Бесконечность в меняющихся образах

Я просыпаюсь легко. Нет привычной усталости или неприятного жжения в глазах. Чернота исчезает, стоит мне просто открыть глаза. День обещает быть приятным. Я встаю, когда мне надоедает лежать. Сегодня так хочется начать утро правильно, так, как я давно мечтала. Я заливаю в чайничек воду и жду, когда вода закипит. За это время я успеваю умыться теплой водой, почистить зубы и нанести крем для лица. Приятный холодок пробегает по моему лицу, когда пальцами я растираю крем. После меня ждет неспешная растяжка на моем любимом коврике, подаренном другом. Я пью теплую воду с лимоном и чувствую себя непринужденно и раскованно. Мне хотелось бы жить так всегда. Растяжка будит мое тело, непривыкшее к физической нагрузке, даже самой малой. Я чувствую, как сознание проясняется, мышцы растягиваются под приятной зудящей под кожей болью, как босые ноги касаются потрепанного края коврика. Я одергиваю ноги от холодного пола. Минуты неспешно, словно мёд, медленно капают одна за другой. В доме не чувствуется спешки города, давно проснувшегося от назойливого шума машин. Здесь и сейчас некуда торопиться, потому что мне хочется наслаждаться моментом. Такие моменты я ценю больше всего. Чувство, когда наконец ухватила мимолетную искру бытового счастья и смогла её в полной мере прочувствовать. Спокойствие и умиротворение, не вяжущееся с темпераментом города и людьми, спешащими за ним. Момент полного единения с телом, когда беспокойные мысли растворяются в воздухе, как благовония. Завтрак состоит из омлета, хрустящего куска хлеба и овощей. Сегодня у меня впервые появляется аппетит с утра – хороший знак. Обычно утром я ем через силу, или не ем вообще. Я слышу тяжелые шаги Лёни; он мелькает в проеме и быстро проходит мимо. Бряцание ключей, резкий щелчок и дверь с хлопком закрывается. В голове пусто. Я совершенно сбита с толку и не понимаю, что произошло минуту назад. С отстранением я замечаю, что аппетит исчез. Телефон, за которым пришлось идти в спальню, выключен. Телефон Лёни лежит рядом. На нем высвечивается от касания моего пальца наша фотография. Экран гаснет, и я с тяжелым сердцем заправляю кровать. Ничего не понятно.   Спустя время я звоню сестре Лёни, и она удивленно отвечает, что брат не заходил. Голос его мамы звучит подозрительно спокойно, но она повторяет то же самое, что и её дочь. Я жду хоть какого-нибудь знака от Лёни – звонка, простой смс-ки. Телефон упрямо молчит. Вчерашний день, вспоминаю я. – прошел относительно хорошо. Мы не ссорились, ничего плохого не было. Обычный день. Когда я устаю ждать чего-то, единственное, что приходит мне в голову – это выпить таблетки. В контейнере безжизненно стучат друг о друга пилюли. Я запиваю, сколько это требуется, и смотрю в окно через прозрачный стакан с водой. День проходит тихо. Ожидание и беспокойство за Лёню вымотали меня. Целый день я держала телефон в руке, то и дело сверяясь с пустым экраном.  Боль в голове стала невыносимой, сил не хватает на то, чтобы выпить таблетки. Они и правда не помогают. Мое плацебо сегодня бесполезно. Глухие тоскливые сумерки ложатся на нашу улицу. Свет от фонарей освещает темную квартиру. За окном догорает красный закат, тонко дрожит в иссиня-черном небе полоска алого облака. Когда глаза привыкают к темноте, я с тревогой различаю звезды – далекие бледные точки. Голова раскалывается. Я проваливаюсь в беспокойный, знойный сон, в котором солнце беспощадно жалит в голову. Оно стоит высоко в ясном голубом небе. Мой взгляд прикован к нему, и сквозь тишину сна я различаю стук ключей о дверь. Пока Лёня возится с ключами, я просыпаюсь и с трудом подхожу в прихожую. Он вваливается в квартиру, толкнув дверь плечом. От него пахнет перегаром – мне становится тошно от запаха. Он заполняет собой всю прихожую, и не дожидаясь слов от парня, я торопливо иду распахивать окна настежь. Когда я возвращаюсь, боль обручем давит на виски, но мой взгляд, мысли - всё направлено на пьяного Лёню. От его злого, буравящего взгляда мне становится не по себе. - Ты. – Выплевывает он, с трудом привалившись к стене. Дверь за его спиной слабо покачивается от сквозняка. Дальше Лёня ничего не говорит, только пристально смотрит на меня. Запах не растворяется, и меня мутит от него. Когда я вяло собираюсь сказать – неважно что, любое слово, способное прервать глупую тишину, Лёня продолжает. Голос, непривычно злой, подводит его: - Не… ненастоящая. Всё это как-то дебильно, на самом деле. Я не знаю, как реагировать. Утро теперь кажется чем-то далеким, словно отрывок забытого сна. Мне становится плохо: на долгое, мучительное мгновение я захлебываюсь чувством, будто пол неумолимо уходит из-под ног. Мне приходится опереться о стену; всё медленно кружится, и голова становится тяжелой. С каждым словом голос Лёни становится выше, и в конце он срывается на крик: - И… я. Ненастоящий. Весь этот день – ад. И мы в аду. Лежа на полу, задыхаясь в удушающем воздухе, я спрашиваю себя: могли ли слова ранить меня сильнее изнуряющей болезни? Я готова была умереть прямо тут, на холодном полу прихожей. Боль разрастается, словно зияющая дыра. Она необъятная, и мне тяжело лежать, дышать, жить. Я слабой рукой провожу по стене, жалко пытаясь выкарабкаться, встать. Мне не хватает воздуха, словно кто-то душит. Сквозь жалящую боль я слышу только пьяные, бессвязные слова Лёни, но не могу разобрать их смысла. Темнота, мучительная, острая, глотает меня целиком, мое сжавшееся тело и раскалывающуюся голову. Пульсация давит сильнее, заглушая тишину, хриплый голос Лёни.  Последнее, что я чувствую, кроме всепоглощающей боли – контраст между льдом пола, пробирающим до самых костей, и обжигающе-горячими пальцами Лёни, пытающегося поднять меня. Его дыхание обжигает меня, и весь мир хаотично тонет в звуках, ощущениях, боли, запахах.