Сегодня будет солнечно

— Я так рад, что ты поставил меня раком над антикварным столом этого ублюдка, ты даже не представляешь, — Тэхен качает головой, расстегивает ремень джинсов. Это так на удивление естественно — раздеваться в одной комнате с Чонгуком. Он хотел бы, чтобы сам мог сделать больше. Он хотел бы, чтобы сам мог высказать Чону-старшему громкое и четкое «Пошел ты!» — тот этого заслуживает. Тэхен не мстительный, не гадкий. Хотя он, что называется, незрелый — может плюнуть в напиток или язык показать, — но это не значит, что он в самом деле хочет причинить реальный вред. Когда Чонгук сделал ему больно, у Тэхена было столько возможностей ранить его в ответ. Богом был бы счастлив посодействовать — наверняка бы главным режиссером и актером вызвался. Но Тэхен не такой, просто не такой. У него никогда нет желания мстить за то, что сделали с ним. И все же кровь бурлит и пузырится от желания причинить боль за то, что сделали с Чонгуком. Это та же защитная реакция, что возникает всякий раз, как кто-то болтает всякое о его сестре или братьях. — Да и хер с ним, — Чонгук повторяет, расхаживая по небольшой комнатушке. Ему удается сделать ровно три маленьких шага, а потом приходится развернуться и пойти в обратном направлении. — Серьезно, хер с ним, — он складывает руки на затылке, откидывает на них голову. — Я не… — делает паузу и в ходьбе, и в словах, затем продолжает говорить, но уже без прежней горячности в голосе: — Ему больше нечего мне дать. Тэхен пристально наблюдает за ним, сдвигает брови; сочувствие физически стягивает его мышцы, помечает черты лица. — Мне жаль… — Нет, Тэ, — Чонгук роняет руки по бокам, вскидывает на него глаза. Он оживляется — он оживляется, широко распахнутыми смотрит на Тэхена, в уголках рта — зарождение улыбки. — Ему больше нечего мне предложить, — с подозрительным воодушевлением высказывает откровение, которое Тэхена пугает само по себе. — Если я не откажусь от тебя, — подходя ближе и качая головой, — а я не откажусь, он не передаст мне партнерство с Бен Чхолем. — Я… — Тэхен сильнее хмурится, глаза в явном замешательстве скользят по чужому лицу. — Почему у тебя такой радостный тон? — Потому что это значит, что мне больше не нужен Бен Чхоль! — этот странный энтузиазм нарастает, когда он одним предложением отметает все свое заранее спланированное будущее, Тэхен даже думает, не впал ли он наконец в истерику — при таких-то обстоятельствах. — Мне не нужно с ним лебезить… И необязательно теперь связываться с ним через полицию! Тэхен моргает, мотает головой, ищет в его словах подсказки, но у него ничего не выходит. — Ты это к чему? Чонгук подходит ближе, стискивает пальцами его локоть — рука находит руку бездумно и уже на инстинкте. — Я имею в виду, что Кай просчитался, когда сделал так, что мне больше нечего терять, — проговаривает медленнее, понижает тон до ласкового шепота, хотя нетерпеливость из-за осознания чего-то, что до Тэхена пока не доходит, все так же бьет ключом, наполняет его голос. — Я имею в виду, что… думаю, я смогу сдать его Бен Чхолю так, что твоему брату-дилеру не придется переступать порог полицейского участка. Бен Чхолю будет глубоко насрать, что там повсюду пальчики Намджуна. Ему важно лишь то, что там торговая марка Кая. — Чего? — Тэхен переспрашивает; мысли Чонгука для него — бессвязная каша. — Я ничего не понял, можно помедленнее… Чонгук повторяет помедленнее. Настолько, что в какой-то момент вообще останавливается, облизывает нижнюю губу и отходит от него, мотает головой. — Не знаю, стоит ли тебе рассказывать… Тэхен выталкивает воздух носом, скашивает взгляд в угол комнаты, вновь устремляет его на Чонгука — строгий, выразительный. — Я не ребенок, — припоминает его же слова. — Да, — Чонгук кивает, — но Намджун дело говорит. Ты важен и ему, и мне, и это делает тебя очень удобной мишенью. — Незнание меня не спасет, — он расправляет плечами, складывает руки на груди, бросает вызов. Сухо от того, чтобы причинить Тэхену вред, остановил удар трубой по голове, а не тот факт, что Тэхен искренне ничего о делах Намджуна не знал. — Просто расскажи мне, — плечи смягчаются, смягчается он сам. — Я хочу знать. Чонгук отводит взгляд в сторону, стискивает зубы, и Тэхену не понять, от решимости ли это или от отсутствия таковой. — Но… — Ты мне тоже важен, — он прерывает прежде, чем Чонгук успевает окончательно для себя решить. — И Намджун тоже, — мягче, тише. — Я хочу знать. У него так и так мишень на спине — горит красным цветом, попади, и получишь разом все очки. Автоматическая победа. Каю в самом деле плевать, что Тэхен знает, а что — нет. Чонгук жмурится, делает глубокий вдох, морщит отчего-то нос и снова смотрит на него. — Так и быть, — наконец вздыхает и кивает на кровать — подзывает к себе. — Сядь, — просит, и Тэхен садится на не застеленную кровать — наверное, Мэй Су тоже не захотела застилать ее за Чонгука. Чонгук подтаскивает к себе стул, ставит перед кроватью и садится, раздвигает ноги, упираясь локтями в колени и наклоняясь вперед. Сама эта поза вселяет в Тэхена дурное предчувствие. Чонгук делает еще один вздох, морально настраиваясь, и начинает с вопроса: — Что именно тебе известно о том, что случилось с дочерью Бен Чхоля и ее друзьями? Тэхен жмет плечами. Это — единственное, что его вездесущее любопытство не в силах было полностью удовлетворить. Люди любят об этом болтать — и болтают. Естественно, он смог подслушать множество разговоров, в которых это упоминалось — «ублюдок получил по заслугам», «зачем же надо было использовать девушку», «это чудовищно», «так ей и надо», «ну а что, я бы с ней тоже покувыркался». Все, что он слышал — лишь бессмысленные мнения, нелестные эпитеты и субъективные оценки. Подробностей толком никто не знал. — Все, что сообщали — это что все было снято на видео, а еще предполагаемые мотивы, — Тэхен почти цитирует то, что мелькало в новостях. — Конкурент Бен Чхоля заплатил за то, чтобы ее привели к нему, и он мог… — высовывает кончик языка, облизывает губы, изо всех сил пытаясь выразить это деликатно, пусть даже рядом нет никого, кто мог бы услышать: — …мог ткнуть его носом в то, что сделал с его дочерью. Чонгук тупит взгляд в пол, затем снова вскидывает. — Ты знаешь про видео? — Да. Он чуть выпрямляется на стуле, вытирает о штаны вспотевшие ладони. — Не знаю, много ли было в новостях, — качает головой, с пару секунд мажет взглядом по потолку. — Уже не помню… Вряд ли они упоминали все, но на том видео… — его глаза возвращаются к тэхеновым, те свято прикованы к его лицу, — …есть сумка, — приглушенным тоном. — Сумка с наркотой, с рогипнолом, который они не использовали, на них — торговая марка Кая. Тэхен морщит лоб. — Торговая марка? — У твоего брата тоже она есть, когда он дурь толкает, — Чонгук объясняет. — Они их маркируют, ставят подписи, заявляют о своем продукте, типа как гарантия качества. — Тэхен кивает, хотя складки на лбу становятся глубже, но Чонгук больше не отходит от темы — возвращается к сумке. — Так вот, в той сумке — неиспользованный рогипнол и деньги, которые полагались Каю за его продукт — по сути, все улики, которые ведут к нему, — он делает паузу, полностью откидывается на спинку стула. — На кадрах видно, как кто-то в капюшоне берет эту сумку, — он кончиком языка трогает щеку, прячет язык обратно в рот, вдыхает и на выдохе: — Этот кто-то — твой брат. — Чего-о? — Тэхен громко восклицает. Он почему-то ожидает этого, и в то же время — нет. — Зачем ему… — Я же говорю, — Чонгук его перебивает, снова подается к нему; голос — нарочито приглушенный, в тон прокрадывается предупреждение. Он давит ладонью ему на колено, легонько гладит внутреннюю часть бедра — интимно, но не сексуально, вовсе нет, из-за чего знакомое прикосновение ощущается вдруг незнакомым. — Я не знаю, почему твой брат был там той ночью, — Чонгук клянется, ловит его взгляд, успокаивает своей энергией. Они переглядываются, перебрасываются теннисным мячом сочувствия, и Тэхену вдруг очень хочется оказаться кем-то другим, но его возвращают на землю пальцы Чонгука — они мнут его бедро, утешающе стискивают. — Но я точно знаю, что он звонил моей сестре после того, как уехал. И я точно знаю, что он понятия не имел, что было в той сумке. Пока об этом не сказали в новостях. В момент всего этого он не знал, что случилось. Он лишь думал, что ворует у Кая, а не крадет улики с места преступления. Потом увидел, что в той сумке, и понял, что ему нужно сваливать. Потому что знал, что теперь замешан. И передал Кло заявление со своим признанием. Кай думает, что оно у меня, вот почему обходит Озон стороной. Чонгук намеренно рассказывает историю очень медленно — с частыми паузами и короткими репликами, чтобы Тэхен мог дышать в перерывах, переваривать сказанное, но с каждой полной остановкой у него возникает лишь сотня новых вопросов. — С чего бы Каю бояться заявления, которое подписал мой брат? — Тэхен начинает с этого вопроса, к лицу уже приросло недоумение. — Чего стоит его слово? — В нем точно описано, как выглядела сумка, где она была в момент, когда он ее взял, и во что он был одет, — Чонгук объясняет, пальцы вырисовывают узор на тэхеновой ноге. — Все детали, которых мы с тобой не знаем, потому что их не обнародовали. Тэхен мотает головой, захлестнутый волной разочарования. Слегка разводит ноги в стороны — подальше от чонгукова прикосновения, — откидывается назад, упирает ладони в матрас и смотрит Чонгуку в глаза. — Ты все это знал — и никому не сказал?.. Чонгук садится ровно, придвигается к краю стула, его колени — между ног Тэхена. — Мой отец не хотел, чтобы я или Кло Ын хоть кому-то сказали об этом инциденте с Бен Чхолем, — тоже чуть качает головой, широко раскрытые глаза смотрят прямо в тэхеновы, — никогда, — облизывает губы, моргает раз, другой, моргает куда чаще, чем нужно, приоткрывает в явной нерешительности рот и снова заговаривает: — И все улики указывают на Кая. Но мне всегда казалось нечестным их передавать, он ведь этого не делал… — Что? — Тэхен вскидывает голову, сам садится прямо, бедра прижаты к бедрам Чонгука. Его почти пугает то, как быстро он соскучился по этим ощущениям, как быстро пожалел, что отстранился. — Ты меня снова запутал… — Ну, в смысле он делал, — Чонгук роняет голову, запускает пятерню в волосы, снова поднимает взгляд. — Технически он замешан. Он продал наркоту. В сумке был его товар, его деньги, которые он на нем заработал, — уточняет и замолкает, а потом меняет русло разговора и качает головой: — Но он не знал, для чего это все. Он дочь Бен Чхоля и пальцем не тронул. И не контачил напрямую с теми, кто это сделал. Вот почему Намджун добрался до сумки первым. Они оставили сумку, Кай должен был ее забрать. Намджуна вообще не должно было там быть. — Ты говорил, что ничего не знаешь, что не в курсе, почему Намджун уехал, — Тэхен пытается скрестить руки на груди, но Чонгук хватает одну его ладонь в воздухе и стискивает своими, кладет себе на колени; пальцы одной руки смыкаются браслетом на тэхеновом запястье, пальцы другой нежно гладят ладонь. — Я не знал, куда он уехал, Тэ, — говорит ему тихо, трет кончиками пальцев тыльную сторону кисти. — Я узнал случайно и сразу же рассказал тебе. И я понятия не имел, что он там делал, как это связано с Каем, что он ему должен, почему решил у него украсть… — выдает чистую правду, но не знает, как Тэхена в этом убедить. — Я знал, что у него какие-то проблемы, и я сказал тебе об этом. Я тебе не лгал. Тэхен моргает, уставившись в пол, снова поднимает на него глаза. Он трется кончиками пальцев о ладонь Чонгука, перестраивается на кровати — придвигается к нему поближе, молча давая понять, что верит ему, что все в порядке, что это не так уж и важно. Вздыхает в этот момент тишины и лишь теперь понимает, насколько устал. Дни в последнее время кажутся такими длинными. Он поднимает вторую руку, ведет подушечками по вздутой венке на чонгуковом предплечье, взглядом следует за этим медленным движением — наблюдает, как почти невидимые волоски приподнимаются, разбуженные его пальцами. — Я хочу отдать сумку Бен Чхолю. Глаза Тэхена вспыхивают, мечутся вверх, веки вдруг не видно за кружками глазниц. — Что?! — на выдохе, в котором — паника. — Твой брат отдаст ее мне, а я — Бен Чхолю. Намджун нигде не будет упомянут, впутывать полицию никто не станет. Бен Чхоль сам с Каем разберется, — он пересказывает Тэхену план так, будто Тэхен спрашивал о технической стороне, будто все легче легкого. Чонгук становится безрассуден. Оно и понятно, думает Тэхен. У него сейчас нет буквально ничего — по крайней мере, в его представлении. Терять ему нечего, и, в отличие от Тэхена, жажда мести переполняет его до краев. Он хочет наказать Кая, Тэхен это знает. Он отчаянно этого хочет — хочет наказать всех, кто довел его до этого, и от этого неизбежно становится опрометчив. Ничто так не толкает к действию, как беспомощность. Тэхен мотает головой, крепче стискивает его руки и тянет к своим коленям, практически силой перетягивает его внимание на себя. — И как ты объяснишь Бен Чхолю, почему эта сумка у тебя? — Скажу, что это я ее взял, — с готовностью выдает; слова сыплются из его рта так, будто он уже все просчитал. — Что мой папаша просил не отдавать ее, чтобы не рисковать — мол, вдруг подумают, что я причастен, а технически он и правда просил. И что я как хороший мальчик послушался папочку, но теперь не общаюсь с ним, потому что люблю тебя, как-то так, — он небрежно вскидывает плечи, опускает их — мог бы еще в ладоши хлопнуть для полной картины. Подумаешь, делов-то. — Чонгук, — Тэхен надавливает, — он взбесится, что ты так долго скрывал, — мотает головой. — Ты ни за что не выберешься оттуда невредимым. Чонгук вздыхает и откидывается на спинку; ладони выскальзывают из тэхеновых, и Тэхен невольно стискивает кулаки, лишь бы не потянуться за ними обратно. — Ну, может, отделает меня разок, чтобы урок преподать, — Чонгук отмахивается, беззаботно жмет плечами, но в его голосе этой беззаботности нет. — Побои я вынесу, — он отводит глаза. — Его люди меня уже били. — Чего? — Тэхен крепче стискивает свои пальцы. Чонгук качает головой, невесело посмеивается. — Но моему отцу приспичило спасти меня от них, в героя поиграть, — с презрением и должным скепсисом, возводя глаза к потолку — будто лишь теперь понимает всю правду: — Люди жестоки, а кто-то и вовсе хуже зверя, — жмет плечами, опускает глаза на колени, а вместе с ними — и голову. — Отец в сравнении с ним еще добрый и ласковый. Мой папаша всегда вывозил на контрасте, — он смаргивает. Тэхен уже и сам отчасти это понял. Он не врал, когда сказал, что помнит каждое сказанное Чонгуком слово. Он помнит, как на той крыше Чогнук сказал ему, что его папаша оправдывает себя тем, что его собственный отец был еще жестче. — Всегда найдется тот, кто ударит сильнее. Тэхен его окидывает взглядом, невольно поджимает губы — придвигается ближе, вдруг чувствует внезапное желание прижаться, обвиться вокруг него, сдавить в своих руках так, чтобы заполнить собой каждую его клеточку, каждую пору; этот порыв нахлынивает так резко, почти отнимает у него контроль. — Я не хочу, чтобы ты сам отдавал ему сумку! — наверное, Чонгук и так это чувствует, потому что когда Тэхен протягивает руку, Чонгук ее ловит и тянет его на себя. Тэхен на секунду привстает, а Чонгук сводит ноги вместе (теперь внутренняя сторона бедер Тэхена прижата к его внешней), и Тэхен устраивается на его коленях, обнимает за шею одной рукой, ладонь Чонгука — за его спиной. — Я не хочу, чтобы кто-то тебя избил… — Тэ… — Чонгук бережно гладит его спину, а Тэхен ведет ладонью по его груди, пальцами обхватывает ворот — там, где ткань соприкасается с кожей. — Если я избавлюсь от Кая, это значит, твой брат сможет остаться. Это значит, Кай перестанет меня донимать. Это значит, он никогда больше не тронет Юнги, никогда больше не тронет Кло, никогда больше не попытается воздействовать на меня через тебя, — он изучает лицо напротив, теперь Тэхен ощущает его шепот на своих губах. — Что по сравнению с этим пара сломанных ребер? Тэхен роняет взгляд на свои пальцы, наблюдает, как они поправляют воротник чонгуковой рубашки, собирают с кожи жар. — Может, я сам отдам ему сумку… — Нет! — порывисто и резко, рука сильнее давит на спину Тэхену, заявляя о своем. — Ты не станешь в это лезть. Тэхен поднимает на него умоляющий взгляд. — Но я… — Нет, Тэхен, — Чонгук обрубает, сталкивается с ним глазами — просто чтобы напомнить, насколько проникающими, требовательным они могут быть. — Я сказал нет. Тэхен тяжело вздыхает, слова слетают с губ прежде, чем Чонгук успевает снова его прервать. — Но я никогда не делал ничего противозаконного. Полиция мне не грозит, — уговаривает. — Может, наплету, что взял той ночью сумку, но не знал, что в ней, потому что эту информацию общественности так и не раскрыли, а потом поговорил с тобой и все понял, так что в итоге решил… — Ты не станешь в это лезть! — клацанье зубов; челюсть так знакомо сжимается, тикает желваками, а Тэхен не хочет быть причиной этого тиканья, но уже поздно, Чонгук продолжает: — Заруби у себя на носу: твое имя в этом деле тоже не будет упомянуто. Ты никогда не был в клубе Кая. Ты никогда туда не пойдешь, и ты даже в теории не мог там оказаться. В его глазах — та же железобетонная решимость, что и в голосе. Короткий взгляд Тэхена в сторону оказывается бесполезен, все равно эти глаза не оставляют на нем живого места, испепеляют ядерной волной. Тэхен знает, что ему не победить — не тогда, когда речь идет о Кае. Он вздыхает, ерзает на коленях Чонгука, придвигается к нему поближе, следы борьбы на лице исчезают. Обвивает шею и второй рукой, сцепляет пальцами свое запястье, свесив ладони с чонгуковых плеч. — Ты пострадаешь, — шепотом; в груди от одной этой мысли зреет дурное предчувствие. Он не может представить себе, что будет отсиживаться и ждать, пока Чонгук вернется с хер знает какой травмой — разум кишит картинками, как Чонгук намеренно подставляет себя под удар, а он должен быть спокоен как удав? — Я буду осторожен, — Чонгук обещает, подносит пальцы к чужому лицу. Убирает выбившуюся прядь со скулы, заправляет за ухо. Им обоим не помешало бы постричься. Это — последнее, что их сейчас волнует. — Мне это не нравится, — Тэхен вздыхает и качает головой. Уголки губ Чонгука чуть ползут вверх. Улыбка — мягкая, едва заметная, но неотразимая, ей невозможно противиться. У Чонгука никогда прежде не было такой близости. Когда кто-то сидел у него на коленях, это всегда казалось эротичным, каждое движение имело ярко выраженный сексуальный подтекст, но когда Тэхен ворочается и елозит, все иначе. Он просто хочет быть рядом. А еще Чонгук никогда не умел вести такие разговоры — такие запредельно честные, — физически при этом оставаясь нежным, бережным. Теплый вес чужого тела облегчает разговор, смазывает механизмы слов, те легче выходят из горла. Обычно он сожалеет о том, что слишком делится личным, любит все держать в себе, в голове всегда маячит красным светом «а вдруг». А вдруг об этом кому-то расскажут, а вдруг используют против меня? Но Тэхен… он этого не сделает. Все это искренне сейчас — беспокойство, тянущее кожу его лица в стороны, искажающее черты, мягкость его тона, обнимающие руки и надежная тяжесть его тела на теле Чонгука. — Все будет хорошо, — Чонгук обещает ему, обнимает своими руками, чтобы заглянуть ему в глаза, не отпускает. Чуть опускает голову, ловит его взгляд снизу, расплывается в улыбке. — Ты меня опять подлатаешь. Может, в следующий раз я снова благополучно кончу — как в прошлый раз. Если ты понимаешь, о чем я. Тэхен отпускает свое же запястье, хлопает его ладонью по груди. — Несмешно! — Не дуйся, — Чонгук бормочет, видя, как выпячивается нижняя губа Тэхена. Подается к нему на один необходимый дюйм, прижимается к этой надутой губе, осторожно целует. Он толком не знает, как это делается — как быть чьим-то парнем, — поэтому отпускает себя и следует малейшему своему позыву. Сейчас вот захотелось целовать, чтобы не дулся, что Чонгук и делает. — Давай ляжем в постель, — предлагает, сцеловывает недовольство с чужих губ. — Просто поспим, ладно? — Хорошо, — Тэхен кивает, целует чуть крепче, чуть отчаянней. Чонгук тверже обвивает его руками, подхватывает под бедра и встает — опускает его уже на кровать, а не на стул. Вжимает в матрас, умеючи находит его губы. — Не сейчас, — Тэхен шепчет в поцелуй. Он удивляется, насколько быстро привык к тому, что секс начинается с поцелуя. Он удивляется, как они вообще могли заниматься этим без поцелуев. — Я знаю, — Чонгук чмокает его в последний раз и встает с кровати, чтобы снять с себя одежду. Скидывает рубашку, брюки, а Тэхен бесстыдно смотрит. Он наблюдает, как Чонгук раздевается до нижнего белья, обнажая мускулистые бедра, стройную талию, рельефные живот и грудь. Он раздевается, оголяя совершенство, что сам же из себя создал. Физически он изумителен, совершенно безупречен, и Тэхен имеет полное право смотреть на него, прикасаться, если хочет. Но когда Чонгук ложится рядом с ним, перебираясь на другую сторону кровати — туда, где стенка, — Тэхен не в силах отделаться от мысли, что Чонгук так усердно над собой работает, потому что должен соответствовать многим ожиданиям. Что Чонгук даже при своей завидной внешности всегда старался угодить отцу — быть достаточно крепким, чтобы руки были мощными для боя, а ноги — мускулистыми для бега, но не слишком крупным, чтобы выглядеть достойно в элегантном костюме. Чонгук ложится на спину и выжидательно закидывает руку на тэхенову подушку — точно зная, как именно Тэхену нравится обнимать его, — и Тэхен в самом деле придвигается ближе и кладет руку ему на грудь, а голову — на его бицепс. — Чонгук? — он отваживается, гладит рукой голую грудь — горячую и твердую, как нагретый солнцем мрамор. Наблюдает за движением своей ладони, что так смело и привычно скользит по чужому телу, обнимает его поперек. — М-м-м? — Чонгук моргает, смотрит на него сверху-вниз — обнаруживает, что с такого ракурса видит лишь чужие веки, потому что Тэхену куда больше нравится смотреть на свою руку, чем ему в глаза. — Прости, что твой отец так говорил с тобой из-за меня. Чонгук вздыхает, двигается к нему — крепче обнимает за шею, за плечи, крепче прижимает к себе. — Это не из-за тебя. Он — ебаный нарциссичный мудак. Он мне не нужен. Я достаточно накопил на боксе, чтобы жить дальше. И продолжу драться, у меня в эту пятницу бой. — Он проводит рукой по тэхенову бицепсу, щекочет кончиками пальцев нежную кожу на нем. — Как-нибудь выкручусь. — И все равно это… — Тэхен вскидывает взгляд, обводит им лицо Чонгука, пытается понять, о чем тот думает. — Это… — Пиздец? — попытка подсказать. Это не то слово, которое Чонгук сам бы использовал. То, что он испытывает, в чем-то мучительно, а в чем-то дарит облегчение. Это — самое неоднозначное из всего, что случалось в его жизни. Идеальный микс черного и белого — не иметь будущего, но иметь Тэхена. Не иметь семью, но иметь свободу. Одним словом — пиздец. — Да, — Тэхен кивает ему в плечо. — Он так говорит, будто ты есть чисто ради его репутации. — Так я и есть для него чисто ради репутации, — Чонгук пожимает плечами, стараясь не двигаться слишком сильно. Тэхену как будто удобно. — Меня растили быть его репутацией. И Кло тоже. Он хорошо постарался. По слухам, мы с ней идеальны. Тэхен слегка прикусывает губу, опускает голову пониже. — Еще чего, — нервно дергает уголком рта. — Ты вот вообще не подарок. Он правда не подарок. Чон Чонгук, как и абсолютно каждый человек на этой планете, имеет своим недостатки. Что-то в нем неидеально. Что-то в нем неидеально настолько, что даже разрушительно — для него и для людей вокруг. Тэхен понимает: для него же лучше об этом не забывать, даже если рядом с Чонгуком забыть оказывается так легко. Но еще не будет лишним напоминать себе о том, насколько Чон Чонгук — продукт своей семьи, насколько обесценивание сделало его жестоким, беспощадным. — Эй, — Чонгук легонько пихает его, и Тэхен поднимает взгляд. — Но при этом ты крут, — он кладет ладонь повыше Чонгуку на грудь и задирает голову, хочет лучше видеть лицо. Рядом с ними горит ночник, он довольно тусклый, но его света достаточно, чтобы разглядеть черты чонгукова лица, столкнуться с ним глазами. — Вуджин тебя каким-то супермэном считает, а он о твоей репутации вообще не слышал. Это все — ты. Это все — Чонгук за пределами семьи, и об этом Тэхену следует напоминать уже ему почаще. — А ты? — пальцы Чонгука барабанят по его руке и замирают. Голос тих, когда он спрашивает, вибрация в груди на этих словах едва уловима, но ощутима там, где его тело прислоняется к Тэхену. Тэхен сжимает пальцы в кулаки, костяшками рисует кружок чуть повыше соска — наблюдает, как чужая грудь опускается под покалывающим ощущением от этого мимолетного, дразнящего прикосновения. — Я ведь здесь, да? — от этого шепота по шее Чонгука — рой горячих мурашек. — Да, — Чонгук сглатывает, возводит глаза к потолку, потом — обратно на Тэхена. — Но… — Но что? — тихий вопрос. Секундная пауза; Чонгук прикрывает глаза, смотрит на Тэхена сверху-вниз. Его голос теряет всякую силу, становится тихим, как воздух, и он медленно, по-детски бесхитростно шепчет: — Скажешь мне это еще раз? Он поигрывает пальцами в каком-то дюйме от руки Тэхена, прячет взгляд, и Тэхен будто видит, как по его шее и щекам разливается кипяток жара, но не может быть уверен. Тэхен постукивает по его подбородку, упирается локтем в матрас и слегка приподнимается, хочет заглянуть ему в глаза. — Я люблю тебя, — твердо. Он не знает, сколько раз Чонгуку говорили это раньше. Может, Чонгук от него это слышал больше раз, чем от всех остальных вместе взятых, и Тэхен готов повторять ему снова и снова. — Не потому, что ты — Чон, — он покачивает головой. — А вопреки. — Он на долю секунды прижимается к его губам — рука Чонгука инстинктивно обхватывает его шею, — потом отстраняется, снова ложится ему на грудь, зарывает пальцы в его волосы. — Хотя в чем-то он прав, — Тэхен признает, глядя вниз на их тела, прижатые друг к другу. Пальцы Чонгука бездумно перебирают мягкие пряди. — Кто? — Твой отец, — Тэхен облизывает губы — чувствует, как напрягается под ним Чонгук, но продолжает, не дает себя прервать: — Что мы дальше будем делать? — жмет плечами. Каждое движение его тела, каждый импульс и поворот соприкасается с телом Чонгука, тонет в нем, принимает его форму. — Если мы продолжим в том же духе, то никогда не… типа… — колеблется, яростно давит зубами на нижнюю губу, — …не поженимся, не заведем детей и прочее подобное, как все нормальные люди. Он позволяет этой неуверенности в завтрашнем дне повиснуть между их телами — потому что он не может просто сделать вид, что этой неуверенности нет. Он хочет детей — всегда хотел. Отец Чонгука прав в том плане, что они живут не в Штатах, даже не на западе. Они живут не в той среде, которая позволила бы им придать их отношениям более официальный статус, чем уже есть, и ничего с этим не сделаешь. Чонгук оглаживает кончиком большого пальца его бицепс, коротко обхватывает рукой доспех плеча, единожды сжимает. Его пальцы скользят по коже, рисуют что-то на плече, словно хотят сделать слепок, запомнить форму, снова движутся вверх, нежно и медленно, подразнивают кончиками ногтей. — У нас есть Вуджин, — замечает — и получает ровно ту реакцию, которой добивался. Тэхеновы плечи опадают, скидывают напряжение. Он коротко смеется, запрокидывает голову, снова сталкивается с ним глазами. Смех отрывистый, гаснет быстрой вспышкой, но мягкая улыбка остаётся, и на данный момент этого достаточно. — Что, — губы растекаются в стороны рябью, — усыновишь его? Чонгук жмет плечами, тело Тэхена двигается в такт с его. — Все может быть. Тэхен качает головой, и с каждый секундой улыбка становится все менее явной и более скрытой — теперь он улыбается, скорее, самому себе. Он кладет подбородок Чонгуку на грудь, складывает губы в линию, трется о него, сворачиваясь чуть ли не калачиком и лежа теперь практически на чужом животе, перебрасывает руку через чонгукову талию. — Хочешь это обсудить? Чонгук слегка меняет позу, приобнимает Тэхена одной рукой, проводит пальцами по его телу в том месте, где плечо переходит в спину. — Что именно? — Да пофигу, — Тэхен отмахивается. — Что угодно. — Он замолкает, сглатывает. — Твою маму можем… Он не может не питать к ней любопытство. Он помнит, как она жестом велела ему спрятаться. Он уверен — абсолютно точно: если бы ему это удалось, она бы его не выдала. Она привезла Чонгуку одежду, причем приличную, насколько Тэхен может судить по забитому шкафу. Неважно, стремилась она очистить репутацию или сделала это по доброте душевной, но она это сделала. Она заботится о Чонгуке. В ее отношении к нему читается холодная и отстраненная, но все же материнская забота — ощутимая и честная, куда более подлинная, чем ее верность его отцу. Чонгук тяжело вздыхает и качает головой, смотрит в потолок. — Даже не знаю, что и думать о своей матери, — с новым вздохом признается. Тэхен кладет руку на его грудь между ними, рассеянно чертит, чтобы его отвлечь, рисует ничего не значащие линии на линии ключиц и ниже. — Почему она за него вышла? — задается вслух вопросом. — М-м? — голова Чонгука перекатывается по подушке. Он рассеянно моргает. — Просто… — Тэхен мнется, смотрит на свой палец и жмет плечами, пытаясь точно сформулировать, что именно творится у него в мозгу. — Во всяких фильмах и книгах, например, часто видишь женщин — а иногда и мужчин — в браке с ужасными людьми… Разве тебе не интересно, почему, как это началось? — его веки вздрагивают, поднимаются и снова опускаются, прячут свои карие сокровища. Он снова перехватывает взгляд Чонгука и повторяет: — Почему она за него вышла? — Ты имеешь в виду, был ли он раньше таким как я? — Чонгук поворачивает голову к нему, и из-за того, как спокойно он это произносит, Тэхен даже не сразу улавливает подтекст в его словах. — Если бы не решил превратиться в своего отца? Тэхен вскидывает подбородок, яро мотает головой. — Нет, я… — Он всегда был таким, как его отец, — Чонгук перебивает — голос еще спокойный, но теперь в нем слышится ожесточенность. Но когда он снова возводит глаза к потолку, озвучивая свои мысли, Тэхен понимает: эта эмоция направлена не на него. — Она вышла за него замуж не ради него. Она вышла за него, потому что это было практично и многообещающе с финансовой точки зрения, — гадливо хмыкает. — Престижно, — в тоне — едкость, почти омерзение. — Такая бредятина, правда? Этот престиж. Тэхен снова кладет на него подбородок, но, почувствовав, как тот поворачивается к нему, опускает веки и пялится куда-то ему в кожу. — Не знаю, — жмет плечами. Может так и есть — да, наверное, бредятина, но Тэхен всегда был абсолютно и бесспорно очарован престижем. — Когда у тебя этого нет, ты как бы очень хочешь это заиметь. Со стороны-то выглядит классно. Невольно думаешь, что наверняка на деле это даже круче, что это охренительно, — он проговаривает мысли, что всегда были с ним, что раньше без приглашения вторгались в его разум каждый раз, как он смотрел на Чонгука. Раньше в его голове Чонгук ассоциировался с высочайшим престижем. Теперь же он — просто Чонгук, просто Чонгук, и все же нечто куда большее. — Красивая кожа, красивые шмотки, красивые волосы… Красивое всё. — Ты тоже красивый, — Чонгук бормочет, причисляет к этому списку самого Тэхена, и тот чуть глаза не закатывает. Он вообще не о том. — Без рабочей формы я выгляжу как чучело, — мотает головой; голос вдруг унылый, потерял все краски. — Шмотки ничего не значат, Тэ, — Чонгук говорит как-то особо рьяно, смещает взгляд на его лицо — сильнее поворачивается к нему, пытается нащупать его взгляд, чтобы провернуть с ним тот же фокус, что всегда: передать ему то, что чувствует, глазами. Но Тэхен перебивает с большим пылом, чем хотел. — Легко говорить, когда носишь не только обноски! — Он дает Чонгуку то, что тот хочет — смотрит на него в упор, хочет донести свои слова, но они — не те, что ждет Чонгук, в них куда больше злости, чем неуверенности. Тэхен с секунду выжидает паузу, сканирует чужое выражение, вскидывает подбородок — вновь качает головой и опускает взгляд. — Я не говорю, что мечта моей жизни — иметь красивые тряпки, — уже спокойнее — ну ладно, не совсем спокойно, но хотя бы внятно выговаривая слова. — Дело-то не… не в тряпках, а в том, что меня постоянно окружают такие, как ты, что со мной постоянно говорят свысока, это просто… — пальцы стискиваются в воздухе, хватаются за пустоту, пока он пытается объяснить все это тому, от кого меньше всего ждет понимания. — Меня всегда учили склонять голову перед теми, у кого этот престиж есть. Скажи я тебе хоть слово не так, и мигом потерял бы работу! Так что остается только быть сраным половиком, о который все вытирают ноги. Престиж — это власть. Тишина длится достаточно долго, чтобы Тэхен решил, что все тщетно, что это — пустой треп, не более. Чонгук вряд ли попытается понять. Ему просто не дано понять. Не дано понять, каково это — никогда не получать того, что хочешь, а иметь лишь то, в чем нуждаешься. Потягивать одну бутылку целый вечер, высчитывать, когда испортятся продукты, чтобы купить потом на рынке подешевле. Флиртовать ради пары бесплатных напитков, глазеть на блестящие побрякушки, гадая, заметят ли пропажу. Не заметят — Чонгук сам сказал, когда отдал свою рубашку. Я даже не знал, что у меня она есть — и пожал плечами. Он плечами пожал. Тэхен знает каждую свою вещь, он их даже во сне перечислит. Ничего в этом сложного нет, он не хвастается. У него мало вещей, еще меньше — тех, что принадлежат только ему, и еще меньше — тех, что всегда принадлежали только ему. Эти его мысли наверняка сейчас отражаются на его лице, судя по тому, как меняется чонгуков взгляд — как он склоняет голову, как хмурит брови. Может, Тэхену лишь кажется, но сердце под его рукой лишь на мгновение бьется сильнее, чем прежде. — Тогда это точно бред, — Чонгук замечает. — Самый настоящий, — настаивает, глазами скользит по чужим чертам, чувство вины неприятно стягивает горло. Он помнит — правда помнит; то, как говорил с ним свысока, не в силах общаться с ним без достаточного налета снисходительности. — Из-за этого я и сам верил, что могу обращаться с тобой как с половиком, — тихо добавляет; одна рука почти на автомате тянется к Тэхену, смахивает волосы со лба, открывает больше его лица — Чонгук хочет видеть больше. Он никогда не считал, что Тэхену подходит работа официанта. Хотя он понимает, что Тэхен и есть официант. Да и какая разница? Официант или нет, нищий или нет, Ким или нет, он — все тот же человек. — Да, — Тэхен бормочет себе под нос, снова кладет подбородок на Чонгука — одну руку свешивает с кровати, а вторую подтаскивает к себе. — Пожалуй, я не виню твою мать за то, что она хотела добиться престижа. Чонгук сдвигает брови вместе, скашивает на него глаза, пальцы все еще скользят по прядям. — Ты не… — мнется. В голосе Тэхена больше нет тоски — Чонгук твердит себе, что это не тоска. — Ты ведь не этого хочешь, да? — чуть севшим тоном. — Я для тебя не просто билет в жизнь? Тэхен прищуривается. Он не отвечает — лишь опять приподнимается, чтобы дать своей руке больше мобильности, сурово щелкает Чонгука по подбородку. Чонгук отдергивает шею — почти комично кривится, морщит нос. — За что?! — протяжно стонет, голос нетипично плаксивый. Тэхен чуть мрачнеет — наблюдает, как Чонгук трет подбородок, на котором остался красноватый след от его ногтя. — Еще раз сказанёшь такую хуйню — получишь, — доносит громко и четко. — Забавно, — Чонгук хлопает глазами на Тэхена, надевает на губы легкую ухмылку. — Я-то думал, это тебе нравится получать от меня. Тэхен демонстративно фыркает, с максимальной театральностью, на которую способен, закатывает глаза и подмечает с плохо скрываемым самодовольством: — Это ты хотел называть меня папочкой. Чонгук громко цокает, откидывается на подушку. — Ой, да отстань ты!.. Тэхен дает восторгу от этой маленькой победы еще с секунду задержаться на лице, а потом его черты смягчаются — пальцы начинают новую игру, дразняще ласкают чонгукову кожу, рисуют кистями прикосновений. Он опускает взгляд и почти неохотно признает: — Но мне правда нравится, когда ты пожестче… Второй опять поворачивает шею, находит взглядом Тэхена, рука вступает в такт чужой — нежно гладит спину чуть пониже шеи. — Правда? Тэхен бросает на него короткий и выразительный взгляд, снова смотрит ему в кожу. — Сам ведь знаешь, — пальцами выводит буквы собственного имени чуть сбоку от его соска и тихо признается: — Когда немного больно, когда ты говоришь, что делать, когда показываешь мне, что делать. — Он снова поднимает взгляд, палец зависает в воздухе. — Но только в сексе… Только в сексе. Чонгук и впрямь это знает. Раньше он почти использовал это против Тэхена — не вполне сознательно, не чтобы навредить ему, а скорее для себя, но точно зная, как убить двух зайцев разом и сделать так, чтобы Тэхену нравилось. Проблема в том, что он был жестким и делал Тэхену больно и за пределами секса. — Да, — кивает и кладет раскрытую ладонь ему на спину, ощущает гладкость кожи. — Только в сексе, — обещает. Прикусывает язык и замолкает, снова жмет плечами. — Время у нас есть — можем все попробовать, посмотреть, что нравится. Тэхен слегка поворачивает к нему голову, брови ползут вверх. — Хочешь что-то попробовать? Чонгук жмет плечами, пару раз кивает. — Да, если хочешь. — Есть что-то на примете? — на секунду Чонгуку кажется, что Тэхен его дразнит, но он понимает, что это — искреннее любопытство, вопрос, вызванный исключительно интересом. — Не знаю, — не сводит глаз с Тэхена, пересчитывает пальцем позвонки, наблюдает, как его спина чуть выгибается в ответ. — Но я хочу много что изучить с тобой. Раньше я боялся, что мне не понравится, но я раньше много чего боялся. — Теперь ты меня не боишься? — Пиздец как боюсь, но не так, как раньше. Тогда я боялся хотеть тебя. А теперь я боюсь потерять тебя. Чонгук говорит это сквозь зевоту, тихо и протяжно, но он говорит это искренне. В этом есть своя жестокая ирония. Если бы раньше он так сильно не боялся Тэхена иметь, то не пришлось бы списывать хуеву тучу ошибок на свой нынешний страх Тэхена потерять. Так что он пытается хотя бы быть честнее со своим страхом — может, это первый шаг. — Ты сонный, — Тэхен замечает, жмется шеей к его ребрам — теплое подтверждение того, что он здесь, раз позволяет Чонгуку ощущать свое присутствие. — Да я прошлой ночью не спал почти, — Чонгук потягивается, снова протяжно зевает. Это еще слабо сказано. Он едва глаза сомкнул — ворочался с боку на бок, мозг гудел как пчелиный улей. Тэхен приникает губами к его коже — мягкой, жаркой. У Чонгука грудь как печка. — Поспи, — бормочет, а у самого веки уже слипаются. — Могу не спать, если хочешь поболтать, — Чонгук мотает головой, но чувствует, что тело тяжелеет от мысли о сне — нейроны регистрируют нужду поспать, та накатывает тяжелыми волнами. Ему уютно и тепло, и он устал. Он вымотан. Он часто-часто моргает, причмокивает губами, но упорно силится держать глаза открытыми. — Просто сделай мне кофе… — Я хочу, чтобы ты поспал, — Тэхен шепчет ему на кожу, и… что ж, Чонгук не станет отказывать Тэхену в том, чего тот хочет. — Ладно, — зевает, наверное, раз в сотый, перекатывает голову на подушке — смотрит на Тэхена сверху-вниз сквозь щелки век. — Не привык, чтобы кто-то спал так близко ко мне, — отмечает вслух — и едва осознает это, дергает уголками губ, но мимолетно, и Тэхен не замечает. — Джулия ни разу рядом не спала. — Я могу отодвинуться, — Тэхен предлагает, уже хочет перевернуться и отползти в сторону, но Чонгук ловко и чуть ли не испуганно хватает его за бицепс, притягивает обратно, кладет руку ему на живот. — Нет, обними меня, — просит, не стыдясь своей усталости. Тэхен моргает чуть ли не растерянно, а Чонгук смыкает веки и удовлетворенно причмокивает; дыхание почти сразу становится ровным и глубоким, как у людей, объятых самым крепким сном, грудная клетка ритмично вздымается и опускается. Тэхен еще с пару секунд наблюдает за ним — и вдруг понимает, что больше нет нужды пытаться урвать это время, как воришка пытается украсть желейные мишки в магазине. Он может проживать это снова и снова. Он может попросить об этом, и Чонгук не откажет. Одна чонгукова рука у него на спине, другая — на локте. Чонгук здесь, они здесь — горячие тела, в которых кипит молодая кровь. Тэхен тоже никогда не спал с кем-то, настолько ему близким.

_____

Он просыпается всего за пару минут до того, как просыпается Чонгук — глаза смаргивают сонную пелену, губы приоткрываются в ленивом зевке. За ночь он почти не сменил положение, что неудивительно — Чонгук его держит так, что не двинуться. Тэхен лежит в каком-то вневременном пространстве; щека прижата к чужой груди, голова ватная, в ней — целый ворох мыслей, и в то же время — ни одной. Безвременье длится всего несколько минут. Чонгук напрягается, грудь поднимается от попытки привстать. Глаза разлепляются раз, второй — уже окончательно, — зрачки смотрят на Тэхена через узенькие шторки век. — Доброе утро, — Тэхен не двигается ни на дюйм. — М-м-м, — Чонгук сонно вздыхает, поворачивает голову к Тэхену — с продолжительным зевком вскидывает руки, потягивается ими к стене за собой и роняет обратно, одна скользит по тэхеновым плечам. — Доброе, красивый мальчик. Тэхеновы глаза сильнее округляются от этого приветствия — он тянет губы в стороны, отрывает щеку от груди и теперь жмется к ней подбородком. — Я и по утрам красивый? Чонгук цокает. — Хватит на комплименты напрашиваться, — стонет, трет ладонью глаз, затем второй, промаргивается и полноценно их открывает — и видит Тэхена с надутой нижней губой. — Не дуйся! — громче стонет, трогает чужую нижнюю губу, возвращает в обычное положение. — Ты нереальный. Тэхен чуть хрипло смеется. — Не перебарщивай! — он качает головой — садится в постели, убирая волосы со лба. По утрам его голос звучит еще глубже, думает Чонгук — такой бархатный, успокаивающий, под него так и хочется снова заснуть. Тэхен шарит рукой по кровати, пока не натыкается на прикроватную тумбочку — переворачивает один из телефонов и вспоминает, что карета в полночь становится тыквой. — Мне на работу через час, — горестно стонет. — А у меня встреча с Юнги, — Чонгук напоминает самому себе, а заодно сообщает Тэхену. Тот ему кивает и склоняет набок голову. — Заскочишь ко мне после смены? — Окей, — Чонгук мажет сонными глазами по его лицу — и нет, ничего он не перебарщивал; Тэхен и по утрам просто ослепителен — даже с этими морщинками от сна, припухшими щеками и гнездом растрепанных волос. Он чувствует, как Тэхен отстраняется, как хочет сесть на колени и встать, так что крепче обнимает его одной рукой и тянет обратно. — Ну и как оно? — интересуется. — Что именно? — Просыпаться рядом со мной. Тэхен, поняв суть сказанного, размыкает губы — взглядом скользит по Чонгуку, упирается локтями в матрас, чтобы на ногах устоять. Улыбка мимолетная, но есть, сияет ярче утреннего солнца. — На тебе очень удобно, — резюмирует, тянет руку, смахивает прядь с чужого лба. — И все что ли? — Чонгук недовольно отклоняется от прикосновения, сдвигает брови вверх. — На мне удобнее, чем на твоей древней двухъярусной тарантайке? И это все, что я заслужил? — И кто теперь напрашивается на комплименты? — Тэхен укоряет; солнце на его лице тускнеет всего на секунду, но потом он подается вперед на локтях, касаясь локтей Чонгука, прижимается к его губам — слишком, бесконечно коротко. — Это не описать словами, понимаешь? — тон смягчается, и он отходит от Чонгука — смотрит сверху-вниз, смотрит как на произведение искусства на драпировке простыней. — Я не смог бы сказать, даже если бы попытался. — Перебарщиваешь. — Да ни в жизнь, — клянется, снова целует — мягко, медленно, интимно, — прежде чем отстраниться, выскользнуть из-под захвата его рук и подняться на ноги. — Хочу зубы почистить, да и вообще мне пора.

_____

— А еще меня безруким называл, — Чонгук кривится, хватается за галстук всей рукой — стальной хваткой тянет на себя, пока Тэхен на пороге предпринимает жалкие попытки завязать узел. — Я тебя не учил разве? — отчитывает, опускает взгляд на свои руки — тем приходится устранять урон, который Тэхен нанес ткани. — Я тебе говорил, что не понял! — Тэхен ноет, дрыгает коленками, выдавая раздражение и спешку. Это Чонгук виноват, что он так торопится. Он только на ноги встал, а этот сразу же давай его обратно в постель затаскивать и язык в глотку совать. — Похоже, мне придется делать это за тебя постоянно, — Чонгук пожимает плечами, мастерски завязывая узел, дразняще Тэхену подмигивает. Ровно в эту секунду в комнату, стуча каблуками, входит Мэй Су — одета элегантно, но не по мажорвилльской моде. Она журналистка, объясняет Тэхену Чонгук — а это еще одна профессия, которую в Мажорвилле, мягко говоря, не жалуют. Она бросает мельком взгляд на них в дверях, попутно идя на кухню, достает из шкафчика кофейник и насыпает в него молотый кофе. — Вот уж не думала, что ты будешь такой хорошей жёнушкой, Чонгук, — замечает, наливая в кофейник воду. Чонгук испепеляет тетю взглядом. — Отвянь… — Поговори мне тут! — Да ты серьезно, блин?! — Чонгук стонет, но она его успешно игнорирует — включает плиту и переводит внимание на Тэхена. — А в Руже официантов все еще заставляют носить галстуки? — тонкая бровь ползет вверх. Губы Тэхена почти дергаются в ехидной ухмылке. Он еще без передника, так что Чонгук даже о его работе тете рассказал. Тэхен быстро косится на него, подносит обе ладони к шее, поправляет пальцами воротник рубашки. — Приходится выглядеть презентабельно для Чонов, Минов и Сынов, — с невинной улыбочкой перечисляет. Чонгук хватает его за руки, опускает их вниз. — Окей, мы поняли, красивый мальчик! Кончай трепаться… — Кстати о презентабельности, — снова вступает Мэй Су; глаза лениво скользят по Тэхену, точнее — по его горлу. — Хочешь дам тональник? — предлагает, кивая подбородком на шею. Рука Тэхена выскальзывает из чонгуковой, инстинктивно подлетает к шее, трет в том месте кожу, будто может стереть следы. — Ой, а можно? — улыбка на лице становится застенчивой. Следующая за этими словами улыбка на лице Мэй Су ужасно напоминает им обоим Кло. Она кивает, роется в сумочке, что лежит поблизости, и вытаскивает маленький флакончик с каким-то косметическим средством. Протягивает ему. — Оставь себе на сегодня, — добавляет, когда он ее берет. — Вряд ли в Руже оценят засосы. — Спасибо, — с легким поклоном. — И спасибо, что позволили мне остаться. — Не за что, — снова улыбка. Тэхен убирает тональник в сумку, которая у него с собой, поворачивается к Чонгуку — тот все еще рассеянно поигрывает пальцами его руки, которую Тэхен недавно вырвал из его хватки. — Мне пора, — заявляет, пытаясь отодвинуться, но его тут же тянут обратно. — Эй, — то ли скулеж, то ли предупреждение; Чонгук снова хватает Тэхена за галстук, демонстративно дергает к себе и сам тянется к его лицу, впечатывается в него губами. Коротко целует — скорее ради самой идеи поцеловать его на прощание, чем ради самих ощущений, — но Тэхен все равно поражается тому, насколько это нетипично мило. Он инстинктивно приоткрывает глаза, ищет его взгляд, а Чонгуку, конечно же, обязательно ухмыльнуться и отметить: — Вы только гляньте, — злорадствует, — я и впрямь хорошая жёнушка! Тэхен качает головой, отстраняется. — До вечера? — Ага. Тэхен машет на прощание Мэй Су, еще раз кивает в знак благодарности, а потом исчезает за дверью. Чонгук прибивает глаза к двери, пока тетя не возвращает его обратно в реальность. — Ты вампир у нас, что ли — к шее присасываться? — в ее тоне — явный упрек; она складывает руки на груди и опирается бедром о стойку. — Ему идет! — Чонгук протестует, отходит от двери вглубь комнаты. Мэй Су тяжело вздыхает, следует за ним глазами. — Не будь с ним таким собственником, Чонгук, — она качает головой и добавляет мягко, но категорично: — Ты же не хочешь, чтобы он чувствовал себя вещью? Чонгук вскидывает на нее глаза. — Он — мой, — настаивает, тычет пальцем себе в грудь. Он знает, что Тэхен — не вещь. Тэхен — мужчина, но он его мужчина, Чонгука, и точка. — Будь моя воля, я бы набил свое имя у него на заднице. — Чонгук. Чонгук размыкает губы, хочет огрызнуться, но слова умирают на языке. Он останавливается у столешницы перед ней, смотрит вниз на узоры кафельной плитки. — Я и так стараюсь, — тише, спокойнее. Мэй Су склоняет голову и глядит на него с недоверием, но как будто все же верит. Она пытается говорить с ним без обвинений, более нейтрально и спокойно, но Чонгук понимает: ей это тоже дается непросто. Она видит в нем слишком много от его ебучего отца каждый раз, как останавливает на нем свой взгляд. — Даже если провожаешь его до двери, — она качает головой, — говорить, что заклеймишь его, как домашнюю скотину, не слишком похоже на попытку. Чонгук втягивает носом воздух, вскидывает голову и косится в сторону комнаты; взгляд скользит по книжным полкам — лишь бы не на нее. — На работе есть парень, который хочет его, но никак не поймет намеков. Его тетя на секунду задумывается, а потом: — И ты думаешь, это взаимно? — Ну… — Чонгук жмет плечами, — нет… — И чего тогда? — она перебивает, вздергивает брови. — Ты ему не доверяешь? — Конечно, доверяю, блин! — мгновенно ощетинивается, простреливает тетю взглядом. Зубы стукаются друг об друга, давят: — Я этой пиявке не доверяю… — А он тут причем? — Мэй Су продолжает стоять на своем. — Тэхен может сам принимать решения. Да знает он — Чонгук все это знает. Он прекрасно знает, что Тэхен — автономный, мыслящий человек, что он может самостоятельно принимать решения, а еще — что его мнение запросто может измениться. Он в любой момент может осознать, что его сестра права, что его собственный папаша прав; что Чонгук — гаденыш, и Чонгук ему и сам это не раз доказывал. — Угу, — Чонгук кисло кивает, втягивает зубами нижнюю губу. Роняет взгляд, уставившись на свои пальцы, барабанит ими по столешнице. — Может. Мэй Су как-то неловко переминается с ноги на ногу, склоняет голову и с прищуром за ним наблюдает. — Чонгук, — осторожно окликает, — ты в порядке? Ему нужна секунда, две, но он снова возвращает взгляд к Мэй Су. — Ты бы простила? — в его голосе — новый заряд, новые эмоции, те ощутимо искажают, крошат тон. Нога нервно дрыгает, стукается об пол, глаза мечутся с одного ее зрачка к другому, беспокойно вглядываются в ее лицо. — Если бы кто-то поступил с тобой так же, как я поступил с ним, — настолько пространно, насколько может, не вдаваясь в конкретику. — Простила бы? — Чонгук… — тихий выдох. Теперь ее черед отводить глаза. — Только честно, — он требует, широко распахивает глаза, языком облизывает губы. — Не простила бы, да? — качает головой сперва ей, потом и самому себе, опускает взгляд в пол — на свою дрыгающую ногу, упирает в столешницу вторую ладонь, чтобы стоять прямо. — Я совсем не такой человек, как он, — она подчеркивает, сильнее наклоняет набок голову, пытаясь заглянуть ему в глаза — повторяя его позу по другую сторону столешницы. — Мне нравится быть одной. У меня не спрашивай, я совсем другой… — Он куда лучше меня, — Чонгук перебивает снова — настолько тихо, что она без труда понимает: эти слова — скорее напоминание самому себе, чем признание ей. Он смаргивает, косится на свои пальцы, пряча от нее глаза — пряча свою неуверенность. Ей трудно углядеть в нем его отца — трудно слышать его голос вот таким, видеть уязвимость, что так бездумно и искренне просачивается сквозь поры на его лице и вплетается в их разговор. Она в тысячный раз вздыхает, голос звучит в тон его — становится мягче, нерешительней. Она двигает своей ладонью так, чтобы он видел ее на столешнице, но не прикасается к нему — лишь дает таким образом знать, что она рядом. — Нельзя изменить свое прошлое, Гуки, — говорит ему. Его глаза вспыхивают, губы размыкаются. — Но я… — Ты жалеешь, что ушел от своего отца? — она перебивает, непреклонно спрашивает. — Нет, Мэй, я… — Ты жалеешь, что причинил Тэхену боль? — так же быстро, не давая сбить себя с мысли. Его губы складываются в линию. Он сглатывает сухость, сглатывает желчный ком. — Да. — Тогда пусть эти ответы определят твои поступки в будущем, — она выпрямляется и отодвигается от столешницы, снова сцепляет руки на груди. — Считаешь, он заслуживает лучшего? — приподнимает бровь и наблюдает, как он уже приоткрывает рот, но опережает, не дает ему сказать: — Так стань лучше. Не давай ему повода искать кого-то еще. Чонгук опять теряется, шлепает губами словно рыба; наконец, находит — и слова, и воздух: — Я уже дал достаточно поводов… Вот, чего я боюсь. Мэй Су ненадолго отводит глаза, обводит ими книги — горы книг; взгляд скользит по корешкам с названиями. Она покачивает головой. — Этот парень умеет прощать, Чонгук, — возвращает глаза на него. — А вот ты — нет. Даже когда прощать приходится самого себя. Прощать себя — бред сивой кобылы. Ей легко об этом рассуждать — только ее там не было, она не видела его лицо, не слышала слез в голосе. Она не слышала тех слов, что он из себя выдавливал по его, чонгуковой, вине. Она не знает, насколько Чонгук и впрямь похож на своего отца. Она знает ту его сторону, что заботится о своей сестре, поэтому впускает его в свой дом, поэтому поддерживает, когда дело касается Тэхена. Она не зает, как сильно он Тэхена ранил. Даже близко. — Он сказал, я ему сердце вырвал, — бормочет — затем еще раз громче, повторяет им обоим, чтобы оба услышали, чтобы она почувствовала, как это больно — причинять Тэхену боль. — Что я его блядское сердце вырвал! Мэй стискивает локти, отступает. Как-то несмело поворачивает голову вбок — энергия в ее тоне меняется, когда она с ним заговаривает ровным, осторожным тоном: — Он умный парень, — задумчиво прищуривается. — Твой отец знает тебя, он хорошо тебя знает, и знает, как ты относишься к Кло, — к Кло — единственному человеку, в любви Чонгука к которому она ни капли не сомневается. — Ты никогда не пытаешься оттолкнуть ее так сильно, как когда жалеешь, что не защитил ее, — она старается быть тактичной, но все равно это звучит как придирка, как упрек. Он отводит глаза, и на секунду ее голос стихает. Она дает и себе, и ему передышку — наблюдает за ним, за тем, как его челюсть тикает, как нервно сжимаются пальцы. Добавляет тихо: — Знаешь, раньше — когда вы были более юными, — вы были куда ближе и открытее друг с другом. Что правда, то правда. Чонгук знает — еще бы не знал. Было время, когда они не боялись привязанности. Не вздрагивали от прикосновений друг друга, если те становились слишком нежными. С годами отец пытался внушить им, что любовь друг к другу сделала их уязвимыми, и прикосновения стали скудными, долгие разговоры — редкими, а объятия и вовсе исчезли. Это не стерло их любви друг к другу, ни за что бы не могло стереть, но заставило их колебаться в ее выражении, особенно — Чонгука. Чонгука, который любил ее так сильно, но никогда этого не показывал, никогда не говорил ей, потому что… какой человек позволил бы, чтобы с кем-то, кого он любит, обращались так, как его отец обращался с ней, да еще так пиздецки долго? Он права не имел. — Я в курсе, — он кивает. — В последнее время стало получше. — Они стали не совсем такими, какими были в детстве, но ближе, чем раньше. Чонгук не может отделаться от мысли, что Сокджин и Тэхен оба играют в этом какую-то роль — напоминают им, что привязанность — не проявление слабости, а лишь проявление любви, а та не всегда означает постоянную уязвимость. — Я скучаю по ней, — признается. Мэй Су кивает и сканирует его глазами. Моргает, вскидывает подбородок и выдыхает, отгоняя мысли о Кло Ын. Ей невыносимо думать о том, где Кло сейчас — почему она там. Это вызывает в памяти горькую череду воспоминаний. — Хотя ты был прав, — она прочищает горло и силится изобразить улыбку. — Он правда симпатичный. Чонгук поднимает на нее глаза, губы подергиваются. — Он прекрасен, — и кивает — слабо так, едва заметно. Плечи поднимаются и опадают, изо рта и носа рвется тяжкий вздох. Он смачивает губы языком, наклоняет голову, взглядом смелее скользит по тете. Голос становится громче, приподнятей, льется легче, прогоняя напряжение. — Знаешь, для того, кто поклялся не вступать в человеческие отношения, ты неплохо советы даешь, и все такое. — А, ну… — на ее лице — ухмылка, достойная ее фамилии, но она веселая, без какого-то пренебрежения. Она жмет плечами. — Тренер не играет. Чонгук коротко смеется, дает улыбке подзадержаться на губах и добавляет: — Прости, что дал ему повод заявиться к тебе домой. — Все в порядке, Гуки, — а взгляд сползает к полу. — А вы когда-нибудь… — он мнется, неуклюже топчется с ноги на ногу, — вы когда-нибудь были такими же, как мы с Кло? Когда-нибудь были близки? Ее вздох — прерывистый, ответ короток и сух: — Нет, — мотает головой. — Хотела бы я сказать, что где-то глубоко внутри твоего отца было что-то хорошее, но у меня язык не повернется. Единственный, кого я ненавидела сильнее, чем его — моего отца. Кофе закипает. Она переливает его в термос и уходит на работу.

_____

Чонгук забирает его с работы. Он не спрашивает разрешения — просто приходит в Руж за пару минут до конца его смены и ждет у входа. Он не пытается к нему притронуться, не подходит демонстративно ближе, пока тот работает с Богомом. Лишь скрещивает руки на груди, прислоняется к столбу и ждет. По правде, в этом нет особо смысла — машины-то он лишился. Им приходится вместе ехать на метро, но у Тэхена из-за этого все равно кружится голова и сраные бабочки. Чонгук и так был неподалеку — Юнги живет в двух минутах ходьбы от Ружа. Вот он и подумал, почему бы, собственно, и нет? Они идут рядом, но не прикасаются друг к другу. Разговаривают — Чонгук его спрашивает о работе и выглядит подозрительно заряженным. Корчит мину, когда Тэхен говорит, что пообещал Чимину вместе пойти вечером в Озон, но лишь с секунду или две нудит, а потом соглашается на условии, что Тэхен не станет напиваться до беспамятства, а Богом не приглашен — это конечно неважно, Чонгук, но он и так не приглашен, да и вообще, Тэхен уже решил пойти и пойдет. Они из-за этого препираются — Тэхен даже не успевает спросить, как там прошло с Юнги, когда они входят в резиденцию Кимов и их тут же прерывает очень маленький, но все же очень злой Вуджин. Он возникает моментально при звуке голосов — дуется, скрещивает ручки на груди, топает ножкой. — Тэ-тэ, где ты бы-ыл?! — сердито зыркает на брата снизу-вверх в довольно милой попытке быть устрашающим. — Мне пришлось спать одному, а я даже не знал!.. Тэхен присаживается на кухонную плитку, чтобы поравняться с Вуджином и чтобы тот чувствовал себя выше. — Я хотел провести немножко времени с Чонгуком, — объясняет тем особенным тоном, каким всегда говорит с младшим братиком, особенно — когда перед ним извиняется. — Прости, что не сказал тебе, — он треплет его за плечико, надеется стереть эту надутость с губ. — Вас с Джиу еще не было дома, когда я ушел. Глаза Вуджина тут же вскидываются на Чонгука за тэхеновой спиной — у того губы чуть тянутся в стороны, внимание сосредоточено на взаимодействии младших Кимов. Вуджин снова оглядывается на брата. — Я тоже хочу проводить время с Чонгук-хёном! — фыркает, не вполне принимая это оправдание, задирает носик выше. — Мог бы меня с собой взять! Тэхен слышит, как Чонгук за его спиной прыскает, и быстро косится — мол, не лезь, — снова поворачивается к Вуджину и склоняет набок голову, подыскивая подходящий способ сказать ему то, что хочет. — Я хочу проводить с ним время по-другому, — он пытается как может. Вуджин теперь не только обижен, но еще и смущен. Его брови — такие же темные и густые, как у Тэхена, — сходятся вместе, на детском лбу возникают складочки. — Разве вы не друзья? — спрашивает, а потом вдруг резво кивает самому себе. — Я тоже могу быть его другом! Тэхен облизывает губы, теряется и сильнее сжимает вуджиново плечико. — Ну, нет, Ву… — он качает головой, — не совсем, — замолкает. Ему не хочется использовать при брате какие-то ярлыки, но он моргает, роется в уме в поисках рациональной причины не делать этого, и… не находит. И потому говорит: — Он мой парень. Брови маленького мальчика почти сливаются у переносицы. — Парень? — переспрашивает. — Угу, — Тэхен мычит, приободряюще кладет ладонь ему на плечо. Вуджин склоняет голову вбок, с подозрением щурится. — Разве у тебя не должно быть девушки, Тэхен? Чонгук позади Тэхена жмет плечами и, пихнув его коленкой в спину, чтобы привлечь его внимание, бормочет: — Говорил же, что я буду твоей девушкой… Тэхен тут же поворачивает к нему голову, свирепо зыркает: — Хлебальник завали! — Не говори при нем «хлебальник!» — А ты не повторяй! — Тэ? — Вуджин окликает, и Тэхен возвращает взгляд к нему — поджимает губы, пряча легкую улыбку. — Нет, Ву, — он медленно и вдумчиво качает головой. — Нет никаких «должно быть». Понял? — он вскидывает брови, подбородок, ждет, пока с этих маленьких черт чуть спадет растерянность. — На этот счет нет никаких правил, — поясняет; ему интересно, когда мир успел запрограммировать шестилетнего ребенка думать, что отношения возможны лишь между мужчиной и женщиной. Вуджин, однако, с ним по этому поводу не спорит. Нет, он вдруг гордо выпячивает грудь, на личике расцветает самодовольная улыбка, и он тут же объявляет: — А у меня есть девушка! Брови Тэхена взлетают вверх, голова откидывается назад в преувеличенно серьезном удивлении, а Чонгук в это время садится на корточки рядом с ним, соприкасается с ним коленкой. — О, правда? — Да! — Вуджин энергично кивает, улыбка становится шире, прорезает ямочки на щечках — он ведь теперь привлек внимание Чонгук-хёна, тот даже сел на одном с ним уровне. — Она из моего садика! — уверенно и хвастливо добавляет. — И какая она, твоя девушка? — тон Чонгука становится очень-очень будничным, как-бы-между-прочимным. Тэхен искоса поглядывает на него — удивляется, как ему удается сохранять невозмутимое выражение лица. — Ну-у-у, — Вуджин коротко и задумчиво хмыкает, — из всех мальчишек она только меня целует в щечку! — и опять эта самодовольная ухмылка. А потом он чуть щурит глаза и почти с недоверием спрашивает: — А ты целуешь Тэ-Тэ в щечку? Чонгуку, похоже, передается это же несносное бахвальство. Губы тянутся в ухмылочке, веки слегка опускаются, брови шаловливо ползут вверх. — Я целую Тэ-Тэ везде. У Тэхена глаза лезут на лоб, он рывком поворачивается к нему. — Господи Иисусе, Чонгук! — Шучу, — по-ангельски невинно жмет плечами, мол, это было слишком в тему, а потом снова поворачивается к его братику и отвечает как нормальный человек: — Да, я целую его в щечку, — он кивает — и вдруг берет на себя смелость продемонстрировать. Для равновесия упирает руку между ними в пол, наклоняется к Тэхену, на секунду прикрывая глаза, и запечатлевает на его щеке излишне громкий чмок. — Видишь? — снова размыкает веки, смотрит на Вуджина — так нахально, горделиво, будто он сам шестилетка, и Тэхен просто не может удержаться, чтобы не качнуть головой и не усмехнуться. — Можно он будет моим парнем? Вуджин как будто на мгновение задумывается, глазки скачут с одного на второго. — Если будешь с ним милым! — наконец решает, твердо кивая самому себе. Чонгук приподнимает бровь. — Всегда? — Да! — мальчишка строго подтверждает. Чонгук морщит лоб и переходит на плаксивый тон: — Но иногда ему нравится, когда я бываю грубым мальчиком… — Так, все! — Тэхен громогласно объявляет, хватает Чонгука за руку и оттаскивает от Вуджина. — Тебе официально запрещено разговаривать с моим братом! — тычет пальцем ему в грудь. — Ну прости, прости… — Чонгук смущенно блеет, строит из себя овечку — обнимает Тэхена за талию, будто это само по себе извинение, и, может, для кого-то вроде Чонгука так оно и есть. — Всё, больше никаких намеков, — встряхивает головой. Тэхен с вызовом приподнимает брови, палец на чужой груди превращается в ладонь — рука инстинктивно находит на Чонгуке пристанище. — Обещаешь? — Да, — Чонгук стискивает его крепче, а потом ослабляет хватку. — Буду паинькой. Тэхен снова качает головой. — Сученыш… — бормочет, а Чонгук — вместо того, чтобы обидеться, — пользуется преимуществом своей позы, находит глазами тэхеновы губы и пытается наклониться. — Эй! — Тэхен предупреждающе восклицает и находит лучшее применение своей руке — Чонгука отпихивает. — Да что?! — Чонгук как будто в недоумении, аж меняется в лице. Тэхен сцепляет зубы и пытается что-то между ними процедить, многозначительно кидает взгляд на младшего братика — тот уже на полпути в гостиную, вдруг заинтересовавшийся игрушечным грузовиком. — Не перед ним же! Чонгук закатывает глаза и мрачнеет, но со вздохом соглашается: — Хорошо, — облизывает губы, пробует удачу: — В щечку-то хоть можно? — В щечку можно, — Тэхен чуть поворачивает голову, чтобы Чонгуку было удобнее. И одновременно с прикосновением губ к своей коже чувствует и слышит звонкий шлепок по своей левой ягодице. — Чонгук! — Тэхен почти визжит, ругается. — Ты же не уточнял, за какую именно щечку, — Чонгук оправдывается с предельной убежденностью в собственной непогрешимости и гаденько жмет плечами. Ошибка Тэхена в том, что он забывает: присутствие Вуджина автоматически означает, что дома есть кто-то еще. — Так что? — ее насмешливый голос доносится с верху лестницы, и Тэхен ощущает, как рука Чонгука рефлекторно разжимается. Ее волосы пропитаны влагой, тон — горечью; она делает шаг вниз, к ним, пока оба отлипают друг от друга и задирают головы, встречая ее приближение. — Вы теперь официально вместе или как? — презрительно, так, словно ей смешно даже думать об этом. — Эм-м, — Тэхен сглатывает, не сводит глаз с сестры, — ну… да. — Пауза; он встряхивает головой. — И я знаю, ты не хочешь, чтобы я был с мужчиной… — Был с мужчиной, Тэхен? — она прерывает его, пропуская третью ступеньку и становясь на одном с ними уровне, сцепляет руки на груди. — Да мне плевать, с мужчиной ты или нет, — чеканит громко и отчетливо, но он точно знает, что это не совсем правда. — Не знаю, чем вы там занимаетесь, но я бы посоветовала хоть немного о здоровье подумать. Тэхен раздраженно фыркает. — А тебе-то что знать о здоровье? — он не пытается оспорить ее тезис, но честно говоря, придерживается идеи «не принимай критику от того, к кому не пойдешь за советом», а Джиу — последняя, с кем он стал бы советоваться по вопросам, связанным с сексом и отношениями, учитывая, что для нее это одно и то же. Он, конечно, не хочет называть свою сестру шлюхой, но она бы первой сама это признала. Ее самым близким подобием отношений, вероятно, было провести с кем-то всю ночь, а не уйти сразу после того, как все присутствующие испытают оргазм или притворятся, что испытали. — Тэхен, — Чонгук мягко пытается встрять, все еще стоя за его спиной, кладет руку ему на предплечье, — в этом с ней не поспоришь. — О, да что ты? — Джиу хмыкает, плечи вздрагивают от смешка. — Это же точно все меняет, да? — она смещает вес на другую ногу и склоняет голову к плечу, теперь ее глаза с прищуром смотрят на Чонгука. — Слышала, твоя сестра в рехабе, — и Тэхен чувствует, как рука на его предплечье вдавливается в его кожу. — Мне жаль. Надеюсь, она поправится, — продолжает — и, наверное, это даже не лукавство, но все ее возможные добрые намерения сходят на нет, стоит ей повернуться обратно к брату: — Жаль, что нет рехаба для зависимых от таких, как он. Пальцы Чонгука отпускают его руку. Тэхен мотает головой и проговаривает ей спокойно, но в явной попытке защитить: — Ты его не знаешь. — Я знаю достаточно, — Джиу отрезает. — Но решать тебе. Хочешь полностью опустошить себя эмоционально? — жмет плечами, вскидывает подбородок и поджимает губы в притворной задумчивости. — Флаг в руки. Она вальяжно проходит в гостиную, и ее голос полностью меняется, когда она зовет Вуджина. Тэхен наблюдает, как она приседает на корточки, делая вид, что очарована чем-то, что младший брат показывает ей в грузовичке. Чонгук наблюдает тоже. Тэхен ловит его руку, стискивает. — Пошли в комнату моего отца. Он едва дверь успевает закрыть, как Чонгук выпаливает: — Как думаешь, она права? — Нет. — Нет? — Нет, — Тэхен кивает и облизывает губы языком, пытаясь облечь мысли в слова. — Я считаю, мы делаем все, что в наших силах, учитывая наши обстоятельства, — он честно жмет плечами. — Разве и так не было херово, пока ты все окончательно не похерил? — он всплескивает руками, опускает их по швам. — Да, блять, было. Ты перешел черту, это открыло глаза нам обоим, и… — он осекается. Сейчас, во время разговора, между ними есть физическая дистанция, но их взгляды не сходят друг с друга. — Слушай, — тяжкий вздох, он пытается сказать как можно проще, — раньше каждый раз, когда я позволял тебе быть со мной, я чувствовал себя паршиво после. А теперь — нет. Я не чувствую вины, находясь с тобой рядом. Мне хорошо, и я люблю тебя, вот и все. — Тэ… — Я не говорю, что мы должны просто все забыть. Я бы не смог, даже если бы попытался. Но, типа, извлеки из этого урок, окей? Лучше учиться на своих ошибках, чем винить себя, сам знаешь. Винить себя и правда бесполезно, если не учишься на своих ошибках. Мэй Су бы с этим согласилась.

_____

— Чимин и Бэк припарковались и ждут, — Тэхен протестует. — Но я хочу целоваться! — Завтра нацелуемся. — Ну классно, — Чонгук недовольно бурчит, когда Тэхен упирает ладонь ему в грудь и приподнимается. Чонгук так просто не сдается — тоже выражает небольшой протест, оставаясь на кровати и продолжая ворчать: — Зачем мы вообще этот фильм смотрели? Я даже не понял, что там было, кроме сраного поджога… Тэхен открывает дверцу полупустого шкафа, достает забытую отцовскую рубашку — та ужасно ему велика, — поправляет перед зеркалом прическу, то и дело бросая на Чонгука слегка раздосадованный взгляд. — Там суть вообще не в поджоге, и может, ты бы лучше понял сюжет, если бы не пытался все время меня облапать. — Ты отвлекал меня! Надо было поставить фильм на паузу и дать мне спокойно полапать тебя, а потом и фильм можно было бы смотреть… Тэхен хмыкает, расстегивает пару верхних пуговиц на рубашке. — Ну извините, что пытался вникнуть в фильм. — Слушай, красивый мальчик… — Чонгук поднимается на ноги, тянет Тэхена к себе за ткань рубашки и принимается застегивать пуговицы обратно. — Можешь сколько угодно притворяться, что кайфанул от экранизации Мураками, но, по правде, от этого никто бы не кайфанул. — Ты что делаешь? — Тэхен морщит лоб. — У меня даже декольте нет. — Да, но у тебя ключицы горячие. — Боже, — Тэхен возводит глаза к потолку, снова расстегивает пару пуговиц и подносит к уху телефон — тот нетерпеливо гудит. — Да иду я! — в динамик. — А я вот не иду, — Чонгук жмет плечами, за что ловит суровый взгляд. — Блин, шевели булками, детка, — доносится голос Чимина с другой стороны звонка. — Мы посреди улицы как бы. Тэхен сбрасывает, выслушав инструкцию. Сует телефон в карман штанов, пока Чонгук прожигает глазами блядские пуговицы — будто они вот-вот сами собой застегнутся под этим взглядом. — Пошли. Чимин очень стремный, когда злится. Глаза Чонгука, наконец, признают поражение от пуговиц и поднимаются к тэхеновым. — Почему он зовет тебя деткой? — Я без понятия, — Тэхен распахивает дверь, идет по коридору к лестнице. — Он меня так всю жизнь называет. — Еще и шлепает тебя иногда, я смотрю? — пропуская третью ступеньку. — Ага, — Тэхен берет ключи со стола, направляется к двери. — Как мило, — елейным голоском. — Могу я узнать номер его телефона? — Чонгук, — Тэхен оглядывается на него, берется за дверную ручку. — Просто шутка, Тэ, — и голос становится мягче, искреннее. — Но, знаешь, я бы хотел как-нибудь с ним пересечься, — Тэхен приоткрывает рот, на секунду отводит взгляд в сторону, но Чонгук добавляет прежде, чем тот успевает что-то сказать: — Я буду душкой, обещаю. Никаких расспросов о выборе ласковых прозвищ и шаловливых ручонках. Тэхен коротко смеется и покачивает головой. — Можешь встретиться с ним, когда захочешь. — Уговор. Тэхен отворачивается и шагает через двор — огибает двор, выходя на улицу; сентябрьский холод пронизывает их насквозь, лезет за шиворот. Чонгук чувствует, как голые руки покрываются гусиной кожей, и тут до него доходит. — Блять, — матерится себе под нос, — куртку забыл! Тэхен поворачивается к нему с видом почти обиженным. — Как ты мог забыть свою куртку от Façonnable?! Чонгук и сам слегка сбит с толку. — Мне было слишком насрать… Это кожаная куртка из осенней коллекции, которую Джулия подарила ему в качестве подарка-сюрприза, когда ездила за круассанами в Париж. А у Чонгука никогда не выходило даже толком выговорить названия французских брендов. — Бегом за ней! — Тэхен требует сквозь очередной порыв ветра. — Холодно же! Он даже фразу договорить не успевает, как со стороны дороги раздается автомобильный гудок. — Тебе нет смысла ждать, — подмечает Чонгук. — Я все равно поеду на метро. Тэхен как будто хочет возразить, но звук машины повторяется. В этот раз — дольше, он вздрагивает. — Ладно, как скажешь, — делает к Чонгуку шаг и кладет ладонь ему на шею. Легонько ее обхватывает, встречает чужие губы на полпути. — Веселись и будь осторожен, — в перерывах между тремя поцелуями. — Да-да, — Тэхен отмахивается. — Я могу написать тебе, когда вернусь домой, если хочешь. — Да, напиши, — Чонгук кивает и в последний раз прижимается к нему губами под мелодичный звук очередного продолжительного автомобильного гудка. — Ну все, пока. — Пока… Чонгук возвращается в дом и поднимается по лестнице, находит на кровати забытую куртку. Натягивает на плечи, просовывает руки в рукава. Поправляет манжеты, попутно спускаясь по лестнице — ловит себя на том, что ему в самом деле плевать на этикетку. Не будь это подарком Джулии, он бы отдал ее Тэхену. Может, если он в эту пятницу выиграет — когда он в эту пятницу выиграет, — то и правда сможет подарить Тэхену что-то полностью его; не то, что когда-то принадлежало его отцу, Намджуну или самому Чонгуку, а что-то здоровское, что всегда будет только его, Тэхена. Но что? С секунду он тешит себя мыслью попросить совета у Джулии. Она, наверное, снова пощечину ему влепит, если он заикнется. Он очень, очень хочет, чтобы Кло уже вышла из клиники — не может дождаться, когда навестит ее в четверг. Кло поможет, даже оттуда поможет. Она и в брендах разбирается — прямо как Тэхен. Он закрывает заднюю дверь и снова выходит во двор. Слишком погружен в свои мысли, чтобы толком заметить крошечный огонек, сияющий в паре шагов от него. — Знаешь, если он тебе небезразличен и ты согласен с тем, что я говорю… — этот голос в первую секунду заставляет его вздрогнуть. Он резко вскидывает взгляд, когда слышит чье-то приближение — ее ноги шуршат по редким опавшим листьям, занесенным ветром в их двор. Она подходит достаточно близко, чтобы на нее падал свет из кухни. На ней — джинсовка, в которой Тэхен ездил с ним в горы, и от этого еще больше хочется подарить ему что-то только его. В ее пальцах зажата сигарета, чему он слегка удивлен — не видел, чтобы она раньше курила. На вид самокрутка, да и держит она ее слишком привычно. — Если он тебя правда волнует, — продолжает после короткой паузы, — почему бы тебе просто… — жмет плечами, — …не порвать с ним? Отпустить его сейчас, пока он еще сильнее в тебя не вцепился? — ее пристальный взгляд бросает вызов его молчанию, пока она подносит никотиновую палочку к губам и выпускает дым в сторону от них обоих. Она как будто ждет, что он что-нибудь скажет, но он молчит. Он больше не пытается защитить Тэхена от самого себя, даже не заикается с ним об этом. Он уже сделал это однажды и причинил ему куда больше боли, чем мог себе представить, и это — одно из величайших сожалений в его жизни. — Но ты этого не сделаешь, да? — она дергает уголками губ, будто сам факт этого каким-то образом ее удовлетворяет. — Потому что ты эгоист и хочешь трахать кого-то, кто явно простит даже самое худшее. Чонгук качает головой. — Все не так. — С тобой всегда все так, — она выпаливает моментально, словно на рефлексе. — Только так и никак иначе. Чонгук на секунду отводит глаза, тычет языком в слизистую щеки, прячет руки в карманах куртки. Спокойствие — ему просто нужно сохранять сраное спокойствие. — Как ты сама и сказала, — он снова глядит на нее, — это ему решать. Если он захочет, чтобы я исчез из его жизни… — Он не бросит тебя, — она затягивается окурком, но прекращает затяжку, чтобы его перебить: — Ему слишком тебя жаль. Спокойствие. — Жаль меня? — дергает бровью. — Да, — она безжалостно подтверждает, — ему жаль тебя. А ты лишь все больше и больше пытаешься эту жалость вызвать, чтобы привязать его к себе. Его рот подегивается, пальцы в карманах — тоже, он их стискивает в кулаки. — Так вот в чем, по-твоему, моя цель? Она пожимает плечами, снова затягивается. — Даже если это не цель, то результат. Он бегло смотрит себе под ноги. Жалость. Он никогда не думал привязать к себе Тэхена жалостью. Он ведет языком по нижней губе, снова сталкивается с ней глазами. — Почему ты так сильно меня ненавидишь? Она в последний раз затягивается, бросает окурок на землю и топчет, подходит чуть ближе к нему и складывает руки на груди. — Долгое время, пока Намджуна не было, Тэхен был буквально всем, что у меня было, — она теперь ближе, голос ядом обволакивает слух. — И ты, и я — мы оба причинили ему боль. Только я, блядь, даже не подозревала! А теперь? — она жмет плечами, разводит руки в стороны и с гневом опускает, признает поражение. — Он предпочел мне тебя, твою мать! — Во-первых, — он мотает головой, решительно выдерживает ее взгляд, — это неправда, — сглатывает. Если она думает, что Тэхен не пожертвует всем ради семьи, то она серьезно заблуждается на его счет. — Во-вторых, если он тебя саму волнует… — он делает паузу, вглядывается в ее застывшее лицо, — …никогда не заставляй его чувствовать, что он должен выбирать. Я даже передать не могу, насколько это пиздецки ужасное чувство. Он спокоен, настолько спокоен, насколько это вообще возможно, но, кажется, тем самым распаляет в ней лишь большую враждебность. — Ой, ну да, — она фыркает и продолжает расплескивать яд, чуть качает головой. — Намджун рассказал мне, что ты сделал. Он так сказал еще, будто я должна простить все, что ты делал раньше, — она выдавливает из себя смешок — невеселый и холодный, как ветер на дворе. — Мне даже ненавидеть тебя теперь нельзя, сразу в дряни запишут. — Ненавидеть меня проще простого, необязательно для этого быть дрянью, — он знает, о чем говорит, не пытается строить из себя невинного ангелочка. У нее достаточно причин ненавидеть его, но она могла бы попробовать не примешивать к этому Тэхена и тот факт, что его сестра–близняшка чуть не покончила с собой. — Но тебе ведь все равно надо вести себя как дрянь. Кончик ее языка касается уголка рта, нижняя губа расплющивается под гирей языка. Она закатывает глаза и покачивает головой. — Ты хоть помнишь, что говорил о нем, когда впервые упомянул его при мне? Помнит. Это было давно, но он помнит. Его любопытство к Тэхену тогда только начало набирать обороты. Ему чудилось, что тот куда больше смотрит на него, чем на Джулию. Он начал гадать — почти надеяться, что вдруг Тэхен хочет его. Это жутко бесило его и в то же время увлекало. Он хотел, чтобы Тэхен хотел его. В то время он, конечно, не был готов допустить мысль, что может захотеть его в ответ. — Я… — первый рефлекс — пойти в оборону, но вместо этого он переступает с ноги на ногу и признается: — Помню. Сейчас я бы не стал так о нем говорить. — О нем-то, может, и нет, — она вертит эту перспективу на языке, смакует, пусть и не без доли скепсиса, — а что насчет других людей? Они все еще ниже тебя, не так ли? Чонгук резко выдыхает через нос, мотает головой. Губы дергаются в стороны. — Думаешь, я настолько тупой, чтобы считать кого-то ниже себя? Мы где, по-твоему — в ебучем «Гарри Поттере»? Он знает, что деньги порождают социальное неравенство между людьми — знает, что мог позволить себе куда больше, чем Тэхен или Джиу, что ему куда большее сходило с рук, потому что у него были деньги и статус, а у них — нет. Это голые факты. Разница очевидна. Но он искренне не считает, что это каким-то образом делает их ниже как людей. Джиу качает головой, снова щурится. — Вот только святошу из себя не строй, тебе не идет, — с кончика языка капает щелочь. Она выдерживает паузу, скользит по нему глазами, оценивает с головы до ног — со всей надменностью и ханженством, на которые только способна: — Как бы там ни было… Это твое сожаление — как думаешь, надолго его хватит? Чонгук моргает. — Что? Она обнажает зубы в раздраженном, коротком смешке. — Не пытайся вешать мне лапшу, что это твое типа хорошее отношение к нему не имеет срока годности, — она склоняет голову, покачивается с пяток на носки, — как и твое чувство вины. Это больно. Вопрос физически, ощутимо жалит кожу. Что еще хуже, она может заронить семя этой мысли и в голове Тэхена тоже. Но самое худшее — тот факт, что она права. Из-за чувства вины он такой осторожный, боязливый, но он обещает себе, что такое его отношение никуда не исчезнет. Он этого не допустит. Он в ответ щурит глаза и тоже наклоняет голову. Следит за тем, чтобы произнести без сраной запинки: — Что, если я докажу, что ты не права? Его немного удивляет, и одновременно — нет, когда ее тело чуть расслабляется, и ей остается лишь ожесточенно бросить одну последнюю вещь, прежде чем вернуться домой и пойти проведать младшего брата: — Я умоляю тебя, Чон. Докажи мне, что я не права.

_____

Тэхен никогда не любил переписываться, но именно этим он и занимается сейчас, сидя на барном стуле. Он потягивает коктейль, который Чимин сделал ему в самом начале вечера — у него нет цели напиться в хлам или с кем-то болтать. Как только у Чимина появляется свободная от заказов минутка, Тэхен, конечно, уделяет ему внимание — как и всегда, — но в остальное время его куда больше увлекает тот факт, что Чонгук нашел среди тысячи книг его тети сборник рассказов Мураками и делится своими довольно нелепыми трактовками с Тэхеном в чате. На данный момент Чонгук больше пишет, чем читает, и возмущается каждой парой абзацев. По правде, наблюдать за его реакцией весьма забавно, когда при чтении рассказа он целенаправленно игнорирует жанр и делает вид, что автор пытался выставить все за реализм.

Чонгук

ну и зачем угощать блядскую ворону тортом шарпи?

теперь я хочу этот торт шарпи

что это вообще такое?

Тэ они выдуманы

Чонгук

ну блин

тогда лан, любой тортик сойдет

Тэхен мотает головой, улыбается в экран. Он знает, что эти его тайные ухмылочки в телефон вызывают у Чимина подозрение, но по правде ему все равно. Если Чимин спросит, Тэхен ему скажет. Интересно, когда Чонгук в последний раз ел настоящий торт. Ведь в тортах обычно слишком много углеводов. Очень скоро он перестает задаваться этим вопросом, потому что, когда Чонгук листает страницы и доходит до рассказа «Рвота» 1979 года, в котором говорится о мужчине, что спит с партнершами своих друзей и которого рвет каждый день в течение года, он решает уместным прокомментировать это следующим образом:

Чонгук

лол представь тебя бы рвало весь год потому что мы трахались когда я встречался с Джулией

Тэ я думаю тебе пора спать

Чонгук

никаких спать пока не узнаю что ты дома

Тэхен допивает коктейль, и Чимин поясняет, что он так долго цедил свой напиток, что получает второй бесплатно. В этот раз Тэхену перепадает бутылочку соджу — «так дешевле», пожимает плечами Чимин. Теперь все выпитое давит Тэхену на мочевой пузырь. В итоге он у раковины — моет руки и не обращает особого внимания на то, как дверь открывается и кто-то входит, пока этот кто-то не решает с ним заговорить: — Ну приветик. Тэхен с ним сталкивается взглядом в зеркале. Змея пристроилась на шее, сверкает глазами-щелочками — Тэхен ее впервые видит при таком тусклом освещении, но моментально узнает. И тут он вспоминает, как Чонгук нелепо беспокоился, вернется ли он домой. Тэхен выключает кран; сердце бешено колотится, но он этого не показывает — опускает голову, поворачивается к выходу и шагает, пытается обойти его, обойти, нахуй, Кая. — Пока. — Уже, так быстро? — Кай легко встает у него на пути, притворно дуется, на его лице это смотрится почти комично. — Как грубо. — Я тут закончил, — Тэхен мельком смотрит ему между глаз — прямо в переносицу, а потом снова пытается уйти. Хватка Кая на его руке — мгновенная, жесткая. Он хватает чуть ниже плеча, стискивает, не дает сдвинуться, капризная гримаса сползает с лица пугающе быстро. Выражение становится суровым, его голос — тоже, теперь он почти приказывает: — Зато я с тобой не закончил. — Не трогай меня! — Тэхен вырывает руку, отступает, и когда Кай делает за ним шажок вперед, он продолжает отходить назад, пока спиной не врезается в край блядской раковины. С ним такое не в первый раз, но в этот момент он всем своим существом хочет убраться отсюда к чертовой бабушке. Сердце долбит, в этот раз он смотрит на Кая как следует — не моргает и пытается воспламенить зрачками. Не упускает из вида эту змею. — Злюка, — Кай комментирует, раздраженно дергает бровями. Наверное, запугивать людей для Кая — повседневная рутина. — Да расслабься ты, — вскидывает руки в знак примирения, чему Тэхен ни на йоту не верит. — Я потолковать хочу, — он склоняет голову и теперь говорит осторожно, успокаивающе — как охотник своей добыче, если та подошла слишком близко, чтобы не спугнуть. — Хоть я всегда хотел поиграть с чем-то, что принадлежит Чонгуку, а Джулия бы мне ни за что не дала… Тэхен качает головой, хватается руками за бортик столешницы и стискивает, чтобы стоять прямо. — Со мной у тебя еще меньше шансов. — Уверен? — взгляд сверху-вниз. — Да, — Тэхен сжимает зубы, крепче сжимает края, вкладывает в эту хватку весь свой страх. — А теперь отъебись. — Ой, ну зачем ты так? — Кай подходит ближе, кружит голодной акулой — подносит к его лицу руку, но Тэхен отдергивается, и та падает. — Почему Чонгуку всегда достаются самые красивые игрушки? — он хмыкает, смотрит на Тэхена с каким-то особым ожиданием, но тому слишком плевать, чтобы развлекать Кая возражениями на этот лютый бред. Лесть, сцеженная с его губ, вызывает несварение в желудке, отдается мерзкой тошнотой. — Что, не станешь защищаться? — Кай бросает вызов. — Давай, скажи, что ты не просто его игрушка. Тэхен тарабанит пальцами по столешнице. — Мне плевать, как ты меня называешь. Брови Кая на секунду скачут вверх, и лицо опять застывает до состояния маски — на лице возникает ухмылка, играет на тэхеновых нервах. — М-м-м, — медленно кивает. — Ладненько. Но, видишь ли, мне кажется, это нечестно, что только ему достаются игрушки, — его рука тянется к заднему карману. Тэхен с тревогой следует за ним глазами, сглатывает. Пожалуйста, пусть это будет не пушка, мысленно умоляет, пусть это будет не сраная пушка. — Хочу угостить тебя одной, — Кай его удивляет. Он достает не пушку — вообще не оружие. Он достает нечто маленькое, в прозрачном запечатанном пакетике — нечто круглое и розовое. Это таблетка. Тэхен отрывает от нее глаза, тут же снова смотрит на Кая. Мотает головой. — Я не хочу. — Нет? — Кай язвит, само выражение его лица насмешливо. — Не хочешь узнать, каково это? — медленно уточняет; голос вкрадчивый, дразнящий и зазывающий одновременно, но у Тэхена это вызывает разве что холодные мурашки. — Что в этом видит Кло Ын, или Юнги… — перечисляет, жмет плечами. — А ведь эти двое — те, кого он любит больше всего на свете, пожалуй. Кай не уточняет, кто этот «он», но это и не нужно. Тэхен и так понимает, что речь идет о Чонгуке. Он лишь никак не может понять, чего именно Кай этим добивается. — Он их любит не благодаря этому, — Тэхен почти шипит, буравит злым взглядом таблетку, удобно поместившуюся на чужой ладони. — А несмотря на это. Смешок Кая бесчеловечно холоден. — Чонгук любит проблемных, Ким Тэхен, — методично покачивает головой, будто жалея наивного ребенка. — Он кайфует, защищая сломанных людей, лишь бы успокоить свою совесть за то, что ломает других. Тэхен снова стискивает руками стойку. Ему плевать, что Кай думает о Чонгуке. Плевать. — Держись от него подальше. В этот раз Кай фыркает. — Теперь ты говоришь точь в точь как он, — снова наклоняет голову, скалится чему-то своему. — Знаешь, это даже забавно, — он слегка смещается, взгляд опускается на тэхенову шею — Тэхен не потрудился взять с собой в Озон тональный крем. Пот от жары стер продукт, и засосы теперь столь же красноречивы и заметны, как и змея на шее Кая. — Мне он сказал, что ты бросил его. — Нет, — Тэхен качает головой, чуть задирает шею, не прячется от оценивающего взгляда. Пусть смотрит. — Я — его. — Ты — его? — в словах Кая вдруг проскакивает неподдельное удивление — глаза распахиваются шире, вновь сужаются, губы дергает презрение. — Он тебя хорошо обучил. — Держись подальше. Кай вздыхает так, будто его все это начинает утомлять. — Видишь ли, обычно я так и делаю, — он жестикулирует, как бы обозначая сложную ситуацию, — но почему-то такое чувство, что сейчас он от меня не в восторге, когда я технически сдал его папашке. Так что… — дергает бровями, — …это мера предосторожности, лапуля. Тэхен не уверен, что хочет знать, что это значит. — Его мир не крутится вокруг тебя, Кай. Ему ничего от тебя не нужно. Просто ответь взаимностью, окей? — он так говорит, будто Кай — тот человек, с которым можно договориться. — Оставь его в покое. Он задирает подбородок, змеиные глаза на его горле превращаются в щелочки под складками кожи. — Откуда мне знать, что ты не лжешь? — У него проблемы посерьезнее, представь себе, — Тэхен сцепляет руки на груди. — А знаешь… я заключу с тобой сделку, — он коротко указывает пальцем на Тэхена, а потом на себя, как дилеры из фильмов и книг. — Докажи мне, что на тебя можно положиться, и тогда я оставлю твоего ненаглядного в покое. Тэхен морщит лоб, тоже вскидывает подбородок, смотрит на него с должным презрением. — И как же я это сделаю? Кай снова поднимает пакетик с таблеткой и покачивает им перед его глазами — постукивает по нему ногтем, отчего тот подрагивает. — Подержишь это у себя сорок восемь часов, а потом придешь отдать в мой клуб. Кай предлагает это со слишком явной готовностью, что Тэхена настораживает. Упоминание его клуба лишь усугубляет ситуацию — особенно если учесть, как Чонгук не хотел, чтобы Тэхен даже в теории там появлялся. — В твой клуб? — Да. Тэхен с опаской смотрит на болтающуюся, подрагивающую таблетку. — А если откажусь? — его руки на груди сцепляются крепче, елозят друг по другу, как змея по чужой шее при каждом движении. — Если не появлюсь через сорок восемь часов? — А что так? — Кай усмехается, почти открыто над ним смеется. — Чонгук запретил навещать меня? — тонкая линия безгубого змеиного рта как будто тоже улыбается, идеально отражая его эмоцию. — У тебя есть список правил как у хорошей игрушечки? Тэхен надеется, что Кай не заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие локоть. Он хорошо знает Чонгука. — Я просто не считаю тебя достаточно надежным, чтобы заявиться в твой гребаный клуб, Кай. Кай с несколько секунд смотрит на него оценивающе. Он решает пропустить это мимо ушей, но на вопрос Тэхена отвечает: — Если не придешь, то этого разговора как будто и не было, — обещает уже спокойнее и снова тянет Тэхену пакетик. — Оставь себе, — пожимает плечами. — Дарю. Он прямо-таки источает злорадство, когда пальцы Тэхена неохотно вжимаются в локти, но в итоге дергаются, и вот он тянет руку и берет предложенную таблетку. Он понимает, что на этом все кончится. Кай получит то, что хочет, и уберется от него подальше. Так что он порывисто, с каким-то неоправданным оптимизмом выхватывает пакетик и засовывает в карман джинсов. Кай издает один-единственный смешок. Его оскал, однако, остается — и не думает сходить с лица, пока он не уходит сам. — Там, где я это взял, еще много такого, если тебе вдруг зайдет, — говорит, а телефон в тэхеновом кармане оповещает об уведомлении. Он все еще не ответил на сообщение Чонгука перед тем, как пошел в туалет. Взгляд Кая падает на гаджет, снова возвращается к его глазам. — Кстати, брату от меня привет. Давно не виделись. Тэхен хмурит брови. — Брату? — Дурачком не прикидывайся, — Кай покачивает головой, разочарованно цокает своим ядовитым языком. — У Чонгука никогда не вставал на глупышек. — Если ты про Вуджина, — осторожно возражает Тэхен, — я сомневаюсь, что его это волнует. Если ты про Намджуна, он думал, будет лучше, если я не буду знать, куда он уехал, — он многозначительно скользит по Каю глазами, позволяет страху выступить на порах кожи — намеренно сглатывает, чтобы Кай увидел, как нервно дернулся его кадык. — Я понимаю его логику. Кай запрокидывает голову и обнажает шею, змея на ней танцует в такт гортанному смеху. — Ненавижу признавать что-то в пользу Чонгука, но я был прав, — он выпрямляется. — У него всегда был хороший вкус. Так даже веселее, — это звучит как предупреждение. Тэхену кажется, что его глаза сверкают, но, возможно, эти отблески дает искусственное освещение. — Еще увидимся, Ким Тэхен. Надолго не прощаюсь. Тэхен остается в уборной один — дышит тяжелее, чем до этого осознавал. Какой-то парень рядом мочится, и сам этот звук кажется ему зловещим. Он возвращается к своему барному стулу, заказывает еще одну бутылку соджу, за которую сам же и платит. Проверяет сообщения. В одном — жалобы на сырые веганские пирожные, которые любит тетя Чонгука. Второе пришло спустя пару минут после первого.

Чонгук

все окей?

Тэхен с пару секунд втыкает в экран. Прижимает большой палец к кнопке, где клавиатура. Тэ да мамочка

Чонгук

папочка*

Тэ папочка тут я

_____

— Что, — она с ним заговаривает, едва он входит, не отлипая от телефона, — ты теперь мне и привет не скажешь? Он поднимает глаза и видит ее, сидящую на столе. В его крови — страх, а еще алкоголь. Он вскидывает голову. — Нет, если при любой возможности собираешься вести себя как сука. — Я веду себя как сука, потому что ты совершаешь ошибку, — видимо, она наконец-то решает обсудить все по-человечески — иначе он не понимает, зачем ей прилагать усилия и дожидаться его возвращения домой. Она этого не делала с тех пор, как ему стукнуло восемнадцать. — А ты у нас всегда все делаешь правильно? — фыркает. — Тэхен, — она нетерпеливо тарабанит пальцем по столу. — Я лишь забочусь о тебе… — А Намджун, по-твоему, не заботится? — он парирует. — Потому что Намджун не ведет себя как сука. Она вздыхает и поднимает вторую руку — трет глаза, прогоняя сонливость. На ней ночная рубашка, и он хочет знать, почему она не спит, почему она внизу, где ему теперь приходится пройти мимо нее. — Единственная причина, почему Намджун так тебя поддерживает — это чтобы оправдать тот факт, что он сам при первой же возможности завалил бы сестру Чонгука, а у нее тоже бед с башкой хватает. Тэхен резко поворачивает к ней голову, на лице — удивление. — Ты знаешь? — Угу, уже два года как, — она кивает. Тэхен забывает порой, что до ухода Намджуна они двое как самые старшие были друг другу ближе всего. — И все никак не отпустит ее, а ты себе роешь ту же могилу. Тэхен роняет взгляд, закусывает нижнюю губу. — Это другое, — он мотает головой. — Он меня тоже любит. — Любит тебя? — она почти выплевывает и глумится, повышает от недоверия тон. Тэхен скрежещет зубами. — Да. — Тоже? — она переспрашивает и театрально округляет глаза, чуть склоняется над столом. — Ты его любишь? Скрип зубами и кивок. — Да. Она качает головой, стукает себя ладонью по лбу и закрывает глаза. Тэхену приходится отвести свои. — Ты опять ведешь себя как сука. Ее рука падает на стол, чем привлекает его внимание, пальцы сжимаются в кулак. — Я лишь хочу понять почему, Тэхен! — глаза лихорадочно мечутся между его зрачками, ощупывают все его лицо — жадно ищут, но безуспешно. — Почему ты возвращаешься к человеку, который, наверное, причинил тебе самую сильную боль за всю твою жизнь?! Губы Тэхена поджимаются. Любовь не всегда возможно постичь одним разумом. Не существует какой-то формулы, нет такого, что ты видишь человека, и он соответствует какому-то списку необходимых требований — мол, вот тут и тут плюсики, добавим еще вот это и получим любовь. Обаяние и юмор, привлекательная внешность — всё, ты пропал, поминай как звали. Сложи один плюс один и получишь два. Математика проста, и Тэхен хорошо разбирается в цифрах, но любовь бесконечно далека от этого. Иногда она нелогична. И всегда сложна. Поэтому, когда кто-то спрашивает его, мол, почему, почему ты его любишь, он не может толком ответить. Нет четкого ответа, почему. Есть то, что он любит в нем, но почему он любит его после всего, что произошло в их прошлом, навсегда останется без ответа. Тэхен дергает плечами, дает им поникнуть. Он говорит с ней без какого-то упрека — просто глухо и спокойно отвечает. Он отвечает почти устало. — А еще он — единственное, чего я хотел больше всего в своей жизни, а мы никогда не позволяем себе чего-то хотеть, тем более — брать то, что хотим. Джиу даже в лице меняется — растерянно сдвигает брови. — Что? — Мы никогда не даем себе выбрать, да, Джи? — он вздыхает, ловит ее взгляд. — Мы всегда соглашаемся, берем то, что нам дают — завтрак, обед, ужин, работу, людей. Мы всегда, блядь, соглашаемся! — он отодвигает стул, скрежет царапает пол. Все равно все поломано — в этом ебаном доме все поломано. Они даже с этим согласились. — Ты хочешь быть горничной? — он спрашивает, но не ждет ответа: — Нет! А ты знаешь, кем ты хочешь быть? — и в этот раз делает паузу, ждет. Смотрит на нее, а она — на него, пока она не опускает взгляд. — Тоже нет, — качает головой, отвечает им обоим. — Ты даже никогда не спрашиваешь себя, чего хочешь, потому что считаешь нелепым тупо помыслить, что можешь это получить! — Тэхен тоже не хочет быть официантом. Он попытается стать кем-то другим — он правда попытается. «Я — девушка», любит она повторять. «Мне было бы куда сложнее как-то себя проявить». — Сейчас мы просто выживаем, блин, а я хочу жить! Я хочу чего-то труднодоступного, чего-то, ради чего я буду пахать, стараться, вкладываться! — он заводится, алкоголь пускает честность в кровь. — Я не хочу тупо что-то, с чем мне нормально, мол, устраивает и ладно, не хочу что-то средненькое! Я хочу хоть что-то, что я люблю и что — не семья, хоть что-то, чем мне позволено будет увлечься, что я сам выбрал! Он сжигает ее взглядом, ни на секунду не отводит глаз. В этот раз она молчит дольше. Он даже грешным делом думает, что смог до нее достучаться — тупит по пьяни. Она мотает головой, перечеркивая все его надежды, выпрямляется, строгая и твердая как игла. — И ты выбрал его? Ты впервые в жизни возбужден и называешь это любовью, Тэхен, — тяжкий вздох. — Он всегда будет Чон Чонгуком. Ты просишь меня не забывать, что он — Чонгук, я же прошу не забывать, что он — Чон. Это его природа — причинять людям боль. — Губы Тэхена размыкаются, но она не замолкает. — И тот факт, что он травмирует людей, потому что сам травмирован, его не оправдывает! Но ты оправдаешь все, что он сделает, потому что он научился говорить тебе, что любит, и это, блядь, тебя погубит! — Может, я совершаю ошибку. А, может, и нет. Последствия мне разгребать, а не тебе. Сейчас я не могу знать наверняка, но если не попробую, всю жизнь буду думать «а что, если». Если что-то плохо начинается, это еще не значит, что оно и закончится плохо. Конечно, предстоит работать — и речь не только о Чонгуке, а обо всей их жизни в целом. Он не хочет все закончить так, как начал. Он ценит себя куда больше, чем этот порушенный дом, чем эту приземленную жизнь. Ему тесно быть официантом. — Ну конечно, ты и себя оправдаешь! Так уж человек устроен — что угодно извратит, — наконец, она тоже сдается. Слезает со стола и в последний раз его оглядывает. — Жизнь твоя. Проебывай ее, раз так хочешь. Но я хочу, чтобы он как можно меньше общался с Вуджином. Тэхен всплескивает руками — одна ладонь упирается в стол, другая — в стул, — дергается вслед за ней, мотает головой. — Нет-нет-нет, Джиу, он всегда… — За Вуджина я отвечаю, — она перебивает. — Ты не станешь использовать моего младшего брата как терапию для своего парня. И я не хочу, чтобы он хоть как-то на него влиял.

_____

— Чонгук, подумай об этом. Я знаю, когда ты ушел, тебе адреналин ударил в голову, ты не мог мыслить ясно. — Мам… — Твой отец предлагает тебе шанс вернуться домой. — Мам… Приглушенный шепот: — Ты и дальше сможешь видеться с ним тайно, как раньше. Просто теперь придется быть осторожнее… — Мама! — он взрывается, перебивает. — Чем больше я об этом думаю, тем сильнее не хочу возвращаться в этот дом! И я не собираюсь его прятать и искать себе бороду! Он… нет, просто нет и все. Пауза. — Ладно. — Хочешь с ним познакомиться? — Чонгук сглатывает. — Как следует. Секунда. — Нет. — Ты не отключаешься. — Ты тоже, — ему на это нечего возразить, поэтому он ждет, когда она заговорит опять. — Очень может быть, что скоро он перестанет оплачивать твой телефонный счет. — Об этом я не подумал. — Ты о многом не подумал, Чонгук. Ты возомнил, что самое трудное позади, но тебе еще многое предстоит узнать. — В курсе. — Как думаешь, оно того стоит? — Да. Я скоро отключусь. — Ладно. Они еще немного говорят по телефону. Она ждет, когда он отключится. И он отключается.

_____

Тэхен нервничает, и слова Чонгука «не нервничай» не помогают от слова совсем. Он не просто встретится с Мин Юнги и Чон Хосоком. Он встретится с ними на их территории. Они в пентхаусе Мин Юнги — Тэхен о нем слышал, но никогда не видел раньше так вблизи. Это — топ один мест Мажорвилля, куда ему так и не довелось заглянуть. Слышать о нем — совсем не то же самое, что видеть. Это тщательно спроектированное сооружение, причем явно дизайнерское. В нем куда больше характера, чем в пластиковом доме Чонгука. Здесь вам и бильярдный стол, и бар. Самая роскошная часть пентхауса — это, разумеется, терраса, огромная и печально известная, с потрясающим видом. О ней он тоже слышал немало. А еще это единственное место, которого он боится больше всего. Он видит их, когда они с Чонгуком приближаются — те сидят на уличном диване в углу террасы за стеклянным столиком, Тэхен такую мебель видел только в каталогах и отелях. Головы обоих запрокинуты назад; рука Хосока вытянута за спиной Юнги, а рука Юнги висит поверх хосоковой. Тэхен чувствует себя как первоклассник на линейке в школе — ковыряет ногти, плетется чуть позади Чонгука, а сердце в горле бом-бом-бом. — Салют, Гуки, — Хосок его вяло приветствует, не отрывая глаз от неба. Они с Тэхеном останавливаются, и Чонгуку приходится прокашляться. Обе шеи поворачиваются синхронно, обе пары глаз останавливаются на Тэхене. Юнги смотрит на него где-то с секунду и смещает взгляд на Хосока — наблюдает, как тот выпрямляется и садится прямо, как подается вперед, слегка приподнимая брови. — Это Тэхен, — Чонгук заводит руку за спину, подтягивает его на пару шагов вперед, чтобы тот встал рядом с ним. — Вижу, не тупой, — Хосок нервно кивает. — Какого хера он тут делает? Чонгук словно подыскивает нужные слова, грызет верхнюю губу. — Он со мной. — Сомнительно, но окэ-э-эй, — Хосок упирает локти в колени и сильней подается вперед, вопросительно наклоняет голову. — Это я тоже вижу, прикинь, — информирует. Чонгук вздыхает, с секунду ищет взглядом помощи Юнги, снова смотрит на Хосока. — В смысле, вообще со мной, — уточняет тверже, упирает в грудь ладонь. — Он — мой парень. — Вот это поворот! — Хосок свешивает ладони между разведенных бедер и хлопает. Смотрит в одну сторону, потом в другую. Ждет. Все молчат, и он чуть задирает верхнюю губу, раздувает ноздри. — Ты прикалываешься? — он выпаливает и даже дух себе не дает перевести — сразу предъявляет громче: — Это что за приколы такие, Чонгук? Чонгук мотает головой. — Не прикалываюсь, — спокойно возражает. Хосок вскакивает на ноги. Юнги остается сидеть на своем месте позади него. — Нихуя не смешно! — почти переходит на крик, глаза прикованы к Чонгуку. — Вот и хорошо, — Чонгук кивает, — потому что я, блять, не шучу. Взгляд Хосока скачет с одного на другого — бестолково глядит то на Чонгука, то на Тэхена. Он как будто все еще ждет, что те скажут ему, что это розыгрыш. Только никакой это не розыгрыш, и Хосок это знает. Чонгук не просто так вел себя как-то иначе, говорил о красивых задницах и ловил наркотические приходы похлеще Юнги; не просто так все чаще говорил о Кимах, чаще ходил в Руж, не просто так расстался с Джулией — не просто так Тэхен был рядом, когда у Кло случился передоз, и не просто так все просили его остаться. — Ты — педик? — выдыхает; пристальный взгляд все никак не определится, на ком ему остановиться. — Вы оба теперь ни с того ни с сего открытыми геями стали, или чо, бля?! Чонгук стискивает зубы, снова смотрит на Юнги, затем — обратно на Хосока. — Не ни с того ни с сего, — делает паузу, дышит, — но в целом да. — Та-а-ак, — Хосок пытается выдавливать из себя слова, но они как будто путаются у него во рту, и он начинает активно жестикулировать, чтобы было проще выговорить: — Ты — гей и ты в блядских отношениях? — Все так, хен. Он раскидывает руки в стороны. — И собираешься вот так пиздеть об этом всем направо и налево? И тогда он запрокидывает голову и смеется — громко и отрывисто, больше похоже на лай. — Хоби, — Юнги тянется к нему, не вставая с подушки сиденья. — Ты поэтому с Джулией порвал? — Хосок резко поворачивает голову к нему и Тэхену. — Выбрал быть педиком? У Чонгука начинает тикать челюсть, глаза темнеют от усилий сдерживаться. — Я ничего не выбирал, Хосок. Но тот не слушает — полоумно машет руками в воздухе. — Это бред! Это просто… у меня, блять, слов нет! Я даже… — он жмет пальцы к глазницам, со всей силы давит на них. — Я… ну ахуеть теперь, — мотает головой — и просто уходит. — Да еб вашу мать, — Юнги встает и идет за ним. Тэхен чувствует себя хуже, чем в свой первый день в школе — намного хуже. Поворачивается к Чонгуку, их пальцы все еще переплетены. — Извини… — бормочет. — Ты ничего плохого не сделал, — Чонгук решительно мотает головой. Он хочет стереть с тэхенова лица угрюмость, но пока не прикасается к нему, лишь смотрит в глаза. — Ничего, он переживет.

_____

Юнги догоняет его у двери в ванную, хватает за локоть. — Эй! — зовет. — Не прикасайся! — Хосок отдергивает руку, злобно косится. Он косится, а Юнги косится в ответ. Его взгляд совершенно меняется, в считанные секунды теряет всякую осторожность. — Ладно, — сквозь зубы. — Я к тебе не прикоснусь! — обещает, голос напряженный, твердый, не предвещает ничего хорошего. — Но если ты еще хоть слово скажешь — хоть одно слово — кому-то из них, я, блять, тебе вмажу! Хосок моргает часто-часто, а Юнги зол как собака. Этот придурок только что сказал ему к себе не прикасаться. — Юнги… — подает голос, тянет к нему руку, но тот отстраняется. — Ебаный трус, — качает головой. — Юнги… Он мотает головой сильнее. — Возьми себя в руки и иди познакомься с пацаном! Он куда лучше девчонок, которых трахаем мы. Понял? Либо веди себя как друг, либо уматывай нахуй из моего дома. — Юнги, я не… — И не переживай, что я к тебе прикоснусь — я сам не хочу.

_____

— Вряд ли мы когда-то официально знакомились, — Юнги возвращается на террасу, нацепляет на лицо улыбку — она такой широкой бывает, только когда он наглотается колес. Он бы пожал Киму руку, но это уже чересчур. Так что ограничивается кивком. — Мин Юнги, — представляется. Чонгук… он это делает ради Чонгука. Ради Чонгука, кто стоит рядом с Тэхеном плечом к плечу и глаз от него не отводит. Юнги не умеет быть милым, но ради Чонгука он изо всех сил постарается. Чонгук и так уже через многое прошел, ему это дерьмо нахуй не нужно — ему не нужно, чтобы Хосок словил в уборной блядскую паничку от внезапного открытия, что гомосексульность существует, и не только на западе, и не только среди нищебродов. Что между парнями может быть нечто большее, чем сраная, мать ее, дружба. Юнги улыбается, а у самого зубы вот-вот затрещат. Тэхен в ответ кивает. — Я как-то подавал тебе напитки, — жмет плечами. — Да-да, точно, — снова кивки. Кивать, как выясняется, очень просто, и выглядит дружелюбно. Он прокашливается и вскидывает руку, чешет за шеей. — Думаю, стоит упомянуть, что я не домогаюсь твоей сестры. Так, проверял кое-что… — Вот как? — Тэхен склоняет голову. Он помнит тот эпизод как один из немногих своих контактов с Юнги — тот тогда сказал ему, что Джиу симпатично смотрится, нагнувшись раком, а Чонгук позже ему пояснил, что этот комментарий был адресован не Тэхену, а ему. — Ну и как, теория подтвердилась? — Ну ты ведь здесь, да? — Юнги жмет плечами и, слегка подумав, добавляет: — Добро пожаловать, к слову! — и давай кивать. Как китайский болванчик, думает Тэхен. — Хотя… — взгляд сползает на Чонгука, и улыбка на его лице становится менее широкой и более искренней. — Пожалуй, это был не на сто процентов мой выбор, — опять кивок, в этот раз — Чонгуку. — Ты уже сказал ему? Тэхен поворачивается к нему, хмурит брови. — Сказал мне что? Чонгук чуть крутит бедрами, стукается ими о Тэхена сбоку — просто чтобы коснуться, никакой показухи, ничего такого, лишь одно касание. Он улыбается. — Да вот нашел себе дом на постоянку, красивый мальчик. У Тэхена отвисает челюсть, глаза выпучиваются. Дальше говорит Юнги, и Тэхен переводит потрясенный взгляд на него. — Как-то одиноко мне в этом пентхаусе, — а сам при этом смотрит на Чонгука, улыбка тянет за поводья щек. — Ну правда, слишком уж большой для меня одного. Я ему и раньше предлагал, а теперь у него наконец-то нет выбора. — Погоди, — Тэхен почти задыхается от восторга, — правда?! — он тоже улыбается, сам толком не понимает даже, почему, но сейчас это все, что он может изобразить своим лицом. Хочется то ли обнять Чонгука, то ли расцеловать, но это будет слишком, так что он довольствуется тем, что улыбается во все тридцать два и радостно смотрит на Юнги. Чонгук подмигивает другу. — У всех бывает период, когда делишь хату с соседом. — Он все равно тут постоянно торчит, — Юнги добавляет. — Теперь хоть за аренду платить начнет. Они слышат шаги, и Тэхен радуется, что сдержал свои любовные порывы в сторону Чонгука; улыбка полугаснет на лице. — Хоби, — Юнги окликает на автомате, когда его видит. Хосок в куртке, и Юнги пытается проглотить неприятную эмоцию, но обида уже смазала ядом язык. — Уходишь? — Подзамерз просто, — тот жмет плечами. Мокрые волосы зачесаны назад, капли воды на лице еще не высохли. Он останавливается чуть поодаль от остальных, косится в пол. — Кто-нибудь хочет коктейль? — и поднимает взгляд на Тэхена. Тот мнется, сомневается, поворачивается к Чонгуку — ищет помощи. — Эм-м… Глаза Хосока снова смотрят в пол. — Могу предложить кое-что по своему собственному рецепту, если хочешь, — предлагает, жмет плечами. У одного кивки, а у этого плечи все не уймутся. — Но предупреждаю, он слегка приторный. Юнги его называет Шуга, — он вскидывает голову и сталкивается с Юнги глазами, губы на секунду дергаются, но он их снова поджимает. — Однажды этот коктейль войдет в историю. Юнги отводит взгляд первым, смотрит теперь на Тэхена. Хосок следует его примеру. — Ладно, — Тэхен кивает, жмет плечами. От этих двух, походу, заразился. — Можно попробовать. — И для тебя один сварганю, — Хосок обращается к Юнги, потом — к Чонгуку: — А ты что хочешь, Куба либре с диетической колой? Чонгук мотает головой, и Хосок приподнимает брови. — Не-а, сделай мне такой же, как им, — хлопает по животу, как бы показывая, как ему не терпится. — С прошлой ночи умираю как хочу чего-нибудь сладенького. Тэхен еле сдерживается от смешка. — Сейчас все будет, — Хосок разворачивается на каблуках и исчезает, но перед этим успевает бросить еще один взгляд на Юнги, который тот не замечает. Он снова переводит фокус на Тэхена. — Слышал, ты архитектурой хочешь заняться? — устраивается на шезлонге перед стеклянным столиком, ждет кивка и потом жестом указывает на другое кресло, предлагая Тэхену сесть. — Скажи-ка мне… Что ты думаешь о моей стене-аквариуме? Судя по фейспалму Чонгука, это надолго. Тэхен склоняет набок голову и пускается в размышления: — Ну-у-у….

_____

Джиу этой ночью отрывается, поэтому Тэхен приглашает Чонгука прийти к ним на ужин. Намджун вернулся к старой привычке готовить, так что еда им обеспечена — и, вероятно, вкусная. Они остаются у Юнги всего на один бокальчик. Хосок не извиняется и сидит молчком — только спрашивает у Юнги, не принял ли он чего. — Парочку колес для настроения, и все. — Парочку? — Ну типа, — жмет плечами, — две или три. Юнги много болтает и выдувает свой коктейль за минуту. Все сходятся на том, что коктейль хорош. Вуджин решил, что в качестве платы за то, что Тэхен его бросил на целую долгую ночь, он просидит у него на коленках весь ужин. Чонгук не упускает возможность вставить, что завтра будет его очередь, но и Намджун, и Тэхен посылают в его сторону такой взгляд, что он затыкается. Это удивительно естественно — вот так ужинать вместе. Тэхен дает себе забыть о таблетке в кармане, о мыслях, что пытается внушить ему Джиу, о блядском Кае, о том факте, что вот такое максимально странное поведение Чонгука — результат того, что в настоящий момент он очень потерян, а его сестра в реабилитационном центре. Вдруг раздается рингтон айфона, и все трое как по команде опускают палочки. Чонгук поднимает указательный палец, дожевывает. — Это у меня. Юнги — наверное, про бой. — Поговори снаружи, ладно? — Тэхен просит и кивает на мальчишку на своих коленях. — Не хочу, чтобы он слышал, разволнуется еще. Если он услышит, что Чонгук дерется, то будет целыми днями об этом болтать. Чонгук проглатывает и встает. — Конечно. Он идет к выходу, попутно отвечая на звонок — выходит во двор и прикрывает за собой дверь. — Должен сказать, Джун, — Тэхен удовлетворенно выдыхает, — я скучал по твоей стряпне. Намджун хмыкает. — Ты скучал по тому, чтобы самому не готовить. Тэхен кивает, обдумывая. — И это тоже. И по тому, чтобы не слушать нытье о том, как ужасно готовлю, — добавляет. Дверь распахивается, и Тэхен поворачивает голову. — Быстро ты… — начинает было, но его перебивает кто-то, кто определенно не Чонгук. — Я извиняюсь, но почему у меня на заднем дворе стоит парень в костюме от Hugo Boss, очень похожий на близнеца Чона? Тэхен выпучивает глаза. Намджун давится едой. Вуджин спрыгивает с тэхеновых колен и радостно семенит маленькими ножками к двери. — Папа? — Папа. — Папа! Тот по-свойски разводит руки в стороны и наклоняется ровно настолько, чтобы Вуджину было удобнее прыгнуть к нему в объятия. Выпрямляется, крепко обнимая мальчишку, и кладет руки ему на плечи. Вуджин расплывается в широчайшей улыбке, выпячивает грудь и гордо объявляет: — А Чонгук-и — парень Тэ-Тэ! Вышеупомянутый Чонгук-и выбирает именно этот момент, чтобы войти. Отец смотрит на него, опешив, брови ползут к волосам. — Он его — кто? Намджун обмякает на стуле, тупо глядя перед собой, вцепляется в волосы. — У меня сейчас башка взорвется.