Until death unites us

      Стид как с цепи сорвался, узнав, что его команду бросили умирать посреди моря. Он злился на все — на Георга Людвига фон, мать его, Ганновера¹, на Эдварда, на его помощника Иззи, на свою бестолковую команду, на себя, такую же бестолочь… Боннет, невероятный трус и идиот! Ты же мог убежать вместе с ним! Забыть все, бороздить моря и грабить, или, как хотел Тич, уплыть далеко отсюда и начать жизнь с чистого листа.       Но что из этого на самом деле правильный выбор — прошлое или будущее? Можно ли все вернуть? Наверняка нет. Разве что попробовать изменить личность и переименовать корабль.       Помогло? Нет, конечно. Внутри оставался тот же крошка Боннет, и даже собственное отражение, облагородившееся растительностью на лице и выбитой татуировкой, казалось чужим, обремененное тяжелым взглядом, как у куклы. Боннет управлял собственным телом, словно марионетка, отказываясь признавать его своим на подкорке сознания, давая всему негативу и гневу проходить сквозь оболочку без участия разума. Это помогало в преодолении страха перед смертью или даже убийством, ведь мужчина приходил в себя лишь после боя, держа окровавленными руками штурвал корабля «Мести»… Нет, не так. «Ройял Джеймс» звучит лучше. И этим судном управлял не Стид Боннет, а капитан Эдвардсон².       Эдвардсон… Эдвард. Черная Борода слыл свирепым пиратом, и его имя обжигающе грело, придавая сил для ненависти, хоть и хватило ее ненадолго, до момента близ устья реки Кейп-Фир, когда их схватили люди Уильяма Ретта³. Команда пыталась бороться, предательски уступая в численности, и все же отправилась на суд в Чарлстон. Хоть Стид Боннет, хоть капитан Эдвардсон, хоть марионетка, джентльмену-пирату было чуждо встретить такой конец. И он бежал. Бежал из последних сил, цепляясь за никчемную жизнь, потому что боялся умереть с позором. Не хотел умирать по-настоящему, молил Бога сжалиться, обещал бросить пиратство, но жить, жить, черт возьми! Заплакал, когда ничего не вышло. Он был схвачен снова, чтобы услышать собственный смертный приговор. Бог решил вершить суд божий. Бог не услышал мольбы Стида Боннета.       «Я, судья Николас Тротт, признаю господина Стида Боннета, посмевшего нарушить данную им клятву во имя Его Величества, попытке побега, и уличению в двух актах пиратства, виновным и приговариваю к высшему виду наказания. Вы отправляетесь на виселицу за свои преступления, как пират, если так этого хотели».       Стид не хотел! Он не хочет! Нет-нет! Не так хотел умереть! Он был готов даже просить о снисхождении у губернатора и написал письмо, в ответ получая поддержку. Поддержку решения суда.       Месяц до казни. Месяц наедине с собой и выпрыгивающим из груди стуком сердца, ударяющим по вискам, которое в какой-то момент треснуло, услышав новость о смерти Черной Бороды. Мужчина сам себе усмехнулся, с горестью понимая всю иронию ситуации. Боннет должен был умереть быстрее, но даже здесь с позором проиграл. А Эдвард погиб там, в бою, как и подобает пиратам. Стид погибнет иначе — опустив голову, дрожа и проглатывая слезы, перед лицом улюлюкающей толпы и скучающих зевак, ожидавших увидеть настоящего пирата, а не взлохмаченного аристократа в оборванной одежде.       Так и случилось. Он не заметил, как его вывели на улицу, толкали на лестницу пинками, а затем затянули потуже петлю на шее. Смерть оказалась слишком быстрой, не дав возможности опомниться — веревка мгновенно сломала шейные позвонки, погружая мир в темноту, лишённую эмоций, чувств и такой дорогой Боннету тяги жить. И рядом не было Эда, с которым можно было разделить одиночество в аду. Да и Стид, вися последние живые секунды, не был до конца уверен, что их пути пересекутся после. А если пересекутся, то лишь чудом.       Чудом, представшим перед ним как гром среди ясного неба, в момент внезапного пробуждения. Боннет не мог издать ни звука, хотя был снят с веревки, но человеку в капюшоне достаточно было наблюдать, как потрескавшиеся и залитые кровью губы с беззвучным остервенением повторяли его имя, даже когда мужчина стал дергаться от страшной боли и хрипеть. Нет, в этот раз она не была душевной.       Боль была физической. Его кости срастались обратно.