит взгляд с Тэхена на отца. Есть что-то отстраненное в прохладности его вопроса — и столь же отстраненное во взгляде. Все обрывается. Что-то обрывается внутри него — и что-то обрывается между ними, между ним и его отцом. Кольцо кажется тяжелее на пальце — давит на него, тянет к земле и под нее. У Тэхена кровь. Тэхен говорит. Чонгук слышит его голос впервые с тех пор, как сюда попал. Это успокаивает на секунду, снова запускает его сердце — а через другую оно бьется бешено и быстро, невпопад: он видит, как по чужим губам стекает струйка, когда Тэхен их размыкает, чтобы с ним поговорить: — Чонгук, все в порядке… Его веки вздрагивают, зрачки сползают к яркому пятну тэхенового рта. Тэхен его вытирает тыльной стороной ладони, и Чонгук завороженно наблюдает, пока взгляд не устремляется обратно на отца. И потом ему не холодно. Ему горячо — ему, блять, горячо как в преисподней, словно под ним плавится, кипит котел, или, может, этот котел у Чонгука внутри. Он скрипит зубами, смотрит на отца сквозь пелену, сквозь кроваво-красный сгусток — тот застилает обзор, бьет ему прямо в голову, покрывает тэхеновы губы (губы, созданные для разговоров и поцелуев, а не для того, чтобы кровоточить), и тогда: — Ты, блядь, ударил его?! — Чонгук, не надо… — его мать умоляет, но он вырывается из ее объятий. Поначалу толкает его — убирает его пальцы от Тэхена прочь, — и не понимает, что происходит дальше, но его отец вдруг на полу, а сам он — на нем; колени уперты в его грудную клетку, удерживают внизу. Чонгук никогда не бьет в ответ. Он никогда не бьет своего отца. Когда его отец смотрит на него вот так — точно так же, как сейчас, — он всегда забывает, что он уже не маленький мальчик, которому приходилось, блять, кусать его, чтобы оттащить от своей сестры. Он мысленно возвращается к тому маленькому мальчику. Он напуган, страх способен обездвижить — кажется, вот-вот парализует косточки, — и, когда отец смотрит на него подобным образом, так оно и происходит. Чонгук всегда хотел, чтобы отец простил его. Думал, если разрешит ему отыгрываться на себе, вымещать свою злобу, он простит. Не было никакого смысла бить в ответ — у него никогда не хватало смелости бить в ответ. Теперь он не хочет прощения, потому что он ни в чем не виноват — не перед ним. Перед Тэхеном — да, он так виноват. И он отчаянно не хочет добавлять в этот список еще один повод. Сейчас же он не виноват ни в чем, ему не за что просить у отца прощения, он не сделал ничего плохого. Тэхен — не что-то плохое. Он видит пелену — красное бурлящее нечто. Кровь пульсирует в ушах, он совсем слетает с катушек. Такой жажды насилия он никогда еще не испытывал. Она так отличается от того, что он чувствует на ринге. В нем колотится чистая агрессия. Он бьет его раз — и ловит от этого кайф. Бьет его второй — и не может, блядь, остановиться. Врезается костяшками в его лицо — насрать на технику, на все, лишь ярость. Раньше он думал, что нет никакого смысла бить в ответ, но сейчас он думает, что смысла нет ни в чем другом. Этому его научил сам отец — потому что это то, что отец понимает: язык силы. Если Чонгук что-то скажет, он это не услышит. Если Чонгук сломает ему челюсть, ему, нахрен, придется это прочувствовать. — Это из-за него? Вопрос доходит до Чонгука, когда он вновь заносит свой кулак, замахивается. Наверное, в этот же самый момент до него доходит и то, что он бьет костяшками отца. Кисть простреливает боль — слепая ярость делает его удар небрежным, кожа горит. Он опускает глаза на него — на своего отца. И за этим следует секунда, когда его кулак не опускается — он видит кровь, что заливает чужое лицо, она хлещет из ноздрей и забивает дыхание. А через мгновение в лицо отца опять — уже сильнее — прилетает кулак. — Нет, это тебе за то, что ты — вшивый кусок дерьма! — он скрипит зубами, слова сыпятся из его рта с той же злой силой, что и удары — из-под его кулаков. — Это за каждый раз, когда ты бил мою сестру! — он кричит. Кричит, и это раздирает его горло, рвется прямо из его легких — или, может, из сердца, может, прямо сейчас он и говорит, и дышит своим самым важным органом. Он кричит, его голос грохочет, и от этого Тэхен вздрагивает, но Чонгук не замечает, потому что его глаза накрепко припаяны к лицу под ним. Он хочет видеть, как ему больно. — Мою сестру! — снова отводит кулак. — Это за каждый раз, когда ты бил мою мать! — удар, — за каждый раз, когда ты бил свою дочь, — удар, — и свою жену! — удар. — А это — за Тэхена! — снова блядский удар. — И потому что ты никогда больше не тронешь тех, кого я люблю! Звуки его кулаков, колошматящих лицо отца, звучат более глухо, чем он ожидал. Больше похоже на звуки кожи, чем чего-то еще — звуки плоти. Звучит почти естественно. Становится так легко после того, как он теряет чувствительность в собственной руке — становится самой легкой вещью в мире, а он-то думал, что это будет так сложно; но он, даже опьяненный властью и агрессией, понимает, что это — самая примитивная, древняя его часть: часть, которой управляет ярость, а не разум, часть, ведомая желанием, взращенным в нем этим самым человеком, которого он должен наказать. — Чонгук… — он слышит Тэхена, чувствует, как его рука касается его предплечья, тянет его за собой. — Чонгук, остановись, — его губы близко к его уху, что-то бормочут в него, будто бы они наедине; дыхание обдает прохладой мочку, шею, и Чонгук промаргивается. Поворачивается к нему. Тэхен на ногах — в джинсах, но те на нем расстегнуты и натянуты кое-как. Как по-животному примитивен порыв ударить собственного отца, так же быстро — возникшее желание Тэхену ответить, поэтому, когда Тэхен тянет, Чонгук слегка приподнимается; когда Тэхен шепчет ему, продолжая тащить за собой, он отшатывается назад, отшатывается всем телом. — Ты пожалеешь, если причинишь еще больше вреда… — Нихера я не пожалею! — огрызается и резко поворачивает голову к отцу — свирепо смотрит на него сверкающими, звериными глазами, неуклюже двигаясь, ревет: — Я, блять, кайфану от каждой секунды! Пальцы Тэхена вытирают что-то с его подбородка и губ. Теперь они снова красные — сила удара была такой, что брызги крови отца попали на Чонгука. Сердце самого Тэхена колотится не переставая, преодолевает мили. Он не вполне думает — в основном действует. Он сомневается, что в полной мере осознает это, но он не хочет крови на лице Чонгука или на его костяшках, и уж точно не хочет крови его отца. Он все еще не может поверить, что Чонгук его ударил. На секунду, пока он еще был наедине с чонгуковыми родителями, он почти боялся, что возвращение Чонгука закончится тем, что он ударит его самого — лишь бы доказать отцу свою лояльность. Но происходит совсем не это — совсем. Никогда больше не тронешь тех, кого я люблю — звенит в голове громко и ясно, так же яростно, как когда Чонгук плюнул это в лицо своему отцу, и Тэхен знает, что Чонгук имеет в виду Кло Ын, свою мать и даже себя самого — он знает, — но от этого его сердце бьется быстрее, пульс грозит пробить реберный заслон. Тэхен просто по напряжению чонгуковой глотки, когда из нее рвется голос — ломая, раздирая душу, — может сказать, как долго он это сдерживал, заглушал и позволял ядом проявляться в Чон Чонгуке — ранящем и раненом, привилегированном засранце. Тэхен собственными пальцами стирает с лица Чонгука отцовскую кровь — суетится, пачкается сам, но ему все равно. Мать Чонгука достает из кармана носовой платок с фамильным гербом, грациозно взмахивает им между пальцев и подходит вытереть кровь с его лица — присаживается рядом с ним на корточки. Она дважды проводит по нему платком, прежде чем тот приподнимается на локтях и ее отталкивает; она встает, складывает платок и ждет. — Я, нахрен, твой отец, парень! — рычит с пола. Чонгук упирает в него взгляд в последний раз и цедит — хрипло, даже не пытаясь побороть свой гнев: — Да я лучше его буду звать папочкой! Потом он поворачивается к Тэхену, всецело игнорируя реакцию отца на свои последние слова, на его свирепый взгляд и попытки встать с пола без помощи жены. — Прости, что оставил тебя… — шепчет, голос становится тише — не потому, что он не хочет, чтобы слышали его родители, а потому что это — личное, предназначенное только для Тэхена и для него самого. Он сглатывает грубость тона и бормочет что-то мягкое, неприкрытое и честное. Глаза обшаривают все тэхеново лицо — ищут любой признак боли на нем, любой синяк и вообще что угодно; руки вскидываются и гладят его щеки — Тэхен пытается опустить лицо ниже, спрятать в этих ладонях свой подбородок. — Я сам сказал тебе идти… — шепчет в ответ — лицо так близко к его лицу, слова сочатся из губ в губы. Чонгук вряд ли когда-то был настолько близок с ним перед кем-то еще. Глаза Тэхена безнадежно пытаются переместиться на его отца — молча предупредить, — но Чонгук неизменно удерживает его внимание на себе. — Вообще не стоило тебя спрашивать, — он мотает головой, придвигается ближе, глаза скользят по носу и губам. — У тебя кровь… — с сожалением и беспокойством в голосе — по изгибу тэхенова рта стекает очередная струйка. Чонгук смещает пальцы — стирает ими капли крови с кожи, но еще ведет подушечками по скулам, по глазам, и лишь тогда Тэхен понимает, что по щекам катятся слезы, которые тоже хорошо бы вытереть. Он мотает головой, прикусывает нижнюю губу; дикие, округлые глаза мечутся по лицу напротив, слизывают каждую эмоцию — а их, этих эмоций, много, они оживляют черты Чонгука, таятся в каждой складке, и Тэхен едва может определить его выражение по тому, как оно сейчас искажается, складывается в одно сплошное бесшовное чувство, и его так много на одном-единственном лице одного-единственного человека. — Ничего, ерунда… — Тэхен шепотом уверяет, прижимается к его ладоням — огрубевшая кожа так знакома гладкости его собственной. У Чонгука трясутся руки, он моргает, надежней обхватывает его лицо. — Прости, что он тронул тебя, — в нем еще кипят слова, кипит сожаление, и нижняя губа Тэхена отвисает и дрожит от дрожи в голосе Чонгука. — Прости, что он сделал тебе больно. Тэхен роняет руки, зарывается пальцами в края чонгуковой рубашки и сминает, стискивает со всей силы — хочет унять дрожь собственного тела, вцепившись во что-то. — Это ты сделал мне больно, — эти слова вырываются, душат его, губы трясутся — потому что ему совершенно неважно, что отец Чонгука его ударил. — Ты мне сделал больнее. Лицо Чонгука — еще ближе, совсем близко, шепот голоса тут и там касается разгоряченной кожи тэхенова лица, рассыпает бусины прикосновения. — Я знаю… — Чонгук вздыхает. Он больше не вытирает его кровь и слезы — лишь бережно держит его лицо в своих ладонях, кончиком большого пальца гладит по щеке и ниже к подбородку — наблюдает за тем, как выражение лица Тэхена резко меняется, как ломается мягкость на этом признании, и в груди Чонгука делается тяжело. — Я знаю, красивый мальчик, — говорит ему, придвигается еще. Он хочет унять дрожь его губ — хочет повернуть время вспять; он никогда не хотел так много всего, что никак от него не зависит, что полностью за пределами его личных возможностей, и, когда он держит лицо Тэхена, его вдруг накрывает такая ошеломляющая беспомощность, что не вдохнуть. Он отчаянно пытается что-то выразить, но он не знает, что — он понятия не имеет, — поэтому просто пытается снова: — Мне жаль. — Ему жаль, но это не то — совсем не то; когда он смотрит на лицо Тэхена, он явно чувствует не только сожаление. Это — нечто намного большее. — Я никогда больше так не поступлю, — обещает, встряхивает головой. В нем намного больше — пиздецки больше. Его грудь вздымается, как будто сверху кто-то давит штангой, сердце бешено колотится, внутри формируется и неминуемо бурлит что-то, накатывает волнами. Он не осознает, что это то самое, пока оно не вырывается из него само — порывистое и неукротимое, как и все, что он говорит этой ночью, но полностью правдивое — как и все, что он этой ночью говорит. — Я люблю тебя. Чонгук слышит жесткий смешок, но пропускает мимо ушей, зрачки лихорадочно кружат по Тэхену. Глаза Тэхена округляются, моргают. Губы перестают дрожать — хотят разомкнуться, челюсть отвисает. Его рот издает звуки в беззвучной попытке что-то сказать, но первые пару раз ему не удается овладеть голосом, он с трудом сейчас может сформулировать хоть какую-то мысль, и Чонгуку приходится гадать, кто шокирован больше — он сам или Тэхен. Пытливо смотрит на Чонгука и на выдохе: — Что? Чонгук и сам в шоке от того, что говорит, но, чем сильнее в ушах звенит мерзкий смешок отца и чем больше он смотрит Тэхену в глаза, тем больше до него доходит, что это не просто слова. Понимание этого просится с губ, и он единожды моргает, чуть отодвигает голову — так, чтоб видеть его лучше, яснее. — Я люблю тебя, — повторяет, на лице возникает некоторое замешательство, когда он это говорит — потому что он в это верит. Одна рука ложится Тэхену на талию, тянет к себе, пальцы второй вплетаются в его волосы и так сильно стискивают. Он едва осознает, что говорит это вслух, когда повторяет еще раз, четче и тверже. — Я влюблен в тебя. Лицо Тэхена искажается еще сильнее, на лбу теперь складки. — Чонгук… — он шепчет, трясет головой, — заткнись, твой отец… — пытается метнуть взгляд ему за плечо, но Чонгук не позволяет — вцепляется в его волосы. Он хочет, чтобы Тэхен ему поверил. Он ненавидит, что делает это сейчас, но у него нет какого-то плана, он до этих пор не понимал ничего. Теперь все вскрылось, и важно, чтобы Тэхен это знал — чтобы он знал, потому что Чонгуку нравятся его бабки, тачки, шмотки, но Тэхена он любит. — Ты все потеряешь, — Тэхен шепчет глухо, интимно, пальцами сильнее загребает ткань чонгуковой рубашки, ладони почти ноют от усилия. Чонгук мотает головой одновременно с ним. — Мне плевать, — он клянется, и в этот самый момент это — правда. Он слишко ослеплен Тэхеном, чтобы обдумать последствия. Он хочет поцеловать его, но не знает, позволит ли ему Тэхен. — Я тебя не потеряю, — говорит им обоим — себе и Тэхену, говорит своей матери и своему отцу, говорит всем. — Я только что тебя вернул, — сильнее обвивает его талию — просто держит рядом, впитывает его тепло. — Я не потеряю тебя снова. Следующий смешок проигнорировать не выходит — он громкий, омерзительный, лезет изо рта его отца, который теперь стоит на ногах, пошатываясь; кровь размазана, но с лица почти стерта. — Ты глянь на этих голубков! — издевается, на секунду поворачивает взгляд к жене — получает легкий кивок. — Как, нахрен, романтично! Чонгук отстраняется от Тэхена с единственной целью — встать перед ним, выставив вперед плечо — защищая, — но все равно тянет руку себе за спину, стукает костяшками по тэхенову локтю и опускает ладонь, скользит по всей длине предплечья, наконец, находит его пальцы — сплетает со своими, плотно соприкасает их ладони. — Заткни пасть! — рычит своему отцу; в глазах — испепеляющий блеск, так не похожий на мягкость, с которой они глядели на Тэхена. Заткни пасть, командует, потому что он пиздецки устал слышать этот голос — не только вслух, но и в своих мыслях. Он застрял в его блядской подкорке, но Чонгук его вырвет оттуда — вырвет все слова, которые этот голос пытался ему внушить. Его отец тыльной стороной ладони вытирает полоску крови, что непрерывно течет из лопнувших капилляров в носу. — Любишь его, значит? — так язвительно, будто это — смешно, уморительно. Будто это оскорбительно. Чонгук хочет броситься на него опять, ноги несут, но Тэхен его тянет назад. — Да! — сцепляет зубы. — Я люблю его! — снова срывается на крик, и Тэхен стискивает его пальцы, пока тот не понижает тон, не говорит спокойней: — Пошел ты… — и потом — твердо и четко: — Его я люблю. Его отец надменно вскидывает голову, глаза сверкают — привычно и по-чоновски, у Тэхена от этого выражения по спине бегут давно забытые холодные мурашки. — И что теперь, Гуки? — голос дрожит от гнева, каждый слог зловеще звенит, пробивает дорогие стены. Чонгук видит, как его отец пытается скорее быть суровым, чем разъяренным, но знает: сама его кожа саднит от желания сорваться — чиркни спичкой, и все заполыхает. — Что теперь будешь делать? — настаивает, скалит зубы — обычно белоснежные, отполированные, но сейчас испачканные водянистой кровью, смешанной со слюной. — Переедешь в Соединенные штаты Геймерики и выйдешь за него замуж? — он смеется над ним, потешается. — Детишек ты будешь рожать — или он? Или будете трахать друг друга по очереди? Свободная рука Чонгука сжимается в кулак, пальцы сходятся вместе, пульсируют гневом. У него сейчас нет ответа на это «и что теперь» — по правде, у ничего нет ничего, но это ничего лучше всего на свете. — Да я даже детей заводить не хочу, если придется дать им твою фамилию! — ярость капает с его зубов, плотной кислотой разъедает воздух. Наверное, его напряжение разливается по телу вместе с кровью — ощущается, вибрирует на коже, проникает в Тэхена. Наверное, потому что тот придвигается к Чонгуку ближе, касается грудью спины, бормочет на ухо: — Чонгук… Он ненадолго поворачивается к нему, мажет по щеке губами, шепчет неразборчивое: — Просто держи меня за руку, — мягко просит, показательно сжимает его пальцы. Голос его отца прерывает их, возвращает обратно в суровую реальность: — Не хочешь знать мою фамилию? — его брови вскидываются вверх, губы сильнее кривятся. — Ты же знаешь, что он, этот твой Ким — шлюшка, он подставляет задницу за деньги. И не смотри на меня так, — он выпячивает подбородок, почти оскорбляется сменой эмоций в лихорадочном взгляде Чонгука. — Ну по тому, как он сидит, могу сказать, что это ты его трахнул, причем жестко, надо отдать тебе должное, — у него хватает наглости взглянуть на Тэхена, тот опускает голову, косится в пол, и Чонгук еще сильнее закрывает его своим телом. Он хочет полностью спрятать его от посторонних глаз, но не может — слишком мал для этого размерами. — Но неужели ты правда думаешь, что он в твоей постели из-за тебя? — его отец измывается всем своим телом, грудью, плечами, и вызов в этом вопросе протыкает Чонгука насквозь, насаживает как цыпленка на вертел. Он сглатывает, вслушиваясь — надеется, что собственная глотка не выдаст этого факта. — Он в ней из-за меня, — отец все продолжает набрасывать, тычет окольцованным пальцем себе в грудь, настаивает: — Из-за моей фамилии, моих денег! Эта сучка не притронулась бы к тебе, если бы не мой банковский счет! — Чонгук чувствует, как Тэхен носом тычется в его лопатку, жмется к ней губами — уверяет, — но его отец безжалостен. Он никогда не замолкнет. — Скажи-ка мне, сынок… ты когда-нибудь давал ему подарки, деньги? Предлагал ему больше? Тэхен приникает ртом к его затылку, говорит в него, его губы двигаются вне поля зрения чонгукова отца, но его мать наблюдает за тем, как они незаметно складываются в слова — те вызывают дрожь, от них у Чонгука волоски шевелятся на шее. — Чонгук, не слушай его. Чонгук снова стискивает его пальцы. — Ты правда думаешь, что растил меня таким, чтобы мной так легко было манипулировать?! — он заставляет себя щелкнуть языком по нёбу, пытается превратиться в заносчивого и надменного Чонгука начала лета, но в нем слишком много враждебности — слишком много боли и гнева перевариваются в желудке, проступают на коже, в разуме и в намерениях. — Ты меня разочаровываешь. — Я думал, что растил тебя мужчиной, — его отец отзывается — с такой самодовольной ухмылкой; наверное, он в самом деле думает, что сыпет соль на глубокую рану, но если мужественность — это храбрость, если мужественность — это отвага, то сказать Тэхену, что он его любит, пожалуй, самый мужественный поступок, который Чонгук когда-либо совершал. — А ты — просто блядский позор. Чонгук игнорирует боль. Он не хочет эту боль испытывать, не хочет заботиться о том, какими словами называет его отец. Его отец объективно слишком поехавший и нетерпимый мудила, чтобы заслуживать какую-то реакцию на свое мнение. Но трудно быть объективным, когда чувствуешь это физически, собственным нутром. — Ты вырастил труса и наркомана — вот, кого ты вырастил, сраный ты ублюдок! — Чонгук воет разбуженным зверем. За плотной кожей этой боли скрывается гнев, и впервые он ему рад. — Твоя дочь в реабилитационном центре, неужели для тебя это не значит ничего?! — он хрипит как пес, облаивающий своего мучителя — реагирует на то, как за его спиной тэхеновы пальцы незаметно стискивают его ладонь, ласкают ее теплом. Он дышит через нос, давится нервным подобием смеха. — Явно куда меньше, чем тот факт, что я — гей! Его отец с заметным отвращением втягивает шею, сильнее обнажает зубы, остервенело упрекает: — Не говори так! — Как?! — дыхание Чонгука все еще забито недоверием и страхом, и ему легче выпускать его сквозь ноздри при виде этого негодования на отцовском лице. Честно говоря, это почти забавно — то, насколько он боится этого слова. — Что я — гей? — он опускает голову и гаденько ухмыляется, наблюдая, как того аж передергивает. — Тебя это смущает? Его отец при этом слове — этой фразе — глядит на него с почти ужасающим омерзением, глядит достаточно долго, чтобы понять, что Чонгук не отступит, чтобы понять, что у Чонгука в этом преимущество, а потом отводит взгляд от сына, заглядывает ему за спину и проговаривает вдруг спокойнее: — Что, если я предложу купить для тебя дом? Чонгук недоуменно хлопает на него глазами. — Чего? — Я с Кимом говорю, — отец отмахивается, бегло на него взглянув. Делает шаг, но пошатывается на ногах, так что присаживается на краешек кровати — задирает голову и смотрит на Тэхена, тот выглядывает из-за чонгукова плеча. — Я куплю тебе собственный дом, а ты за это никогда больше не прикоснешься к моему сыну. Тебе никогда больше не придется платить за аренду. Я даже ежемесячное пособие тебе могу выплачивать, лишь бы ты держался от него подальше. Глаза Тэхена становятся с две монеты. Он чувствует, как жар чонгукова тела чуть отступает, тот поворачивается к нему — хочет оценить его реакцию; пытливый взгляд фиксируется на лице Тэхена, сразу же смягчаясь, но сужается все больше по мере его молчания. Тэхеновы губы размыкаются, он беззвучно жует, не испытывая ничего — только чистый шок. Он ненавидит отца Чонгука. Он его абсолютно, всей душой презирает. Чонгук отодвигается еще сильнее, пальцы ослабляют хватку на тэхеновой ладони, касаются его костяшек и соскальзывают. Зубы стискиваются как под прессом. — Ты, блядь, задумался… — рычание выходит тихим рокотом из его груди; он старается сделать так, чтобы это обвинение — или страх, — осталось только между ними. Глаза Тэхена делаются еще шире. Чонгук неверно истолковывает его шок как колебание. — Нет, неправда! — Тэхен мотает головой, упрямо просовывает пальцы обратно в ладонь Чонгука и стискивает, поворачивается к нему всем телом — говорит лишь с ним: — С ума сошел?! Я не задумался, я бы никогда… Он любит его — любитлюбитлюбит. Он хочет сказать ему, что он, блять, его любит, что ему насрать на деньги, но не здесь, не сейчас; здесь и сейчас он едва ли может хоть что-то сказать, и, хотя присутствие отца усиливает эту бурю у Тэхена внутри, он в своих чувствах ни секунды не сомневается. Этот ужасный человек кривит свои губы. Он наблюдает за всем с бездушной ухмылкой, скользящей по его искаженным чертам. — Конечно, задумался, — он вторгается в их разговор, но их глаза остаются прикованными друг к другу; невысказанные клятвы перетекают из одних зрачков в другие. — Мальчишка-то умеет расставить приоритеты — в отличие от тебя. — Это не так!.. — Тэхен снова настаивает, цедит сквозь зубы, надежнее перехватывает горячую ладонь — большой палец выводит нежный рисунок вдоль вен на тыльной стороне; он снова понижает голос, тихо клянется: — Нихрена я не задумался… Он обращается к Чонгуку и только к нему, но вот отец Чонгука нагло обращается к нему самому. — Ой, не говори мне, что променял бы свою семью на моего никчемного сынка! Ты даже не сказал ему в ответ, что любишь… Чонгук отворачивает голову, его челюсть отвисает. Тэхен видит знакомое тиканье в углах — чуть пониже ряда зубов. Он может представить, как эти зубы скрежещут под защитой кожи щек, и в этот раз Тэхен переводит взгляд прямо на его отца. Он поворачивается к нему с ядом в глазах, капает им с языка: — Моя семья проживет и без ваших гребаных денег, спасибо большое! — Надо же, как все повернулось, — Чонгук снова ускользает от него, уходит — оставляет своего отца, с трудом пытающегося подняться на ноги, и выходит в мраморный коридор; обхватывает обеими руками затылок и роняет голову, сквозь трепещущие веки мельком смотрит на бесценный камень под собой. — Теперь уже мной торгуются. Тэхен плетется позади, хватается за его локоть, разворачивая лицом к себе, и Чонгук позволяет ему, но его глаза все еще бегают, уткнувшись в этот пол — в этот никому не сдавшийся, блять, пол. — Заткнись, нахер! — Тэхен почти отчитывает его, хочет вдолбить ему в череп. — Никто, блять, тобой не торгуется! Он слышит стук каблуков, от которого волосы у него на затылке неприятно шевелятся. Он слышит голос позади себя, но его внимание сосредоточено целиком и полностью на Чонгуке — он пытается перехватить его глаза, пока тот их прячет. — Ты — нет. Цену за него все еще назначает его отец. Даже от самой этой фразы веет каким-то холодом — она неприятно щекочет кончики тэхеновых ушей, когда их достигает, и тот слегка отстраняется от Чонгука; сам Чонгук выпрямляется, моргает и оглядывается на мать. Воздух до жути липкий, пропитанный чем-то, отслаивается от стен тревожной стружкой. И тогда до Тэхена доходит: он всегда считал, что мало чего стоит как Ким, а Чонгук всегда считал, что как Чон не стоит ничего — кроме зеленых бумажек. Тэхен изо всех сил пытается убедить его, что Чонгук стоит всего и больше. Его мать не шепчет, но говорит достаточно тихо, чтобы ее голос разносился лишь в пределах коридора, оставался лишь между ними тремя. — Ты же понимаешь, что тебе здесь не будут рады, если останешься с ним, — говорит, и Тэхен чуть поднимает голову, поворачивается. Проглатывает дискомфорт, пытается отодвинуться — ему неловко от того, что этот разговор вполголоса ведется через его плечо. Частично Чонгук отвечает тем, что снова берет Тэхена за руку и переплетает их пальцы. Я остаюсь с ним, безмолвно говорит им обоим, чувствует изгиб Тэхенова плеча, почти неуклюжее шарканье его ног по полу; он остается с ним. И частично отвечает тем, что вскидывает голову и хмыкает: — Да без бэ. Тэхена уверенно тянут, и он поддается, повинуясь молчаливому указанию чонгуковой руки. Глаза его матери опускаются туда, где соприкасаются их плечи, и ниже по длине их тел — они почти сливаются в одно. Ее веки чуть подрагивают при виде их переплетенных пальцев. Сердце Тэхена бьется дурным предчувствием, пульс стал неуемным, сокрушительным с тех пор, как губы Чонгука сказали «люблю». У него нет надежды его укротить — даже отдаленно нет. Она смаргивает. — Езжай к своей тете, — тихо говорит. Взгляд Чонгука нервно мечется по ее лицу, слова выходят натужно: — А ты? Ее голос — шепот, почти с хрипотцой: — А что — я? — Ты остаешься? — недоверчиво спрашивает. Реплики мелькают между ними быстро и отрывисто, как дротики, Тэхен почти не успевает уследить. — А куда еще мне идти? — Да куда угодно, лишь бы не здесь. — Твоей сестре нужен дом, куда можно вернуться. И тогда Чонгук сцепляет зубы. Его речь переходит в рычание: — Она, блин, сюда не вернется. Голос его матери срывается с губ резче и бесцеремоннее, хотя намеренной враждебности в нем нет: — И куда же она пойдет, раз ты у нас уже все решил? Тэхен скользит по нему глазами, хватает его за руку — боится, что в любой момент на Чонгука резко обрушится правда, и он поймет, что на самом деле не решил ровным счетом ничего. Страх перед этой зияющей бездной будущего без финансовой поддержки отца — именно это было движущей силой самых жестоких его решений. Тишина, которая за этим следует, и пустота приоткрытых губ Чонгука перекачивают это опасение из крови Тэхена прямо в костный мозг, но он с тихой надеждой различает в чужих глазах решимость. Путь и не сразу, но Чонгук отвечает: — У Сокджина — целый собственный лофт за пределами Каннама, — подкрепляет кивком, который, вероятно, призван убедить скорее его самого, чем кого-то еще. — Он хотел бы, чтобы она туда переехала. Если нет, она поедет к нашей тете, а я… я сам со всем разберусь. Губы его матери вытягиваются в сухую линию; она прикрывает веки, тяжело вздыхает. — Чонгук… — в ее голосе столько предостережения, что звучит почти как угроза. — Помни: отец Сокджина — исключение, а не правило. Не думай, что сможешь преуспеть, если вдруг от тебя отрекутся, лишь потому, что ты смелый. Тэхен очень смутно знает историю с Сокджином и его отцом. Но он знает, что от него отказались из-за его решимости продолжать карьеру. Только вот у Джина будущее было спланировало. Чонгука же на блюдечке с голубой каемочкой подносят темной и холодной неизвестности. Чонгук, однако, это не озвучивает. Нет, он просто отмечает: — Смотря что считать успехом. Тэхену интересно, знает ли Чонгук, как сильно стискивает его руку. Его мать сильнее поджимает губы, затем размыкает: — А ты… Она еще говорит, когда ее внаглую перебивают. Одних только шагов по мрамору достаточно, чтобы ее губы сомкнулись опять. Он слегка прихрамывает — левый глаз залит кровью, — но по-прежнему держится с чоновской важностью, по-прежнему говорит так, будто ему принадлежит все и вся. — Убери свою шлюху из моего дома, чтобы я мог с тобой поговорить, — он требует, и даже после стольких лет жизни в Мажорвилле Тэхен чувствует ощутимый дискомфорт от той легкости, с какой с его губ слетают унижения. Чонгук всем телом разворачивается, глаза полощут ненависть — бросается к отцу, но Тэхен хватает его, тащит назад, и Чонгук довольствуется рыком: — Блядь, только назови его так еще раз, и, я клянусь, ты не сможешь нормально стоять… В отцовском тоне ноль эмоций. Он даже не раздумывает — спокойно и прохладно выдает: — Тогда у меня с твоей шлюхой будет хоть что-то общее. Глаза Чонгука — два проснувшихся хищника в ночи. Он рвется вперед, скалит зубы, и Тэхену приходится ухватиться за него обеими руками, чтобы оттащить назад к себе за локоть и прижать к груди его плечо. — Чонгук, уймись… — умоляет его, потому что не хочет видеть его таким снова. Первые удары были как освобождение, как заявление. Еще немного, и Чонгук просто опустится до уровня отца. Его мать тоже возникает перед ним — упирается в него ладонями, куда придется, отпихивает его назад. — Уходи!.. — почти слабо просит, качает головой, но Чонгук глядит поверх нее — безумными глазами наблюдает, как отец приваливается к стене, чтобы удержаться на ногах, как скалит в ухмылке окровавленные зубы. — Просто уходи… Он смещает глаза на нее, в углах челюсти снова заметно тиканье. — Я и собирался, — бормочет, снова бросает взгляд ей за спину. — Пошел ты нахуй! — заявляет громко, четко, выговаривая каждый слог, на секунду отпускает тэхенову руку и, поглядев на свои пальцы, снимает с одного это проклятое кольцо. В последний раз ловит взгляд отца и швыряет кольцо на пол; металл стукает о мрамор, отлетает при первом ударе, но потом вращается и наконец-то падает. Он снова берет Тэхена за руку — та с готовностью встречает в воздухе его, — и шагает к выходу под жуткие смешки. Этот смех — хуже всего, что Тэхен может себе представить, но Чонгук увлекает его за собой, оставляя эти звуки позади — пусть даже плечи забиты напряжением, а волосы на затылке торчат дыбом. Мать Чонгука следует за ним, зовет его по имени, но он не останавливается — не сбавляет шаг до самой двери, пока она не просто его окликает, но и бормочет вслед: — Чонгук, спасибо тебе. Он резко замедляет темп, грудь Тэхена врезается ему в плечо — поворачивает к ней голову, оглядывает все ее лицо, а потом вздыхает: — Тебе бы убраться отсюда нахрен, мам. — Этот вздох — почти усталый, придает его словам особый вес. Она качает головой, мимолетно косится в пол, снова находит глазами его. — Пока вам с Кло Ын есть, куда пойти, все в порядке. — Он не перестанет тебя бить, — Чонгук отвечает. Тэхен как будто считывает в его тоне жалость, когда он разговаривает с матерью, но в сравнении с тем, что связывает Чонгука с Кло, между ним и его мамой пропасть в океан. Она поджимает губы. — У меня перестали появляться синяки, — и когда Чонгук открывает рот, чтобы попытаться возразить, ее взгляд скользит мимо него к парню, что жмется к ее сыну так, что на предплечьях вздулись вены. Обводит его взглядом с ног до головы, чуть нервно сглатывает. — Ты — Ким Тэхен. Тэхен инстинктивно смотрит сперва на Чонгука — тут же видит, как тот тоже поворачивается к нему, и только потом кивает: — Да. Ее рот подергивается. Полоска тонких губ изгибается в уголках на какую-то мимолетную, слабую секунду. Это — жалкая попытка вежливой улыбки, которую, как Тэхену кажется, изображают при знакомстве. — Извини, что познакомилась с тобой при таких обстоятельствах, — с заметным трудом выговаривает. Упоминание об этом словно с новой силой Чонгука подстегивает — он снова тянет Тэхена за собой, неуклюже находит губами его ухо и бормочет: — Пойдем, Тэ… — показательно сжимает его пальцы своими. — Хочу вытащить тебя отсюда. Их прощание — кивок. Она хлопает дверью — сильно и решительно, Тэхен уверен, что отец Чонгука тоже это слышит. Там, где они оказываются, нет ничего кроме окон — огромных окон, сверкающих их отражением, — кучи мрамора и лифта, который еще убедительнее, чем та захлопнувшаяся дверь, извещает Чонгука о том, что он теперь — не Чон Чонгук, чего тот и добивается. Тэхен наблюдает за всем этим в панике, в ушах еще звенит та хлопнувшая дверь. Убери свою шлюху из моего дома, чтобы я мог с тобой поговорить. Его отец хотел, чтобы они поговорили. Он упирает пятки в пол. — Чонгук, если ты уйдешь… Но Чонгук прерывает эту тревогу в его голосе прежде, чем Тэхен успевает толком ее обдумать и озвучить: — Эй-эй, Тэ… — он поворачивается к нему всем телом, проговаривает мягко, ласково, обваливает в своей нежности как в тесте: — Ты все хотел подыскать мне увлечение, достойное того, чтобы я свалил отсюда, так? — смотрит Тэхену в глаза, протыкает зрачки своими, почти отчаянно выискивает его взгляд из-под приподнятых бровей, лоб сморщен от усилия. Он слышит только, как Тэхен нервно грызет нижнюю губу, поэтому слегка его дергает его за руку, подталкивает к ответу: — Так? — Тэхен расслабляет губу, сглатывает и кивает, потому что да — блять, да. Когда встряхивает головой, прядь волос выбивается, падает ему на глаза, но пальцы Чонгука заправляют ее за ухо даже прежде, чем он сам это осознает, потому что Чонгук не хочет, чтобы между их глазами была какая-то преграда, когда добавляет: — Тебя вполне достаточно, слышишь? — стискивает его руку. — И достаточно того, что Кло не вернется сюда. И что я не вернусь. Идёт? Так что давай отсюда выбираться.

_____

В метро в этот час и в это время года воняет пивом, потом и мочой. Людей почти нет — только Чонгук, Тэхен и какая-то девушка в конце в маске, что подозрительно на них поглядывает. Тэхену невольно становится любопытно; когда он снова и снова косится на их отражение в темном окне — их плечи прижаты друг к другу, тела выровнены, каждый дюйм соприкасается, — ему невольно становится любопытно, бывал ли Чонгук когда-нибудь раньше в метро. Может, это его первый раз — и, может, он не едет никуда конкретно. Тэхен наклоняет тело к его. — Ты можешь поехать ко мне, — моргает ему, глаза оживленно распахиваются. — Поехали ко мне, — предлагает тверже, громче, голос почти дрогает от настойчивости. Он не хочет оставлять его одного. Не сейчас. Никогда, на самом деле. Чонгук скользит ладонью по его коленке, стискивает чашечку, сжимает. — Я должен поехать к своей тете, Тэ, — он мотает головой, утыкается подбородком в его шею и глядит на его колени. Честно говоря, он хочет поехать к Кло. Он хочет с ней поговорить — хочет обнять ее. Он хочет спросить, все ли с ней в порядке, все ли у них в порядке, не злится ли она на него — вдруг он совершил ошибку, решив вот так за них обоих, — сказать ей, что все будет хорошо, что они есть друг у друга, услышать, как она скажет ему то же в ответ, заверит его. Он хочет сказать ей, что теперь все понял — понял, почему она всегда возвращается к Сокджину, почему была вынуждена позвонить Намджуну, а не ему, когда была в самом отчаянном положении. Он хочет сказать ей, что любит Тэхена — просто любит, потому что нет другого способа объяснить ей это, нет другого ярлыка. И теперь он понимает ее немного лучше. Но он не может поехать к ней ночью. Правила его обычно не останавливают — денег у него всегда было предостаточно, чтобы отменить любые правила, — но, наверное, стоит привыкать к тому, что отныне он не всегда будет покупать то, что хочет. Он поворачивается к Тэхену, когда чувствует, как тот кончиком большого пальца осторожно касается его руки в том месте, где он держит его за коленку. Чонгук считывает его нерешительность — поворачивает руку чуть иначе, жмет свою ладонь к его, позволяя держать себя за руку в метро при постороннем человеке. Эта девушка может быть кем угодно. Она вполне может знать, кто такой Чонгук — может быть подписана на него в инсте или что-то в этом роде. Чонгук держит Тэхена за руку. — Надо убедиться, что она меня приютит, — уверяет Тэхена, — что я не совсем бомж… Объясню ей всю эту херню, — его пальцы выводят узор на пальцах Тэхена. — Я зайду к тебе завтра после твоей смены, — предлагает. — Можно? — Да, — Тэхен выдыхает с каким-то особым рвением, шаркая ногами по полу в неуклюжих попытках сильнее к нему придвинуться, сглатывает и кивает. — Можно. Чонгук тоже кивает, а потом прикрывает глаза, опускает наполовину веки. Рассеянно глядит на свои ладони на тэхеновых коленях. — Твоя сестра будет дома? Тот качает головой. — Да без разницы. — Если Чонгук способен предстать с этим перед своим отцом, Тэхен способен предстать перед с Джиу с чем угодно. — Думаю, она на работе будет, но это неважно, — он изучает каждый дюйм чонгукова лица, но то кажется боязливым и ничего не выражающим — взгляд опущен в пол, подбородок втянут в шею. Его глаза теперь больше, чем когда-либо — моргают, смотрят неотрывно на колени. Есть что-то уязвимое в том, как его веки приподняты, выставляя напоказ стеклянные радужки — что-то почти детское; не в смысле капризное, а в смысле робкое, почти невинное, любопытное, испуганное удивление, что бывает иногда у детей, когда мир чересчур сбивает их с толку, когда они вдруг видят что-то новое. — Чонгук, — Тэхен тихо зовет, наблюдая за ним с небольшого расстояния — позволяя хоть немного перевести дух, если ему это нужно. — Ты… — в порядке, хочет он спросить, но это тупо, чертовски нелепо — конечно, блять, он не в порядке. — Ты как? Чонгук поднимает голову и откидывается назад, затылком упираясь в окно позади них и глядя в то, что напротив — на них двоих, сидящих рядом в вагоне метро. — Знаешь, — заговаривает, облизывая губы — но Тэхен не знает. — Я… — вздыхает, выпуская с воздухом разочарование, поскольку полноценных слов у него не выходит. — Я… я не знаю, — он качает головой. — Я, блин, понятия не имею, что натворил. Мне кажется, я… — он подыскивает слово, обшаривая глазами весь вагон, словно оно должно быть где-то написано, пока не находит, наконец, единственный ответ — внимательный взгляд Тэхена. — Мне кажется, я испытываю блядское облегчение, — когда их взгляды инстинктивно сталкиваются. Он смотрит на него еще с секунду, потом резко и решительно кивает. — Да, так и есть. Типа, очевидно, я нихера не представляю, что мне теперь делать, — невесело, испуганно посмеивается и снова упирает взгляд перед собой, непрерывно качает головой. — Но все лучше, чем быть в этом ебучем доме. Тэхен бросает опасливый взгляд на девушку в конце вагона и только потом стискивает челюсти, снова поворачивается к Чонгуку. — Ты разберешься с этим, слышишь? — почти порывисто касается его плеча губами, нежно целует. — Ты все сможешь, — и Тэхен в это верит — тянется одной рукой к его лицу и трогает за угол челюсти, бережно накрывает всей ладонью, жмется губами повыше к его плечу. — Ты такой всесторонний… — целует в самое основание шеи, — …талантливый… — поцелуй в верх плеча: — …спортивный… — снова целует: — … ты — искусство… — и снова. — Ты все сумеешь… — выдыхает в него, открывает рот у самой кожи шеи. — Что угодно… — следует губами выше, мажет ими по линии челюсти. — Ты такой потрясающий, способный, он тебе не нужен — тебе не нужен твой отец. Клянусь, не нужен… — Тэхен бормочет в его щеку, изучает его глазами — ждет, что он вздрогнет, ждет, что отстранится, но тот этого не делает. — И Чонгук… — он гладит большим пальцем его подбородок, все еще удерживая его лицо в своих ладонях, облизывает ставшие сухими губы; веки трепещут. — По поводу того, что он сказал… обо мне. — Чонгук вскидывает на него глаза, его дискомфорт становится ощутимым. — О деньгах и подарках. Ты ведь знаешь, что это неправда, верно? — взгляд Тэхена умоляет. — Я ничего не обдумывал. Я никогда бы… Чонгук отводит взгляд. — Все нормально… — Нет, не нормально, — Тэхен снова поворачивает его лицо к себе. Он очень хотел бы сделать это как-то иначе — возможно, он хотел бы, чтобы это было хоть вполовину романтично, но подобные мысли кажутся сейчас слегка абсурдными. Он не романтик от слова совсем, даже близко нет. Да и плюс, это же любовь, а не романтика. Тэхен узнает, что это — две совершенно разные сущности, и одна легко может существовать без другой. Наверное, люди стремятся к обеим — должны стремиться к обеим. Сам он стремится к Чонгуку — может, глупо звучит, но ему самому трудно об этом судить. И вот, наконец, в метро, где воняет пивом, потом и мочой, он говорит ему: — Чонгук, я люблю тебя. — Чонгук сказал ему это первым — и Чонгук не убегает сейчас, но все же, когда Тэхен это произносит, сердце от этого признания бьется так, будто кто-то вскрыл ему грудную клетку, вывернул наружу ребра, и теперь этот клад пульсирует прямо у него под горлом, выставленный напоказ. Он не знает, чего ждет от Чонгука сейчас, когда смотрит на него, когда моргает — но уж точно не ждет, что тот снова отведет глаза и снова упрет их в свои колени. Он не ждет тихое бормотание, что вибрацией отдастся в его ладонь — там, где пальцы трогают чужую челюсть. — Ты не обязан это говорить только потому, что я сказал. Тэхен хмурит брови, щурится — он жутко волнуется, когда решает сказать ему это, и, Боже, блять, это пиздец как больно слышать. — Чонгук, посмотри на меня, — в голосе — тремор, веки слабо подрагивают, отчаянно пытаются вернуть его внимание. — Посмотри на меня, придурок! — стискивает зубы, потому что Чонгук поначалу отказывается повернуться к нему, но через секунду ему приходится подчиниться, когда его решительно тянут за руку. Тэхен надежно перехватывает его глаза и отпускать их не намерен. — Я люблю тебя, — проговаривает медленно и четко, но абсолютная искренность в нем метит голос дрожью. — Я пиздец как влюблен, — теперь дрожь передается в пальцы, те сжимают чужой подбородок. Почему-то говорить становится все легче и легче. Почему-то становится невозможным не говорить. — Я боялся сказать тебе. Я пытался тебе показать… — зрачки мечутся между чонгуковыми, голос становится тише: — Я люблю тебя… — он качает головой, совсем переходит на шепот: — Пожалуйста, поверь мне. Чонгук смотрит на него, не моргая, и Тэхен неустанно глядит на него в ответ. Он не отступит, пока Чонгук ему не поверит. Сначала слышит резкий вздох, почти шипение, а потом — горячие губы на его губах. Тэхен вскидывает брови, прикрывает веки, глазами сталкивается с девушкой в метро, но Чонгук сильнее наклоняет к нему голову, и все, что он видит теперь — его ресницы, так что он закрывает глаза и целует его в ответ. Поцелуй короткий, но длится больше вечности. Просто губы — ничего больше; просто губы, сливающиеся вместе, целующие губы. На какие-то секунды нижняя губа Чонгука зависает между тэхеновыми — он пробует на вкус его верхнюю, смакует, целует и отстраняется. Глаза Тэхена снова распахиваются, их ресницы соприкасаются, прежде чем взгляд фиксируется на радужках. — Прости. — Не извиняйся, — Тэхен качает головой. Плевать ему на девушку в конце метро. — Я правда тебя люблю. Чонгук опускает взгляд на его рот, поднимает обратно к глазам. — Вот поэтому и прости, — шепчет, крадет у Тэхена ответ еще одним коротким поцелуем. — Мне нужно здесь выйти. Тэхен не знает, что сказать, когда двери разъезжаются, и Чонгук встает. — Ладно… — это все, что он успевает вставить, когда двери закрываются, и в конце вагона остаются только он и девушка. Чонгук смотрит на него в окно по другую сторону вагона, пока поезд не отправляется, но ему ничего не видно, потому что там, где Тэхен, слишком яркий свет, а там, где Чонгук — одна сплошная темнота.

_____

Тэхен смотрит в потолок.

Чонгук

еще не спишь?

Он смотрит в потолок. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Тэ угадай

Чонгук

иди спать Тэ

Он смотрит в потолок. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Тэ не пойду пока не скажешь что тебе есть где переночевать

Чонгук

я поговорил с тетей

пока могу остаться у нее

Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Тэ ого и где

Чонгук

тут у нее комната для гостей, мы останавливались раньше, ставлю десять из десяти

спи давай

Он смотрит в потолок. Вуджин ворочается на койке под ним. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Тэ не спится Я люблю тебя. Я влюблен в тебя.

Чонгук

попробуй

ради меня

не хочу чтоб ты завтра носом клевал

Тэ мы увидимся?

Чонгук

увидимся

Я люблю тебя. Я влюблен в тебя.

_____

Сообщение приходит, когда он только-только выходит из душа после смены — в просторной одежде, с полотенцем в волосах. Он от неожиданности давится воздухом, бросается вприпрыжку по ступенькам вниз мимо Намджуна — тот, будучи истинным взрослым, в пять часов вечера стоя ест хлопья. Тэхен игнорирует вопрос в его глазах — а потом и вовсе от него уходит, распахивает заднюю дверь. Это он. Здесь. С ним все окей. Одна ночь прошла, и он в порядке — вот стоит в дверях, невозможный как всегда, а Тэхен сканирует его глазами раз, второй, убеждается, что это правда он, он цел и невредим; взгляд фокусируется на лице — ищет бледность, темные круги под тяжелыми веками, синяки. Но с ним все окей. Тэхен выдыхает с заметным облегчением, уголки рта дергаются как от судороги. — Привет… — тихо приветствует. — Привет, — Чонгук отвечает — и на приветствие, и на пристальный взгляд; оглядывает самого Тэхена с ног до головы — безупречно чистого, свежего и пахнущего фруктами, волосы растрепаны и вьются, оставленные высыхать сами по себе, они чуть темнее обычного из-за влаги в них, и Тэхен такой нереально красивый (как это в его, блять, стиле), что у Чонгука уходит где-то секунда, чтобы вспомнить, что ему разрешено его целовать. И не только целовать, вообще-то, но его практически искушает то, как Тэхен приоткрывает рот, как жадно смотрит на него, словно весь день прождал, чтобы его увидеть. Вот Чонгук и правда ждал весь день, чтобы увидеть его. Тэхен видит, как фокус чужих зрачков смещается на губы, читает на его лице явное намерение, когда Чонгук переступает порог, и пытается предупредить. — Чонгук, — он начинает словом, но заканчивает плохо скрываемым стоном, потому что пальцы сгребают его талию до синяков, а мокрый рот впечатывается в его. Чонгук налетает на него, толкает назад, полноценно заходя в кухню и попутно Тэхена целуя — выпускает в него всю фрустрацию этого дня, губами требует реакции, подогреваемый желанием вытянуть из него что-то большее, потому как ответное влечение Тэхена честное, но робкое. Чонгук весь блядский день прождал, чтобы его увидеть, и он хочет полноценный поцелуй. Тэхен вцепляется в его запястья на своей талии, пытается многозначительно стиснуть, но Чонгук слишком решителен в своем намерении. Может, он осознает, что надо бы притормозить, лишь когда дверь за ним сама по себе захлопывается, и кто-то прочищает горло. Он разлепляет глаза, все еще не отрываясь от Тэхена — поворачивает в сторону лишь зрачки, чтобы рассмотреть источник, но упрямо не желая отстраняться полностью. Когда он чувствует давление от тэхеновых пальцев и пересекается взглядом с Намджуном, стоящим с набитым ртом, то наконец отступает назад, убирает руки с талии Тэхена и вскидывает вверх, как бы защищаясь. — Ой, пордон! — Намджун тщательно, с каменным видом жует. — Не знал, что он здесь, — бормочет Тэхену, после чего поворачивается к его брату и нетипично застенчиво добавляет: — Приношу извинения. Намджун проглатывает. — Все окей, — со звоном роняет ложку в миску, покончив с едой, и обходит их, направляясь к раковине. — Наверное, придется привыкать наблюдать вас вместе, — он снова поворачивается к ним и отвечает вздернутым бровям Чонгука: — Тэхен мне рассказал, — скрещивает руки на груди и поудобнее облокачивается о столешницу. — Врать не буду — думал, это будет выглядеть более странно. — Ты… эм, — Чонгук мнется, разворачивается к Намджуну — становится рядом с Тэхеном и указывает между ними пальцами, придвигаясь ближе — так, чтобы их плечи соприкасались; выходит скорее инстинктивно, их тела как будто примагничиваются, словно пространство им вовсе не нужно. — Ты не против? — Честно? — Намджун приподнимает брови, чуть склоняет голову к плечу и жмет плечами. — Я считаю, тебе давно надо было отцу зад надрать, — снова жмет плечами, губы слегка дергаются в полуулыбке, которой он так и не дает возникнуть на лице. — Я не против, ага, — взгляд мечется между ними обоими — поскольку это ответ, которого ждут они оба. Чонгук благодарно кивает. Откидывается на их кухонный стол, широко разводя руки в стороны, одна вытянута за тэхеновой спиной — тот повторяет его позу и придвигается поближе, помещаясь в щель возле его плеча. Намджуну правда казалось, что это будет выглядеть страннее. Но они смотрятся здорово — очень естественно. Они и так естественны. В них нет какой-то согласованности, нет какого-то плана. Вряд ли они раньше это делали. Их тела просто находят способы соприкоснуться, слиться воедино — достаточно незаметно, но все же так, чтобы друг друга чувствовать, пристроиться один к другому. — Как бы нелепо не звучало это предложение от Кима Чону… — Намджун продолжает спустя секунду паузы, во время которой молча за ними наблюдает. Рука Тэхена тоже ложится на стол, скользит к чонгуковой, пальцы вслепую находят его запястье. — Тебе нужна запасная одежда? Чонгук мотает головой, медленно придвигает ладонь к руке Тэхена, и тот вскидывает со стола указательный палец, обводит подушечкой вену, что выпирает на чужом запястье. — Мать утром привезла мне чемодан. Так что порядок, — он кивает в знак признательности. Взгляд Тэхена переключается на него. — Ты снова говорил со своей мамой? — Говорил — громко сказано, — Чонгук тоже поворачивается к нему, голос словно на октаву понижается — каким-то образом становится проникновеннее и глубже, когда он обращается непосредственно к Тэхену. — Но мне скоро придется поговорить с Кло. Рассказать ей. Тело Тэхена поддается их взаимной гравитации, еще ближе придвигается при упоминании его сестры. — Да, — бормочет, коротко касается подбородком краешка его плеча. Чонгук проводит по губам языком. — Хочешь пойти со мной в клинику? Тэхен слегка отодвигает голову, оглядывает его лицо. — Ты хочешь, чтобы я пошел? — отваживается уточнить, искренне удивляется. Его интерес к динамике этих двоих всегда шел бок о бок с изначальным любопытством к Мажорвиллю, но он научился не совать нос в чужие дела. Он никогда не видел их вместе вблизи, за исключением того раза, когда впервые наблюдал за боем Чонгука, а его сестра пришла и заявила, что буквально организовала ему девушку на ночь. — Да, — Чонгук кивает, чуть покачивается в сторону Тэхена — сближая их тела, а не разъединяя. — Она упоминала пару раз, что хотела бы узнать тебя получше, если бы я в итоге не… — признается, осекается и сглатывает, прежде чем вспомнить, что в комнате есть третий человек, и тогда ненадолго смещает глаза на него. — Ты нравишься Намджуну, видимо, он хорошо отзывался о тебе перед Кло. — Еще бы, — Тэхен пожимает плечами, слегка кривит уголки рта в попытке изобразить беззаботность. Он хотел бы, чтобы у них было больше такого — просто чего-то нормального, хоть несколько повседневных минут, когда воздух не отягощен их историей и прошлыми ошибками, — но как это вообще возможно, когда один из самых тяжелых моментов их истории случился буквально прошлой ночью? Ему нужно, чтобы Чонгук сам инициировал общение с его сестрой, и он рад, что тот так и делает. Чонгук, у кого всего пару часов назад весь его мир развалился на куски. — Да, — кивает. — Я приду. Чонгук кивает тоже, губы на секунду складываются в едва заметную улыбку, а потом он поворачивается к Намджуну. — Знаешь, ты тоже можешь ее навестить, — говорит ему как бы между прочим, пожимает плечами. — Она хочет тебя видеть. Тэхен поворачивает голову к брату резче, чем собирался — и в эту же секунду видит, как Намджун скашивает на него глаза в немом предупреждении. — Эм-м… — Намджун возвращает фокус внимания на Чонгука. — Я пытался с ней увидеться еще раз после того, как мы с тобой там столкнулись. И в тот раз столкнулся уже с Сокджином, — он барабанит пальцами по столешнице позади себя, опускает взгляд в пол. — Он типа сказал, чтобы я отвалил. Чонгук хмурится. — Вы с ним разве не были друзьями? Намджун вскидывает взгляд, отвечает натянуто: — У нас возникло недопонимание. Чонгук склоняет голову к Тэхену, почти соприкасает их макушки. — Что-то ты темнишь… Так и быть, забью на это, можешь не благодарить. Намджун от такого тактичного заявления удивленно вскидывает брови. — Спасибо. Рука Чонгука за спиной Тэхена движется по столу, подбирается к нему поближе. Он свешивает пальцы, казалось бы, на край стула прямо возле тэхеновой талии, но его ладонь практически у того на бедре. Рука обвита вокруг его тела, предплечье всей своей длиной бесстыдно прилегает к пояснице. — Кстати, — снова заговаривает, все так же обращается к Намджуну, — я тут думаю Кая проучить. Намджун меняет позу, почти ерзает у столешницы, руки крепче скрещиваются на груди. — Как? — в тоне и глазах заметен скепсис, он слегка прищуривается, глядя на Чонгука. Тот качает головой. — Не знаю, — признается, быстро дернув плечами, уже тверже качает головой. — Но это из-за него мой отец вернулся домой, и я ему это так просто с рук не спущу, — Чонгук клянется, слова пропитаны решимостью. — Он думает, раз Кло в рехабе, я стал размазней, но я его поимею. Тэхен знает его достаточно, чтобы распознать скрытый гнев как в манере, с которой он говорит, так и в едва заметных телодвижениях. Тэхен не говорит ни слова, чтобы его успокоить, но выгибает спину, чтобы плотнее прижаться к его груди — чувствует, как Чонгук отвечает на это движение своим собственным. — Он знает? — Намджун спрашивает. Чонгук фыркает, закатывает глаза — водит ими по комнате, ни на что конкретное не глядя, а просто осматриваясь, лишь бы загасить раздражение. — Конечно, знает, в реабилитационном центре где-то половина пациентов от него пришла. Он персоналу уже чуть ли не кореш — столько клиентов им направляет, — он несколько раз быстро, нервно встряхивает головой, будто пытаясь вытрясти всю свою ярость от последних комментариев, а потом сжимает зубы, челюсти, снова фокусирует все свое внимание на парне напротив. — Намджун, — с тяжестью в голосе, — оно здесь или в Японии? Намджун округляет глаза, его веки подергиваются; взгляд перескакивает на Тэхена, почти сразу возвращается обратно к собеседнику с явным предупреждением. — Чонгук… Тэхен вытягивает шею, мигом оживляется — поглядывает на Чонгука, хмуря брови. — О чем вы? Чонгук стоически удерживает свое внимание на его старшем брате, смотрит с подчеркнутой серьезностью. — Ответь мне. Губы Намджуна на секунду размыкаются, язык поднимается к нёбу, но как будто меняет направление. Он тяжело вздыхает. — Оно здесь, — отвечает с какой-то обреченностью, зубы лязгают, сталкиваясь. Чонгук чуть перестраивается, шаркая ногами, выпрямляется и отстраняется от Тэхена — запускает обе руки в волосы. — Блять, какой же ты похуист! — Да о чем вы? — Тэхен повторяет. — Чонгук… — Намджун опасливо нажимает. — Я тебе потом расскажу, — Чонгук обещает, приблизив губы к самому его уху; они стоят у стола все так же вплотную. — Ничего ты ему потом не расскажешь, — Намджун настаивает на своем, отталкивается от стойки и подходит к ним обоим. Глаза Чонгука вспыхивают раздражением, он огрызается: — Он, нахуй, не ребенок! — Он… — у Намджуна звенит телефон, прерывая его, он поспешно достает устройство из кармана джинсов, словно этого ждал. Экран светит ему в лицо, он читает какое-то сообщение. — Мне пора идти, — объявляет, на ходу засовывая телефон обратно в карман. — Смотри там осторожнее, — Чонгук предупреждает, пока Намджун суетится. — Да знаю я, знаю, — кивает коротко, бросая на Чонгука взгляд и проносясь мимо них к выходу. Тэхен выпрямляется из-за стола, когда Намджун оказывается у двери, всплескивает руками и сердито косится брату вслед. — Даже миску за собой не помыл! Все же присохнет! Намджун оглядывается на него через плечо. — Помой за меня, ладно? Тэхен бурчит себе под нос, когда дверь захлопывается, закатывает глаза, но, хоть и, понятно, злится, топает к раковине — включает воду резким движением, которое в теории вполне может сорвать хлипкий кран. Чонгук следует за ним и встает между ним и столешницей, пристраиваясь вплотную к его спине, а потом утыкается подбородком в его плечо — то мелко дергается, пока Тэхен яростно скребет посуду губкой. — Да оставь, пусть сам помоет, как вернется, — Чонгук мурлычет, вибрация его голоса ощутима там, где его челюсть и горло касаются Тэхена. — Все присохнет, — Тэхен жалуется, чуть дует нижнюю губу. — Я все равно уже помыл, — ставит миску на место рядом с раковиной и отходит в сторону, чтобы вытереть руки полотенцем. Чонгук отходит в сторону, а Тэхен встает к нему лицом, разворачивает пальцами кое-как сложенную ткань. — А нельзя просто сдать Кая полиции? — он вытирает полотенцем между пальцами, куда каким-то образом попали засохшие кукурузные хлопья. Он уже сыт всем этим по горло — просто до тошноты. Он просто хочет, чтобы все было нормально — чтобы Намджун был дома, чтобы с Чонгуком все было окей. — Если у Намджуна есть что-то, и Кай не хочет, чтобы это что-то всплыло, он может просто передать это полиции… Он даже закончить не успевает, как Чонгук уже мотает головой. — Если Намджун передаст это теперь, когда столько времени прошло, его скорей всего сочтут сообщником, — он объясняет, прижимаясь к столешнице напротив Тэхена. — К тому же, твой брат — не совсем тот, кто может просто так заявиться в полицейском участок. Если Кай пойдет ко дну, Намджун пойдет ко дну вместе с ним. И Кай может найти адвоката получше, уж поверь мне. А я на данный момент не в том положении, чтобы помочь Намджуну. Тэхен подбрасывает полотенце в воздух, зло расправляет его. — Если они так друг с другом повязаны, какого хера Кай охотится за моим братом? — он вскидывает взгляд, потому как глаза Чонгука могут предложить хоть какой-то ответ, но встречает лишь мягкость. — Блять, Кай же всегда спасает от тюрьмы свою шкуру. — По-хорошему, это Намджуну стоит волноваться о полиции. Кай боится Бен Чхоля — и правильно делает. Тюрьма для него была бы еще цветочки. Тэхен вздыхает, в голове — ноль идей; в желудке и в голове поселяется такая безнадега, будто кто-то вытащил кишки и сунул обратно в произвольном порядке. Ему нечего на это возразить — он как минимум недостаточно информирован о ситуации. Он мнет в руках полотенце, встряхивает, чтобы удобнее было сложить — позволяет разуму отойти от этого и из одной пропасти нырнуть в другую. — Знаешь, — начинает, опуская глаза — изучая движение собственных рук; те на автомате складывают полотенце и аккуратно кладут на его место, на ручку выдвижного ящика под раковиной. Он кусает нижнюю губу почти застенчиво. — Ты мог бы, типа, — пожимает плечами, — остаться здесь на пару дней. Веки Чонгука трепещут от резких движений зрачков, которыми он Тэхена оглядывает, те совершают зрительный путь по всей его фигуре; он тихо вздыхает. — Твоя сестра вышвырнет меня нахуй, если я тут зависну, и ты это знаешь. Тэхен придерживает полотенце пальцами, без нужды расправляет складки. Это всего лишь полотенце, да и он никогда не был перфекционистом. — Ладно, но… — он сглатывает, сосредотачивает все внимание на ногтях и бормочет: — Я никогда рядом с тобой не просыпался. Чонгук очень плавным движением выпрямляется на ногах, отталкивается от столешницы и делает к нему один шаг. — Что? — Ну-у… — Тэхен прислоняется к раковине спиной, дает себе чуточку больше пространства; глаза вскидываются и тут же сталкивается с чужими. — Это тупо. Это тупо, но это все, о чем он думал, когда проснулся в своей двухъярусной кровати наедине со свистящим дыханием Вуджина под собой. В его понимании, привилегия двух людей, которые вместе, в том, что они могут с кем-то засыпать и с кем-то просыпаться. Тэхену нравится, когда рядом кто-то, пока он спит. Те несколько раз, что ему было позволено прижиматься во сне к Чонгуку, казались ужасно уютными, тепло чужого тела успокаивало и вызывало привыкание. Он хочет этого так сильно. Пусть это — что-то простое, незначительное, наверное, сущий пустяк, но именно такие крошечные, обыденные вещи укрепляют отношения, отражают, что двое людей значат друг для друга, что они привносят в повседневность друг друга, и это — ровно то, чего им не хватало раньше, когда они трахались тайком и делали вид, что им все равно. — Нет, скажи мне, — Чонгук упрашивает; голос ласковый, взгляд и вовсе как пуховая перина. Взгляд Тэхена скользит по нему, потом грудь наполняет еще один тяжкий вздох, и он отвечает: — Я хочу узнать, каково это — заснуть и проснуться рядом с тобой, не боясь, что ты уйдешь или что мне придется уйти, иначе нас кто-то застукает. Я просто… — роняет взгляд, ведет плечами и косится в плитку пола — грязную, дешевую, которую никакими средствами не отмыть. — Я хочу просыпаться рядом с тобой, — подытоживает вот так просто, голос едва громче шепота. Глаза Чонгука — два сканера, вспарывают все его тело лазерными линиями, жадно пытаются охватить Тэхена всего: его ступни, бедра, руки, грудь, лицо, каждый пахнущий фруктами волос на голове. Он смотрит на него и просто диву дается, какого хера гадал, что чувствовал к нему раньше, потому что прямо сейчас усомниться невозможно. Дышит — вдох-выдох. — Клянусь, ты однажды, блядь, меня прикончишь. Веки Тэхена трепещут, бьются своими тонкими крыльями, глаза встречаются с его глазами — невинные, сияющие, будто вобравшие в себя весь свет в помещении. Кажется, он хочет воплотить последние слова Чонгука в жизнь. Кажется, он хочет прикончить его прямо здесь и сейчас, потому что многозначительно поджимает губы и плавно переходит к другой теме, которую Чонгук не совсем понимает, как вести. — Знаешь, — одним быстрым движением головы смахивает челку с глаз, — на этой кухне я впервые поцеловался с мужчиной. — Его глаза блестят, на языке — вкус вызова. Чонгуку даже приходится переступить с ноги на ногу, как-то сменить позу, чтобы справиться с реакцией — жар разгорается внутри, вспыхивает за секунду, будто кто-то залил все керосином, опаляет жженым воздухом ноздри (Чонгук знает, что так пахнет раздражение); он хочет, чтобы этот пожар затих, но Тэхен явно хочет обратного, потому что подливает масло, добавляя: — Я стоял прямо здесь. А Богом — прямо там, где ты сейчас. Упоминание этого имени — очередная чиркнутая спичка; она вспыхивает синим пламенем, в груди Чонгука, наверное, сейчас будут сжигать ведьму. — Да ну? Он чуть смещается — не хочет соприкасаться подошвами с тем местом, где когда-то были подошвы Богома. — Ага. Чонгук делает шаг к нему, надвигается неотвратимым бедствием — так подступает смерч, что сносит города: — Он здесь был? — проговаривает медленно и тщательно, скурпулезно смазывая каждый слог слюной, подстрекая Тэхена сказать что-то еще — пусть только попробует. И Тэхен принимает правила игры кивком: — Ага. — И целовал тебя, — на следующем шаге голос опускается, достает до самого дна чонгуковой гортани. Ответ Тэхена — чуть громче воздуха в пустыне, но какой-то нехороший, пакостный: — Целовал. Чонгук задирает голову, останавливаясь перед ним на расстоянии дюйма, смерч теперь у самой тэхеновой головы. — Как это было? — тоном откусывает от него кусочек; еще один вызов теперь в его собственных глазах, и нацелен он прямо в тэхеновы. Тэхен терзает нижнюю губу зубами, замолкает на секунду, но когда все-таки заговаривает, из уголка рта почти капает непристойность — та скользит вдоль его губ, приподнимает уголки, это не тешит уязвленную гордость Чонгука ни на йоту. — Это был мой первый поцелуй с мужчиной. Глаза Чонгука — щёлочки. Он даже не скрывает упрека в своем следующем вопросе: — Тебе понравилось? Тэхен с наслаждением цокает языком, размыкает губы и прижимает кончик языка к складке щеки — как будто обдумывает, — и только потом объявляет: — Не скажу, что мне не понравилось. Он вальсирует между «да» и «нет», но пространства этого танца достаточно, чтобы пламя в груди Чонгука разгорелось до краев, начало выплескиваться из него наружу. — Я сто процентов смогу заменить это воспоминание. — Чт… — Тэхен ожидает его губы, и в то же время — нет. Чонгук всасывает все слова, которые Тэхен придумал, обратно в его рот, проталкивает языком поглубже в глотку. Одна рука проникает в волосы, злой удавкой сжимает шею, другая стискивает талию; пальцы мнут — собственнически, нагло, дают знать, что пощады не будет. В его касаниях нет колебаний, нет осторожности и пауз, как в прошлый раз. Он берет. Он толкает Тэхена к столешнице, жмется вплотную, хочет влиться в каждую пору намертво, пылко целует рот; прикосновения жгут тэхеново тело голодом, обдают священным пламенем, как инквизитор — свою жертву, помещают в железные тиски чужих рук. Тэхен проглатывает все слова, как ему велено. Все равно они напрочь вылетают из головы, когда он чувствует Чонгука так, повсюду. Он самого себя забывает — как всегда, будто его и нет, может, его и правда нет. Богома забывает тут же. Этот поцелуй такой другой, он заживо сдирает с него слой за слоем, слизывает по крупице — будто его так хотят, так нуждаются в нем, он и слова забывает, чтобы сравнить. Да и не нужно сравнивать. Чонгук для него — особое, отдельное. Его достаточно. — Я сто процентов могу заставить тебя забыть обо всех мужчинах, — Чонгук вплавливает слова в его кожу, кусает его нижнюю губу, голос хриплый от решимости, он прижимается к нему еще невозможно ближе. Он трогает его до тех пор, пока Тэхен не хнычет в голос, пока Тэхен не бросает новый вызов. — Так заставь меня… — он подначивает, сам глотает пламя, подносит к нему язык, жмется к Чонгуку — жаркий, разогретый, — Чонгук тянет его за волосы. Чонгук стягивает с себя рубашку — потому что Тэхену нравится его тело, а его тело куда лучше, чем у Богома. Он сдергивает с Тэхена брюки и нижнее белье, сажает задницей на столешницу — прямо на ебучую столешницу, за которой Тэхен якобы стоял, когда случился тот первый поцелуй. — Чонгук, моя сестра иногда тут ест… — он пытается проскулить, но его губы все равно отвечают на любой двусмысленный намек Чонгука, послушно раздвигаются, разрешают проникнуть в них языку. Он еще обнимает его обнаженные плечи, разводит шире ноги, приглашает поместиться между ними. Он взывает к первобытности Чонгука — к его древнему, животному, что древнее их обоих; он бросает вызов тем словам, что сказал ему, он должен понести за них ответственность, он хочет, это вопрос жизни и смерти — оторвать их обоих от того, что произошло той ночью, оторвать от Кая, от его сестры, от Мажорвилля, просто напомнить им, что у них есть они — что они есть друг у друга. Так что Тэхен на словах протестует, а сам улыбается в поцелуй, когда Чонгук нахальными руками только шире раздвигает его ноги, устраивается между, шепчет ему в губы: — Мне насрать. Быстрый секс на кухне с детским маслом и слюной заместо смазки — может, это и неуместно в разгар бури, в которую они попали, но им обоим почему-то кажется, что это очень и очень уместно. Чонгук трахает его на кухонном столе, пока у Тэхена не начинают трястись ноги — мажет мокрым ртом по шее, оставляет пятна слюны, покусывает кожицу, потому что, блядь, сам напросился. В этот раз он с ним не церемонится, в его прикосновениях ни капли нерешительности. Тэхен его подталкивает к этому, а Чонгук и рад поддаться — рад увязнуть, потерять себя, лишь быть с ним вот так; они вдвоем сейчас возвращаются к истокам — к тому, с чего начали. Отвлечение. Высвобождение фрустрации. Вот, чем они были друг для друга — чем все еще могут быть друг для друга, если кому-то нужно, а сейчас им обоим это нужно. Только сейчас по-другому. Чонгук с ним груб, как раньше, но это ограничивается сексом. Он смягчает грубость губами. Он собственник к нему, как раньше, метит свою территорию, пытается ей завладеть, как и раньше, но это скорее зависть, чем что-то еще — не вспышка незваного страха, что Тэхен обратится к Богому, чтобы наказать за то, что Чонгук дерьмово с ним обращался. Это зависть, что это не он целовал Тэхена на кухне. Он хочет быть первым тэхеновым поцелуем с мужчиной — он готов локти кусать, что Тэхен не испытал это с ним. У него был шанс — было столько, блять, возможностей стать для него этим воспоминанием, но он им не стал, потому что он — ебаный трус. А вот Тэхен — его первый поцелуй с мужчиной, и в этой правде сокрыто что-то почти по-звериному будоражащее, оно воет в его черепной коробке. Ему нравится, что хоть что-то он дал только Тэхену и никому другому. Он дал бы ему больше, если бы Тэхен попросил. Он, наверное, дал бы ему все. Прямо сейчас Тэхен почти умоляет его выебать — жестко. И Чонгук ровно это ему дает. Тэхен накачан наркотой, его доза — они, вдвоем. Ему нравится безопасная уверенность в том, что так можно — что можно просто к херам послать весь контроль, как они раньше делали, и спокойно знать, что Чонгук после этого не уйдет, знать, что это скорее роли, которые они играют сейчас, чем то, кто они есть, знать, что можно целовать его. Он целует его. Он целует его — просто потому, что может. Он запускает пальцы в его волосы, отрывает его рот от своей кожи там, где Чонгук уже жадно наоставлял свои метки — где разбросал по всему Тэхену самого себя, нацарапал зубами клятвы и образы. Он запускает пальцы в его волосы, тянет его рот к своему рту — целует мокро и чувственно, голодно, как будто его год не кормили, а губами Чонгука можно наесться, языком преследует его язык, телом ищет ощущений, трется о него. Он пьян от того, что Чонгук умудряется практически пытать его тем, как заставляет его кончить, как подталкивает к пропасти — ошеломительно и неизбежно, так, что органы внутри трясутся, — и при этом изливается в его рот поцелуем, который обещает нечто куда большее, чем оргазм. Тэхен сильнее прижимается к нему, обнимает за плечи, трется губами о его губы, стонет им, уверяя, что нет никого другого — только он. Быстро, грязно, потно. Моментами больно — столешница жесткая, толчки как будто специально мучают, да еще и они вцепляются друг в друга чуть ли не до синяков. Тэхен даже не сидит, он подпирает задницей столешницу, выгибается до хруста в спине, так, чтобы к Чонгуку всем телом прижаться, чтобы Чонгук был внутри. Тэхен еле дышит, когда все кончено — он замучен до смерти. Он высушен до капли, выпит, но вытягивает из Чонгука больше, чем осознает, когда подводит его к вот такой потере контроля. Он стянул с него костюм собранности, обнажил его уязвимость — та в последнее время торчала неряшливыми нитками, грозилась прорваться сквозь кожу. А теперь чонгуковы пальцы ходят ходуном, трясутся спазмами, но упрямо Тэхена держат. — Это все, что случилось на этой кухне, ясно? — он говорит ему, когда еще внутри него, накрывает ладонью щеку и убирает волосы с лица, заглядывает ему в глаза. — Это… — подчеркивает с дрожью в голосе, на губах влагой блестит страсть, — …все, что здесь случилось, — и Тэхен понимает: Чонгука мучает совсем не образ того, как он и Богом на этой самой кухне целуются. Его мучает образ того, как Тэхен скрючивается над раковиной, а Чонгук медлит на первой ступеньке, всклокоченный после траха. — Я поцеловал тебя, — руки Чонгука даже нежнее его голоса, — я трахнул тебя, а потом сказал, что люблю тебя. Глаза Тэхена смотрят в его, он боится моргнуть. Он никогда не привыкнет к этому звуку — к тому, насколько иначе колотится сердце, чем даже от мощнейшего оргазма. — Правда? — голос почти слабый, обессиленный, уязвимость Чонгука как-то незаметно заражает и его. — Правда, — Чонгук кивает раз, второй. Чонгук кивает много-много раз. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — это первый раз, когда им удается сделать это вот так — сказать об этом в полной тишине, когда они одни, обменяться этим, поделиться, взаимно поклясться. Это проще, чем они оба думали. Это так приятно — слышать это, говорить, как будто под кожей щекочат пером, как будто в венах не кровь циркулирует, а чистый ток. — Это единственное, что произошло на этой кухне, — Чонгук повторяет, хочет вогнать это Тэхену в мозг, на секунду прижимается к нему губами. — Единственное, что важно, слышишь? Я не шучу. Тэхен обвивает рукой его шею, потирает кожу пальцами, хочет успокоить. — Да, — слово тонет во рту Чонгука, он неуклюже и громко Тэхена целует. Это единственное, что важно. Тэхен прислоняет большой палец к его челюсти — к тому самому месту, где она тикает, когда он злится, — целует его глубже, дольше, в его рту так сладко. Чонгук внутри него, но лихорадочно подается навстречу, хочет его ближе. Тэхен задирает шею, откидывается корпусом назад, позволяя ему это сделать — целует его так, как хочет, возможно, это самый глубокий поцелуй, который он когда-то знал. — Да… — Тэхен выдыхает тверже, их губы на секунду разъединяются, но Чонгук лишь давит рукой ему на затылок, удобнее разворачивает голову, проникает в него, языком занимается с ним сексом — целует так искренне, что со стороны наверняка выглядит как насилие, звучит как насилие. Он хватает его за шею пониже затылка, жмурит глаза, скрепляет поцелуем каждое немое извинение, пока у него не кончаются силы — и тогда целует в щеку, в подбородок, в горло и в плечо. Он отпускает его, обнимает за талию и держит вот так, утыкается лицом куда-то между шеей и плечом. Губы оставляют влажный след на коже, но и глаза как будто тоже, и от этого сердце Тэхена немеет. — Мне так жаль, что я ранил тебя, Тэ… — голос в его шею, плечи сотрясаются. — Мне, блять, так ужасно жаль… Тэхен уже видел Чонгука уязвимым — видел, как ему больно, видел уже в стольких проявлениях. Он еще ни разу не видел, чтобы Чонгук по-настоящему плакал (даже когда они были возле ванной Кло), и уж точно не держал его плачущим в своих объятиях. Он знает, что у каждого свой порог, знает, что Чонгук пытается скрыть, как ему страшно от того, что он потерял, как ему больно, что его отпустили, потому что — кем бы ни были его родители, он наверняка до последнего питал какую-то отчаянную, глупую надежду. Тэхен знает, что у каждого свой порог, и все-таки он не готов наблюдать порог Чонгука. Чувств так много — будто он вот-вот переступит и свой собственный. — Эй… — он кладет руку ему на плечо, гладит по спине. — Тише, — пальцами по волосам. — Все хорошо, — шепчет ему, потому что вдруг любой более резкий звук сделает только хуже, вдруг выдаст дрожь в его голосе, тот факт, что ему приходится кусать губы в перерывах между словами, лишь бы проглотить собственную готовность сломаться. — Я знаю… знаю. Чонгук мотает головой. Тэхен чувствует, как он моргает, а потом — как по шее скатывается слеза, забирается под воротник его футболки. — В Озоне я так испугался, когда тебя увидел… — он судорожно продолжает, и Тэхен знает, что теперь его глаза открыты, смотрят в никуда его кожи. — Ты вел себя так… — он сбивается, не может найти в себе силы закончить, — …я так боялся, что все нахуй испортил. Я не хочу, чтобы ты менялся. — Я не поменяюсь, — Тэхен клянется, ладонь нежно гладит чужой позвоночник, пересчитывает косточки. — Ты ничего не испортил. Все в порядке. Чонгук фыркает, шмыгает носом, ему тошно от самого себя; качает головой и вдруг заявляет громче: — А я изменюсь. — Нет-нет-нет, — теперь уже Тэхен мотает головой; в голосе — паника, он с трудом ее сдирает с губ, прижимает их к чонгуковой макушке. — Эй, — бормочет в кожу головы, — никаких «изменюсь», — это уже мольба. — Тебе просто нужно контролировать некоторые свои стороны, слышишь? — он делает паузу, ждет, но Чонгук в ответ лишь крепче его обнимает. — Не меняйся, пожалуйста, ни за что не меняйся, — губы нежно давят на темечко, еще раз повторяют, задевают дыханием волосы: — Я люблю тебя. Он ему скажет столько раз, сколько Чонгук захочет слышать. — Я тебя не заслуживаю… — Чонгук бормочет это так тихо, украдкой, что Тэхен не может отделаться от мысли, что вообще не должен это слышать, что это не предназначено для его ушей. От простого факта, что эти слова могут быть сказаны Чонгуком самому себе — просто как напоминание, — Тэхену еще больнее. Он почти сердито стискивает его волосы, сгребает их в кулак. — Заткнись, будь добр… Но тот все говорит, уткнувшись лбом Тэхену в грудь. — А еще это было так бессмысленно… — он слабо жмет плечами, как будто у него иссякли силы, голос выше, нестоучивей, Тэхен его еще таким не слышал. — Ранить тебя было бессмысленно. Я хотел сделать так, чтобы тебе никогда не пришлось его видеть, чтобы он до тебя не добрался. Я не хотел, чтобы ты с ним столкнулся, — он замолкает. С трудом сглатывает, промагивается, глаза наполовину высохли от слез. — Я сам не хотел с ним столкнуться, — наконец признает, и тончайший намек на слабость, что смутил бы его отца, проступает в неровности тона, ломает хребет его голоса, которым он все это говорит. Они просят друг друга не меняться, но с каждой секундой меняют друг друга. Оказывается, когда причиняешь боль другим, меняешься сам — Чонгук узнает об этом первым. Оказывается, когда любишь кого-то, меняешься тоже, и Чонгук не знает, что меняет его больше: его любовь к Тэхену или любовь Тэхена к нему. — Чонгук, — Тэхен неуверенно врывается в его мысли, накручивает прядь его волос на палец. — Как думаешь: если бы ты не сделал то, что сделал… — он сглатывает: — …ты бы вышел за эту дверь со мной? Он наконец-то поднимает голову из-за этого вопроса — глаза остекленевшие, широко распахнутые, как у дитя, смотрят на Тэхена почти что испуганно. Губы беспомощно размыкаются, выдох трогает тэхеновы, Чонгук мотает головой: — Я никогда бы не позволил ему тебя ударить. — Я знаю, — Тэхен уверяет его. — Я знаю, — повторяет; а он правда знает, он помнит, потому что одна из первых основ того, кем Чонгук позже стал в его глазах, был тот факт, что он защитил Джиу, девушку, которая ему — никто, от своего отца. — Но ты бы не бросил вот так свою семью. Тэхен знает: Чонгук не позволил бы отцу его ударить. Но он также знает, что, случись это раньше, войди его папаша со словами «убери эту шлюху из моего дома, чтобы я мог с тобой поговорить», Чонгук бы этим шансом воспользовался. Следующий выдох Чонгука напоминает нервный смех — пожалуй, это самый слабый и жалкий звук, который он за все это время издал. Он поджимает губы, отводит от Тэхена взгляд и смотрит им в никуда, на заляпанную пятнами стену за его спиной. — У меня больше нет семьи. — Чонгук… Он чуть выпрямляется, слезы на лице высохли полностью. Тэхен с удивлением понимает, что, хоть Чонгук и обмякший внутри него, это не кажется странным. Он не хочет от него отстраняться. — А была ли у меня вообще семья? — У тебя она есть, — Тэхен готов поклясться чем угодно, пальцы еще гладят волосы, убаюкивают. — У тебя есть Юнги, и Хосок, и Кло, и Джулия. И я. И даже Намджун… — чуть неловко ведет плечами. — Мы не оплатим все хотелки, но… — Хочешь с ними встретиться? — Чонгук перебивает, возвращает взгляд к нему, языком слизывает соль с припухших губ. Пальцы Тэхена еще в его волосах. — Я не знаю. — Юнги вблизи такая мелочь, я клянусь, — Чонгук почти нетерпеливо выдает, и Тэхена чуть сбивает с толку тот факт, что его голос звучит как будто взволнованно. Он думал, знакомство между ними было бы со стороны Чонгука жертвой, но сейчас тот как будто искренне этого хочет. — Совсем не страшный… — уверяет и мотает головой. — К тому же, я уже сказал ему, так что… — Ты ему сказал? — Ага. Тэхен поджимает губы, опускает взгляд между ними — футболка пропитана спермой. — А их это не смутит? — отваживается снова поднять глаза на Чонгука. — Что я… — жмет плечами, — ну, ты понимаешь. — Ты — что? — Чонгук хмурится. — Ким? — Парень. Чонгуков взгляд смягчается, скользит по лицу Тэхена; он наклоняется вперед, снова его обнимает. — Они не такие, как мой отец, — тихо обещает. — У них обоих мозги есть. Ну, относительно… — добавляет. — Им без разницы, пока это не… не про них, понимаешь? — Тэхен не знает, откуда ему знать? Он себя-то едва знает. — А даже если они против — мне плевать, — чуть качает головой, хотя уверен, что Юнги всегда поймет. — Мне нравится, что ты парень, — оглядывает все его тело, что сейчас прислонено к столешнице. — Нравится, какие у тебя широкие плечи, — поднимает палец, невесомо проводит им по ключице, — твоя грудь, — рука соскальзывает вниз, коротко обхватывает всю длину, ложится на изгиб бедра, — все твое тело нравится. — Он снова вскидывает взгляд, встречается с его. — Люблю твое лицо — такой красивый… Люблю, как ты говоришь со мной, как ты вовлекаешься в мои дела, проживаешь их со мной, как ты меня понимаешь; люблю, кто ты есть. По большому счету это и неважно — ну парень ты, и что? — он завершает, медленно осознавая главное и одновременно наклоняясь, чтобы встретить его губы. — Ты просто — Тэхен. Следующий поцелуй — очень медленный, не совместимый с конвульсией тэхенова сердца. А потом его и вовсе нет, потому как задняя дверь открывается, и внутрь уверенно входит Намджун. — Тэ… — преспокойно зовет на полпути; Тэхен в панике жмется к Чонгуку, пряча как можно больше себя, вцепляется в чонгуковы штаны и кое-как натягивает их ему на задницу. И в этот момент Намджун решает оторваться от телефона. — О боже, блять! Господи Иисусе! — он запрокидывает голову, на ходу спотыкается, как будто ему в лицо зарядили перцовкой, закрывает руками глаза. — Вот прямо обязательно этим на кухне заниматься?! — Кхм-кхм, Намджун, — Чонгук прокашливается, а Намджун все стоит, прикрывая глаза, — мы бы с радостью оделись поскромнее и все такое, но я как бы все еще внутри твоего брата, и мы не особо пользовались презиком, так что… — Да я не желаю ни видеть, ни слышать!.. — Намджун зажмуривается, вытягивает руки перед собой и нащупывает стену — Тэхен еще никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном. — Я и знать этого не хочу! Ты нанес мне шрам на всю жизнь, у меня навсегда останется травма! Я больше никогда не смогу тут есть, я… — он ставит одну ногу на первую ступеньку, а потом вдруг въезжает — лупит на них глаза, и Тэхен неловко ведет бедрами, прячет область, где они совокупляются. — Какого хуя ты без защиты с моим младшим братом?! Тэхен горестно стонет, поза весьма неудобна. — Мы типа только друг с другом, Джун, и нас не особо пугает беременность… Намджун как будто подвисает и задумывается, и Тэхен без понятия, планирует ли его старший брат рассмеяться или наорать на него. — Т-точно, — он заикается, но вдруг кивает, ставит ногу на вторую ступеньку, — ладно, мне-то что… — Осторожно, третья ступенька! — Чонгук кричит ему, когда Намджун все продолжает подниматься, а тот почему-то машет в воздухе средним пальцем. Едва он исчезает наверху на лестнице, как Чонгук поворачивается к Тэхену — они переглядываются, щурят друг другу глаза и вдруг заходятся смехом. Длится буквально секунду, но этого хватает, чтобы отзвуки этого смеха остались на лицах обоих; ухмылка с чогуковых губ не сходит еще долго, и так приятно видеть на его лице улыбку, слышать его смех — пусть даже всего мгновение. Тэхен сам с трудом понимает, улыбается ли он с ситуации или просто с улыбки Чонгука. — Давай приведем тебя в порядок, красивый мальчик, — Чонгук наконец из него выскальзывает. Они оба — в той крохотной прачечной; Чонгук помогает ему снять испачканную футболку и, когда тэхенова голова вновь показывается, заговаривает: — Хочешь переночевать у моей тети? Тэхен моргает, волосы растрепаны от секса и статического электричества. — Чего? Чонгук приглаживает пальцами его макушку, возвращает выбившиеся волоски на место. Пожимает плечами. — Джиу не хочет, чтобы я здесь был, мы все это знаем. А ты хочешь проснуться рядом со мной, — снова жмет плечами, будто есть лишь один очевидный выход. — Приходи переночевать, — предлагает. — Хотя бы в этот раз. С Вуджином тут твои брат и сестра. Тэхен капризно трет глаза, оглядывает ими чужое лицо. — У меня все болит. Чонгук склоняет голову. — А кто, блядь, говорил что-то о сексе? — То есть, — Тэхен скрещивает руки на груди, на губах невольно формируется легкий изгиб, — ты просто зовешь меня на ночевку? — Именно, — Чонгук без промедления подтверждает, следит глазами за своими пальцами — те пытаются совладать с беспорядком чужих волос. Он тихо добавляет в крохотное пространство комнаты: — С тобой мне спокойнее, Тэ… Наверное, я и сам хочу с тобой проснуться.

_____

Квартира очень приятная. Маленькая, но уютная — куда уютнее, чем Тэхен ожидал от кого-то из Чонов. Кухня расположена в гостиной, что тоже кажется ему слегка нетипичным. И тут книги — целая куча. Весь дизайн интерьера продуман так, чтобы поместилось как можно больше полок, забитых книгами. Они прибывают ровно за три минуты до того, как с работы возвращается тетя Чонгука; она стучит каблуками — достаточно высокими, чтобы выглядеть элегантно и профессионально, но недостаточно, чтобы соответствовать Мажорвиллю. Она ждет их — знает, что они придут. Чонгук писал ей перед их приходом, потому что Тэхен настоял — но, когда она встает за стойкой своей кухни, и они подходят ближе поздороваться, Тэхен все равно чуть прячется за плечом Чонгука. — Приветик, мальчики! — она здоровается на удивление легко, откупоривает бутылку воды, и Тэхен не замечает, чтобы в ней проглядывала хоть малейшая частичка ДНК чонгукова отца. — Давно пришли? — Привет, — Чонгук приветствует, — да вот только что. Она поднимает бутылку, чтобы отпить, и попутно взглядом скользит по Тэхену — тот нервно подвисает, трет ладони, скукожившись за чужой спиной. — Познакомишь нас, Гуки? — она ставит бутылку на стол, упирает ладони в столешницу. Чонгук оборачивается, обнаруживает за спиной притаившегося Тэхена и тянет его вперед, пока они не оказываются, поравнявшись, напротив ее кухонного островка. — Тэ — моя тетя, Мэй Су. Тетя Мэй — Тэхен, мой парень, — Тэхен вежливо и застенчиво поглядывает на его тетю, согласно кивая, пока до него не доходит смысл сказанного. Он резко поворачивает голову к нему — глаза как блюдца, губы дергаются в уголках, но Чонгук как будто даже и не замечает. Он упорно глядит вперед, на свою тетю, совершенно игнорируя кляксы румянца, что по какой-то причине теплом разливается по тэхеновой шее и щекам. Значит, его не заставил покраснеть тот факт, что его застукали голым после траха на кухонной столешнице, а вот слово «парень» — еще как. — Ой! — она прерывает этот опасный натиск мыслей восклицанием, чем приковывает внимание к себе. — Приятно наконец-то познакомиться с причиной, по которой Гук сделал что-то разумное… — Она полностью поворачивается к Тэхену, на ее губах расцветает улыбка. — Здравствуй, — приветствует более официально, отвечая на его поклон кивком. — Он столько о тебе болтал прошлой ночью, — она коротко дразнит взглядом Чонгука, а потом возвращается к Тэхену. — Но обо мне он вряд ли много рассказывал. — Мэй, — Чонгук предупреждает, но его безжалостно игнорируют. От того, что Чонгук о нем говорил, Тэхен лишь сильнее краснеет. — По правде, нет, — Тэхен честно качает головой. — Ничего-ничего, — легкий взмах ухоженной руки. — Мне нравится, что обо мне из всех Чонов говорят меньше всего. Вы ели, мальчики? — Да. — Угу. — Чудно, — она кивает, — потому что я даже себе готовить не умею, в холодильнике мышь повесилась… — Она снова фокусируется на Тэхене. — Слышала, ты остаешься на ночь? Взгляд Тэхена мечется в сторону, затем снова к ней. Он мнется. — Чонгук сказал, что все в порядке, но… — Да расслабься, — она перебивает, снова расплывается в улыбке. — Прошу извинить… — выпрямляется, берет свою бутылку с водой и указывает на дверь справа от себя. — Хочу снять каблуки. Гук, покажи ему вашу комнату, будь душкой — и не шумите особо. Мне завтра рано вставать. Чонгук машет ей вслед рукой, потом слышит в ее словах двусмысленный намек и вздыхает — касается двумя пальцами локтя Тэхена. — Пошли. Комната маленькая, тоже вся заставлена книгами, на полу — открытый чемодан. Тэхен, впрочем, почти не замечает ничего, а вот Чонгук замечает, что Тэхен не вполне здесь. — Что? — спрашивает его, слегка морщит нос от выражения тэхенова лица. — Что? — парирует. Чонгук сдвигает брови, изучает почти опасливо. — Что за дебильная ухмылочка? От этого упомянутая дебильная ухмылочка становится только шире. — Ты только что назвал меня своим парнем, — Тэхен почти по-детски дразнит. — А-а, это, — Чонгук задумчиво размыкает губы и склоняет голову, привлекает его к себе. — Я правда так сказал? — Сто процентов. — Ну ладно, — он пожимает плечами; одна рука обнимает Тэхена за талию, притягивает ближе. — Случайно вырвалось. Я беру свои слова назад. Тэхен ловит себя на том, что пребывать в месте, где они раньше не бывали — в месте, принадлежащем женщине, которой удалось вырваться из Мажорвилля, — как ни странно, помогает не концентрироваться на том факте, что почти все лежит в руинах. — Нет уж, не будь сукой! — Тэхен капризничает и несильно ударяет кулаком Чонгука в грудь, отталкивая, но это лишь заставляет того крепче его приобнять. Чонгук сцепляет запястья за тэхеновой спиной, ловит его в клетку своих рук — теперь не вырваться. Он чмокает его раз, второй. — Ну прости, красивый мальчик. Тэхен жмет ладони к его плечам, смиряясь с тем, что заточен в его объятиях. Предпочитает смотреть на собственные пальцы, что поглаживают плечевую мышцу, когда тихо спрашивает: — Я правда твой парень? Чонгук опускает голову и слегка подается к нему, безмолвно просит Тэхена посмотреть ему в глаза — молчит, пока не получает желаемое. — Ты для меня кто угодно, кем захочешь быть. По сути, теперь это и неважно. Он потерял то, что должен был потерять. Ярлык для него ничего не значит — да и не значил никогда. Он звал Джулию своей девушкой годами, но помимо их дружбы они едва были чем-то большим, чем красивым фасадом. Тэхен может звать себя как угодно — это не изменит того факта, что Чонгук с ним и только с ним. Если ярлык делает его счастливым, что ж, пускай. — Тогда я твой парень, — Тэхен весь светится, объявляет радостно, хлопая Чонгука по локтю и прося себя отпустить — что тот и делает; Чонгук наблюдает, как Тэхен садится на краешек кровати и снимает обувь. — Окей, ты — мой парень, — Чонгук соглашается, кивая и склоняя голову, на лице пробивается легкая улыбка. — А я тогда твоя девушка? Тэхен сурово смотрит на него, просовывая большой палец в пятку своего кроссовка и стягивая с ноги. — Это смешно по-твоему? — Ни в коем случае, — Чонгук мотает головой, но эта легкая улыбка на лице никуда не девается. — Хороший пёсик, — Тэхен успешно снимает второй кроссовок, подбирает оба пальцами и встает, чтобы поставить их у двери. Чонгук круто разворачивается вместе с ним, глаза следят за его затылком, сползают ниже, когда тот наклоняется, чтобы оставить обувь на полу. — Эй, мой парень… — Ладно, хватит уже с этим. — Окей… Эй, Тэ? — Чего тебе? — Тэхен выпрямляется, полностью поворачивается к нему. — Разложишь мою одежду? — Чонгук спрашивает почти смущенно. Почти. — Мэй откажется делать за меня. — Я немного запутался, — Тэхен иронично отзывается, сплетает пальцы перед грудью. — Под «парнем» ты имел в виду прислугу или женушку, с которой ты двадцать лет в браке? Чонгук цокает, втягивает голову в плечи. — Ну я не умею нормально складывать! — он хнычет, указывает пальцем на несколько неудачных попыток в открытом шкафу. — Как ни сложу, все столько места занимает, да еще и мнется! Тэхен бросает взгляд на шкаф — почти оскорбительно крошечный в сравнении с тем, что в чоновском доме; Чонгук практически похерил две красивые рубашки, предназначенные лишь для вешалки. Тэхен качает головой, давит двумя пальцами на переносицу. — Пиздец ты безрукий. — Эй! — он ощетинивается. — Если захочешь какой-то совет по слиянию компаний, буду рад предоставить! — Хм-м… — Тэхен насмешливо постукивает пальцами по подбородку и смотрит в потолок, будто погружаясь в глубокие раздумья. — Дай-ка подумать, с каким из моих независимых лейблом я хотел бы объединиться… — Я тут подумал… — Чонгук начинает издалека, тянет к нему руку в этой маленькой комнате и хватает его за предплечье. Легко привлекает Тэхена к себе — тот не оказывает особого сопротивления, — и заводит руки ему за спину; пальцы дразнят талию, опускаются вниз и красноречиво сжимают изгиб задницы. Тэхену надо запретить наклоняться — это рождает в голове Чонгука слишком много идей. — Ты можешь объединить свои губы с моими. Тэхен громко фыркает. — Это был почти кринж, — отмечает, но тогда Чонгук надавливает на него запястьем, и Тэхен чуть спотыкается и без всяких возражений сталкивается с его губами. — Почти, — Чонгук подчеркивает, выделяя тем, что крепче стискивает его задницу, и у Тэхена чуть дыхание не перехватывает. Его губы дразнят влажным языком, проникают в приоткрытый рот, ненадолго касаются кончика языка, а потом полноценно целуют. Тэхен планирует позволить это на одну секунду — на две или на три, потому что ладонь Чогука ужасно горячая, а рот инстинктивно тянется к чужим губам. Его первый протест — курам на смех. Он не может ничего с собой поделать, он как в полутрансе — не владеет собой, потому говорит и попутно целует: — Твоя тетя здесь, и я все еще отхожу… — Я просто целую тебя, — Чонгук спорит — и, как и было сказано, целует. — И тискаешь мой зад, — Тэхен вздыхает, а сам теснее прижимается. — Из-за тебя у меня встанет. — Если так, — Чонгук хочет воплотить тэхенову угрозу в жизнь, сжимает его крепче, — я отвечу за последствия и отсосу тебе. Губы Тэхена невольно тянутся в стороны. У Чонгука все настолько, блять, просто. — Какой ответственный… — Приходится — в таких делах. — М-м, ну ладно, — слегка стонет, — а об «этих делах» поподробнее… — С радостью, — Чонгук кивает — шире открывает рот и наклоняет к нему лицо, целует глубже. Он ненавидит этот стук — ненавидит, нахуй, всеми фибрами своей души; так и застывает с приоткрытым ртом, наполовину пропихнув язык в тэхенов рот, а потом прячет обратно в свой и с неохотным вздохом отстраняется. Ждет, когда тетя войдет, не озвучивая разрешение — знает, что она войдет и так. Тускло смотрит перед собой, демонстративно держа руку на тэхеновой заднице — хочет предупредить ее, чтобы она поторопилась. Глаза округляются на лице, рука безвольно падает, едва он видит ее лицо. На нем — совершенно особое выражение, предназначенное лишь для тех, кто носит их фамилию. — Чонгук, — она тупит взгляд в пол. — Твой отец здесь. Укол вины протыкает слизистую щеки — ледяной, внезапный, — когда он прослеживает этот ее взгляд, теперь смотрящий в пол. Он ненавидит тот факт, что вернул его в ее жизнь. Она терпеть не может его видеть. Он и сам не хочет, чтобы он был здесь — ни там, где Мэй, ни там, где Тэхен. — Чонгук, — Тэхен пытается, просто произносит его имя. Ему больше нечего предложить. Чонгук мотает головой, останавливает его. — Оставайся здесь, — подкрепляет просьбу долгим взглядом, а потом выходит в гостиную и плотно прикрывает за собой дверь. Мэй, не поднимая головы, уходит в свою комнату. Он ее не винит — потому что он, блядь, здесь. Стоит за стойкой, где недавно стояла сама Мэй, одет с иголочки, лишь бы произвести впечатление — даже несмотря на то, что глаз опух и налит кровью, верхняя губа треснула, и с одной стороны рта здоровенный синяк. Это незаметно по его манерам — незаметно по тому, как он смотрит на Чонгука сверху-вниз. По одному его спокойствию можно сказать, что он не пил. Чонгук почти об этом жалеет. Из-за алкоголя он агрессивен, но также глуп и заторможен. Чонгук подумывает остановиться перед дверью, но быстро передумывает. Он не хочет дать понять, что защищает что-то, что находится за ней. Он не хочет показывать страх. — Чего ты хочешь? — требовательно; подходит к нему ближе, останавливается у другого края столешницы, скрещивая руки на груди. Он молится про себя, чтобы голос звучал ровно. Он просит всех богов, чтобы отец не заметил, как у него дергается кадык, когда он сглатывает надвигающуюся дрожь и неприятный привкус страха. Пытливый взгляд его отца ощущается хуже, чем обычно — извечно критикующие, снисходительные глаза сканируют его с головы до пят. — Мне еще предстоит публично заявить о случившемся и проинформировать своих адвокатов и Бен Чхоля об изменении моего наследства, — сообщает сыну; отстраненность, с какой он говорит о делах, кажется теплой в сравнении с тем, как он говорит с Чонгуком обычно. Чонгук жмет плечами. — И что? — Чонгук, — тяжелый вздох; его отец чуть горбится как от изматывающей ноши. — Твоя мать поговорила со мной, и, поскольку разумнее всего избежать скандала, я решил, что позволю тебе развлекаться своими извращениями и спать с парнями за закрытыми дверьми. У Чонгука чуть глаза не лезут из орбит; челюсть отвисает, фальшивый фасад невозмутимости болтается на честном слове. Он-то думал, его отец уже ничем не сможет его шокировать. — Что, прости? — Это не первый раз в истории — и не последний, — такое чувство, что его отец репетировал. — Даже древние греки предпочитали партнершам-женщинам своих товарищей по ложу. Болезни случаются. Мы могли бы отправить тебя на терапию, когда будешь готов. — Болезни? — Чонгук нервно прыскает — ничего не может с собой поделать. Его отец, должно быть, шутит. — Древние греки? — переспрашивает с каким-то даже недоверием, выискивая на лице отца какие-либо признаки того, что тот вдруг после стольких лет решил кроме одной сплошной холодности продемонстрировать хоть какое-то чувство юмора. Он знает: это бесполезно. — Ты слышишь хоть половину той херни, которую мелешь своим ртом?! — голос срывается, горло царапает крик, но он знает, что причина, по которой он так потрясен, проскальзывает мимо отца, незамеченная и ненужная. — Я — гей! — и он будет повторять это снова и снова до посинения — просто чтобы видеть, как этого ублюдка передергивает каждый блядский раз. — Ясно тебе?! Мне парни нравятся! Не только как товарищи по ложу, или как там, блядь! Мне они нравятся, и я не только про члены и задницы говорю! Я люблю мужчин, блять, вот и все! Я трахал Тэхена на твоем обеденном столе! А еще в твоем ебучем кабинете на гей-порно дрочил! И я… — Как я уже сказал … — отец прерывает эту тираду, на секунду жмурится, пока Чонгук не проглатывает оставшуюся часть предложения, — …я позволю тебе спать с парнями. Спать, говорит — продолжает, блять, талдычить. Для него это — отклонение, извращение. Для него это — секс, ни больше, ни меньше. — Я влюблен в него! — Чонгук стучит зубами от напряжения, от усилий что-то донести. — Не в его гениталии! — Видишь ли, в том и проблема, — его отец опять вздыхает, — в нём, — с ужасающим потаенным отвращением. — Те молодые люди…— продолжает, словно ждет, что Чонгук через минуту-другую уступит и согласится, потому уже выдвигает условия: — …должны быть для тебя никто. Я не потерплю, чтобы ты трахался с каким-то парнем и играл с ним в любовь. — Играл? — это слово такое ужасное, жестокое — отравляет кончик языка паучьим ядом. — Я тебя растил не для того, чтобы ты влюблялся, Чонгук. Мы оба это знаем. Чонгук мотает головой, быстро и коротко тычет языком в щеку, оттягивая плоть — растирая яд, — прежде чем заговорить. — Ты не научил меня правильно выражать любовь. Ты не мог взрастить во мне неспособность любить — и к счастью, ампутация этого чувства не передается генетически, иначе мне пришлось бы всю жизнь ебаться с таким дерьмом, как ты, в качестве отца! — В какую игру ты со мной играешь, сынок? — вздыхает уже в третий раз, жмет ко лбу четыре растопыренных пальца. — Это из-за твоей сестры? — Нет, я ни в какие игры не играю… — Чонгук, — его отец опускает руку, смотрит прямо ему в глаза. — Если ты хочешь моего внимания, это не лучший способ его добиться. А теперь я хочу, чтобы ты пообещал, что никогда больше с ним не встретишься, и поехал со мной домой. — Нет, — Чонгук решительно мотает головой. Его отец ломается — тон вдруг повышается, ошметки напускной дипломатичности слезают, уступая место его истинному нраву. — Зачем жертвовать своей жизнью ради шлюхи?! — Я ничем не жертвую! — Чонгук говорит горячее, чем изначально хотел, но он не может ничего с собой поделать, и плевать ему. Он всю жизнь хотел на него наорать, так что он наконец дает себе волю. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего, и хочу, чтобы Кло убралась из этого сраного дома! И он не шлюха! Я люблю его, и он, блядь, мой! — Мой… — его отец повторяет, причмокивая губами, и в тоне слышится какое-то жестокое удовлетворение, когда он пробует это слово на вкус — только без той же злой горячности, с какой Чонгук на нем настаивал. — Знаешь, ты твердишь это слово с тех пор, как научился говорить, — с жутковатой гордостью, постукивая пальцами по столешнице; кольцо на одном зловеще смотрит прямо на Чонгука. — Мое-мое-мое. Он не твой, Чонгук, — качает головой, глядя, как эффект от этих слов обрушивается на его сына мраморной глыбой — той самой, из какой сделан их коридор, — заполняет его нейронные клетки; тот отводит от него глаза и смотрит в пол. — Я растил тебя не способным на любовь и не способным принимать любовь. Ты — такой же кусок дерьма, как и я, — излагает спокойно и четко. Чонгук все смотрит себе под ноги, одними губами повторяет «мой». Он не замечает, как внимание его отца переключается на пространство позади него. — Что бы он к тебе ни чувствовал, он довольно скоро перестанет путать это с любовью, — Чон-старший задирает голову, и его следующие слова заставляют Чонгука снова вскинуть взгляд. — Ну привет, Ким Тэхен, — отцовские губы кривятся, и Чонгук на автомате вертит головой — распахивает глаза, когда видит Тэхена в дверях. — Позвони, когда он в первый раз тебя ударит. Хочу узнать об этом первым. — Не говори с ним! — Чонгук рычит, вновь поворачивается к отцу; глаза свирепо косятся, хотят напасть. — Не смотри на него, твою мать! Убирайся отсюда нахрен! — Я и так ухожу, — отец заявляет; гнев Чонгука каким-то образом гасит его собственный. — Я сказал то, что сказал, — заканчивает, напоследок встречаясь взглядом с сыном. — Если что, предложение в силе, — уточняет, а потом бегло мажет глазами по Тэхену, — для вас обоих. И прежде, чем Чонгук успевает подбить ему второй глаз, уходит. Чонгук сутулит плечи, горбится и роняет голову; руки на столешнице широко разведены в стороны, спина даже под тканью рубашки заметно напряжена. Тэхен делает к нему шаг. — Чонгук… — неуверенно зовет — вдруг Чонгуку нужно пространство. Но Чонгук рывком поворачивается к нему, за секунду сокращает между ними расстояние, обеими ладонями обхватывает его шею сзади и фиксирует на нем зрачки, хочет заглянуть ими куда-то Тэхену в глубины. — Я никогда бы тебя не ударил, — говорит горячо, торопливо, говорит до ужаса отчаянно. — Я даю тебе слово, Тэхен. Я, блядь, никогда бы тебя не ударил. — Я знаю… — Тэхен задирает руку, надежно обвивает его запястье. Постукивает кончиком пальца по выпирающей косточке. — Я знаю. — И я люблю тебя, — Чонгук не может угомониться, сверлит его взглядом, хочет выжечь эти слова ему прямо на лобной доле. — Клянусь, люблю. Я тебя люблю. — Послушай! — Тэхен пытается, зовет его, Чонгук сейчас где-то не здесь. — Послушай меня. Он говорит это не для того, чтобы я усомнился в тебе, — он встряхивает головой. — Он говорит это, чтобы ты усомнился в самом себе, так что мне нужно, чтобы ты, блин, поверил, что заслуживаешь меня, ты слышишь? — Но я… — Чонгук! — Тэхен прерывает, не дает сомнению пролезть между ними, закупорить чонгуковы уши. — Скажи это вслух! — требует, нетвердым языком облизывает губы; голос дрожит от эмоций, вот-вот сорвется, но он не хочет, чтобы это вскрылось. — Я не хочу, чтобы ты снова меня оттолкнул из-за этого дерьма! — напоминает ему, глаза часто-часто моргают. — Скажи это вслух! Просто скажи… — Я люблю тебя, — и Чонгук говорит, и эта часть как будто дается ему легко — даже удивительно, насколько. Тэхен никогда не думал, что подобное признание может срываться с губ Чонгука так легко и так часто, но, наверное, Намджун снова оказался прав. Когда Чонгук ненавидит — он ненавидит. Когда любит — он любит. — Хорошо, — Тэхен кивает, выдыхая, побуждая его продолжить. — Ты ведь тоже меня любишь, да? — это дается ему куда труднее. Это звучит куда медленнее и скорее как вопрос. — Да, я люблю тебя, — его голос тверд. — И ты этого заслуживаешь, ясно? Скажи вслух. Чонгуковы глаза мечутся по всему его лицу, проходят свой привычный путь — ото рта по скулам вверх, к вискам; пальцы на шее сзади расслабляются, выводят на коже узоры. Он сглатывает сухость, прежде чем заговорить, но все же говорит: — Я этого заслуживаю. — Вот именно, заслуживаешь. А теперь идем спать, — Тэхен берет его за руку, тянет за собой. — И нахер твоего отца. — Да. Нахер моего отца.