Бесконечность в меняющихся образах

Я просыпаюсь легко. Нет привычной усталости или неприятного жжения в глазах. Чернота исчезает, стоит мне просто открыть глаза. День обещает быть приятным. Я встаю, когда мне надоедает лежать. Сегодня так хочется начать утро правильно, так, как я давно мечтала. Я заливаю в чайничек воду и жду, когда вода закипит. За это время я успеваю умыться теплой водой, почистить зубы и нанести крем для лица. Приятный холодок пробегает по моему лицу, когда пальцами я растираю крем. После меня ждет неспешная растяжка на моем любимом коврике, подаренном другом. Я пью теплую воду с лимоном и чувствую себя непринужденно и раскованно. Мне хотелось бы жить так всегда. Растяжка будит мое тело, непривыкшее к физической нагрузке, даже самой малой. Я чувствую, как сознание проясняется, мышцы растягиваются под приятной зудящей под кожей болью, как босые ноги касаются потрепанного края коврика. Я одергиваю ноги от холодного пола. Минуты неспешно, словно мёд, медленно капают одна за другой. В доме не чувствуется спешки города, давно проснувшегося от назойливого шума машин. Здесь и сейчас некуда торопиться, потому что мне хочется наслаждаться моментом. Такие моменты я ценю больше всего. Чувство, когда наконец ухватила мимолетную искру бытового счастья и смогла её в полной мере прочувствовать. Спокойствие и умиротворение, не вяжущееся с темпераментом города и людьми, спешащими за ним. Момент полного единения с телом, когда беспокойные мысли растворяются в воздухе, как благовония. На запах незатейливого завтрака и кофе выходит заспанный Лёня, садится напротив меня и спрашивает: - Почему я всегда встаю после тебя? Сегодня у меня невероятно чудесное настроение. - Потому что ты соня, - отвечаю я и улыбаюсь. Он не улыбнулся в ответ. Я рукой достаю контейнер с таблетками и высыпаю привычную норму. Отведя от парня глаза, запиваю пилюли водой из стакана. Мне хочется сегодня больше двигаться, наслаждаться этим днем, и я плавно встаю. По пути в спальню я целую его в макушку, и он криво улыбается. Мы заправляем кровать, когда я предлагаю остаться дома и никуда не идти. Лёня соглашается, потому что мне легко его уговорить. Я редко на чем настаиваю, но этот день мне хочется провести только с ним. За окном пасмурно, но медленно серые тучи рассеиваются, и обещанного дождя так и нет. Мы лежим с ним на диване, по телевизору идут новости, и мне хорошо. Приятно лежать с любимым человеком, когда тишина между вами кажется уютной и теплой. Лёня всё время смотрит в мою сторону.  Его карие глаза бегут от экрана ко мне. Пульт лежит у его руки. На его серьезное широкое лицо падает рассеянный свет из окна. Серая тень скользко гладит его левую сторону лица. - “Российские школьники завоевали медали на географической олимпиаде для старшеклассников. “ – тараторит Лёня, не отрывая от меня взгляда, и через несколько минут диктор произносит то же самое. - Читал новости раньше? - Слышал уже, - отрывисто бросает Лёня, выключив телевизор. Мы продолжаем лежать на диване. Когда мне становится грустно, я просовываю замерзшие лодыжки под его ноги, и он молча дает мне это сделать, даже если это неудобно. Он только кидает на меня настороженный взгляд. Приятная усталость накатывает, словно мягкие ненавязчивые волны. Я представляю, как волны лижут береговую линию, и проваливаюсь в сон. Давно мне не было так легко, спокойно. И я рада этому состоянию, этому дню, островку гармонии с этим громким бесконечным миром.   Весь этот день сплошное благословение.   Просыпаюсь от того, что Лёня встал и ненароком задел мои ноги. Я сонно цепляюсь за край его широкой кофты, и он останавливается. Холодный свет дня идет ему, голубые тени прокрадываются за растянутый ворот кофты. Слова долго не могут выйти из меня, и он терпеливо ждет. Мне нужно время, чтобы сформулировать простую мысль. Что мне нравится в нем, так это то, что он понимает меня. Словно считывает мои сумбурные клубящиеся мысли. Он аккуратно садится на краешек дивана, а затем я вжимаюсь в спинку, чтобы освободить ему место. Лёня ложится рядом со мной, его горячее дыхание обдает мою макушку. Я оплетаю его руками, и он обнимает меня в ответ. Глубоко вздыхаю и как можно удобнее устраиваюсь у него на плече. Голова чуть побаливает, на краю сознания что-то монотонно дергается и дрожит неровной рябью.  - Болит голова? – Тихо спрашивает Лёня, невесомо проводя свободной рукой по моим спутанным волосам. Я киваю. Мне до сих пор тяжело найти слова. Он глухо сплевывает, в его голосе я различаю разочарование и горечь. – Таблетки не помогают. Я не отвечаю, потому что сил ответить нет. Проваливаясь в сон, чувствую его сердцебиение. Оно созвучно с моим, и этого мне хватает.   Мы сидим за столом. Лёня зажег свечи, и от их неровного света падают тени на наши тарелки. В доме холодно, я закутываюсь в плед и улыбаюсь ему. Мне не хочется есть, но обижать Лёню не хочется, и я цепляю вилкой первый кусочек. Стараюсь есть с аппетитом, но многое остается. Лёня не комментирует это, и я ценю тактичность молчания. - Я включу радио, Лёнь? - Да. – Лёня пьет горячий чай и с нечитаемым выражением лица смотрит на меня. Я подхожу к подоконнику – яркий свет режет мне глаза – и включаю радио. Он настроен на одну волну – нашу любимую – и кухню заполняет грустная, холодная песня про счастливую любовь. После сна мне нездоровится, но я не подаю вида. Боль не прошла, не утихла, но и не стала сильнее. Она просто есть, всё такая же ненавязчивая и тихая. Было бы неплохо потанцевать. - Потанцуем? – Мне нравится смотреть, как Лёня обдумывает предложение, а затем встает и подходит ближе. Он качает головой. - Не под эту песню. Песня заканчивается, за ней следует другая, а я стою у подоконника. Я уважаю его желание, но отчего-то его отказ ранил меня. Стараюсь не подавать виду, но Лёня замечает. Он встает и обнимает меня. Под нашими ногами половицы слабо скрипят, мы тихонько качаемся под неспешную песню. - Время идет, я боюсь потеряться, - тихо напеваю себе под нос, и Лёня замирает, слушая мой хриплый от долгого молчания голос. Я давно не пела. – Все корабли почему-то боятся… Он ничего не произносит, только находит мою ладонь и крепко сжимает её. Голова болит. Может, к ночи она пройдет? - Посмотрим фильм? Почему бы и нет? Я согласно киваю, оборачиваюсь и криво улыбаюсь ему. - Мой любимый? - Как хочешь.   Я беру в руку горсть таблеток. Взвешиваю свое здоровье. Холодная вода обжигает горло, таблетки послушно погружаются дальше. Затем они будут расщепляться, и мои клетки воспользуются их спасительным химическим составом. Лёня включает фильм, приносит больше подушек. Я достаю пачку попкорна и присоединяюсь к нему. Мой плед оборачивается вокруг его широких плеч, и мы смотрим фильм. - Я во временной петле, - его глухой голос заглушает фильм, и я поднимаю голову. Он смотрит на меня усталым немигающим взглядом. - Несмешная шутка, - я усмехаюсь, прежде чем продолжить в шутливом тоне. – Но сказал как актер. Боль усиливается, но она не кажется настолько серьезной, поэтому я стараюсь не обращать внимание. Свет от экрана падает на пустую пачку попкорна между нами. Проходит пара минут, когда я оборачиваюсь к Лёне и застываю: по его щекам катятся слезы. Капли падают на мокрый участок рукава кофты. В нашем мире у мужчин не принято плакать, и Лёня подчинялся этому негласному правилу. Впервые он плакал при мне – так горько, что всё его добродушное лицо сморщилось. Всё отступает на второй план; мое осторожное прикосновение он даже не чувствует. Я не знаю, что он чувствовал в тот момент, и представить себе даже не могла. Мне требуется какое-то время, прежде чем я интуитивно догадываюсь, что плачет он не из-за фильма. - Если тебе станет легче, - слова с трудом выходят из моего рта. Я судорожно пытаюсь сказать верные, нужные сейчас слова. – То я тебе верю. Он просто обнимает меня; его объятия заключают меня в тесное кольцо, и я обнимаю его так же сильно. Через это я стараюсь передать ему всю свою поддержку. Даже если я этого не понимаю, я всегда поддержу его. Плач душит его грудную клетку, и он через силу шепчет: — Это ужасно. Я так плохо себя чувствую, мне так одиноко. «Ты не один» — вот что я хочу сказать. - Я понимаю. – Лгу я. Голова совсем перестает соображать – что, если мы оба сошли с ума? – Ляжем спать? - Нет. В зависшей тишине он собирается с мыслями. Затем медленно, почти по слогам предлагает: - Мы… можем просто посидеть здесь? Тогда такого не будет.  Мой кивок успокаивает Лёню. Проходят долгие минуты молчания, прежде чем я задаю вопрос: — Это что, типа дня сурка? - Не знаю. Вроде того. Только… - он запинается, прежде чем посмотреть мне прямо в глаза.  – Хуже.   Когда мы ложимся спать, на его кофте подсыхают пятна слез. Этот день, каким бы странным он ни был, подходит к концу. За окном догорает красный закат, тонко дрожит в иссиня-черном небе полоска алого облака. Когда глаза привыкают к темноте, я различаю звезды – далекие бледные точки. Моя голова занята совсем не ими – я до сих пор пытаюсь понять, что хотел сказать Лёня. Он, словно назло мне, молчит. Я различаю его неровное дыхание – он не уснул. Я его замучила, потому что каждый наш день похож на предыдущий? Всё так плохо? Что, если он хочет расстаться? С часами непонимание, а затем и боль разрастается, словно зияющая дыра. Она необъятная, и мне тяжело лежать, дышать, жить. Я отталкиваю одеяло – Лёня уже вскочил и звонил по телефону, мне не хватает воздуха, словно кто-то душит. Свои последние минуты жизни я провожу, ослепленная ярким светом ночника, весь мир заглушен высоким голосом Лёни. Сквозь жалящую боль я различаю его уверенный голос, диктующий адрес. Темнота, мучительная, острая, глотает меня целиком, мое сжавшееся тело и раскалывающуюся голову. Пульсация давит сильнее, заглушая успокаивающие слова Лёни.  Это последние звуки в моей жизни.