Спите с теми, кто снится

Спустя неделю Антон понимает, что боится работы и снов — того, что составляет девяносто процентов его жизни. Осознавать это тяжело: он приходит на смену, боясь и надеясь увидеть того, кого возможно зовут Арсением — это не мог быть единичный визит, боже, люди, которые покупают дилдо-тентакли, не делают это только однажды. Нет, он должен быть знатоком секс-приблуд, Антон в этом уверен. Правда, это не гарантирует, что он живет в том же районе, в том же городе — может, это действительно актер, заглянувший в поездке, потому и шарится по ночам. Хотя актер заказал бы онлайн — попросил бы менеджера, мол, хочу трахнуть себя тентаклем, а тот улыбнулся бы масляно и ответил: «любой каприз». Картинка у Антона не складывается — и это бесит. Он вертит череду фактов, отчаянно не признавая, что половина из них может быть выдумкой, потому что тогда не сойдется вообще ничто; нельзя решить уравнение с пятью неизвестными, если всего значений шесть. Лучше бы, конечно, его в принципе не решать: может, никакого уравнения и не существует, есть только скучающий консультант и случайный посетитель, однажды ему приснившийся. Сон — это просто сон. Ничего больше. Это верно для всех и каждого в этом гребаном мире, — ладно, может, для большинства, — но только не для Антона Шастуна. — Что с тобой не так? — спрашивает Егор день на третий, когда Антона на ночной покачивает от недосыпа. — В рот я ебал эти ночные смены, — отвечает бесхитростно. — Не выходи? Стажерка пришла, она вроде как раз в ночь будет. Антон качает головой; не объяснишь же, что, если и есть шанс встретить Арсения, то только ночью. Эта идея вообще держится на соплях: да мало ли, почему он выперся так поздно, может, бессонница была — или прямо посреди секса захотелось чего-то этакого. Антон представляет, как Арсений выбегает на улицу в снег, и эта сцена могла бы быть драматичной — если бы не шуршащие штаны-пакеты и пункт его назначения. Сейчас же — сплошной анекдот. Антон живет в цирке, и он же там — главный клоун. — Платят больше, — жмет он плечами, хотя это ложь: не технически, но по факту, потому что проценты с ночных продаж стремятся к нулю. — Ну и… тишина, покой, хер знает. — Шаст разлюбил продажи и решил впаривать гандоны опоздашкам в аптеку, — издевательски тянет Егор, расплываясь в улыбке, — не, тут что-то другое. Колись. Днем ходишь на свиданки? — Егор! — А че? — фыркает тот. — Гнездо свил, пора и… Антон лупит его по макушке витринным образцом дилдо, который как раз протирает хлоргексидином с такой тщательностью, будто их не только трогают, но и тестируют в примерочной. Такие шутки он слышит трижды в час, хотя примерочная стоит лишь для тех, кто покупает одежду — даже не белье, поэтому используют ее хорошо если ежемесячно. Абсурд в том, что Антон не знает, зачем ему Арсения ждать. Он не собирается с ним говорить, даже здороваться, не попросит отбить пятюню по знакомству и не стрельнет номерок. Ничего из этого — он иррационально боится даже попасться ему на глаза, так что, вероятно, нырнет в витрину и прикинется хуманизированной секс-машиной, если тот вдруг придет. План, кстати, неплох: глядишь, Арсений его выберет, упакует и притащит домой — а там можно будет обсудить превратности судьбы. Но Арсения нет. День, второй, третий — и двери нет тоже, так что Антон, лишенный возможности отмахаться тем, что ему все приснилось, оправдывается простым человеческим схождением с ума. Благо, на дневных сменах он обучает стажерку, которая оказывается неожиданно сообразительной и шарит в ассортименте едва не лучше его самого, а ночами болтает с Егором, так что жизнь не кажется ужасом. Правда, пиво из бесконечной реки ощущается пресным, а единорог все реже заглядывает, чтобы погладиться. Какой, сука, чувствительный. А потом Антону снится Питер. Он ложится под утро, вымотанный редкой ублюдочности клиентом — тот долго возмущается, что не может лизнуть каждую смазку, чтоб оценить текстуру и вкус, а Антон думает: ему ведь наверняка никто не дает, какая разница, чем дрочить на хентай? В том, что в деле замешаны анимешные извращения, он не сомневается: мужик этот из тех, кто, смущаясь, покупает порно на дисках с такими кринжовыми названиями и обложками, что хуй не встанет и у пятнадцатилетки. Та смена кажется бесконечно долгой, и Антон ложится снова не помывшись и не почистив зубы — стоматолог сожрет его, если появится кариес, но это будет потом; сейчас ему хочется умереть или, чуть менее радикально, проспать часов двадцать. Вместо привычной неестественно мягкой травы под пальцами оказывается брусчатка. Косоватые камни, плавно перетекающие в асфальт, и Антон — с обтертыми от резкого приземления ладонями, в походных шортах с двадцатью карманами и футболке с медведем из туристической лавки в Сочи. Медведь — карикатурный, в шапке-ушанке и с балалайкой. Антон осматривает себя, окружение — и, конечно, узнает Дворцовую набережную. Главный музей города подмигивает ему пустыми окнами, Нева плещется в предвестие шторма. — У тебя кинк на дождь? — спрашивает он, когда подходит Арсений — такой же чопорный, одетый на этот раз в пингвиний фрак и совсем уж неподходящие красные кроссовки. Антон поднимается, так же опираясь на чужую ладонь, и не может сдержать глупой улыбки: у них уже что-то в порядке вещей. Это традиция, можно сказать, ритуал — только Арсений на этот раз не бежит вперед и даже не ведет себя по-сучьи, а смотрит озадаченно, явно не понимая, что происходит — ура, одна эмоция на двоих. — Мы только недавно познакомились, — улыбается тот, присаживаясь на ограждение. Его хочется одернуть — упадет же, но Антон вовремя вспоминает, что это сон. Во сне невозможно отдаться гиперконтролю: с тобой либо не случится ничего плохого, либо случится, но повлиять на это невозможно. Как те липкие сны, где приходится убегать от преступника, прыгать по ветвям и по крышам — и все равно поймать пулю промеж лопаток. Антон помнит, как страдал от таких в детстве — тогда и вывернулся наизнанку, подчиняя себе сны; видимо, на том его волевые усилия и закончились, и дальше по жизни он плывет расслабленной амебой. — Хотя с галлюцинацией можно поболтать и о кинках? — подмигивает Арсений. Антон честно ждет, наплевав даже на то, что его снова называют глюком: черт с ним, давайте обсуждать члены. Если Арсений скажет про ошейники и тентакли — это будет уликой! Или нет — он все еще выдумка Антонового подсознания, а значит, говорит то, что думает и накручивает на его образ сам Шаст. Но тот, улыбнувшись, откидывается назад — и падает в реку, озорно подмигнув на прощание. И через секунду поднимается на набережную, размахивая широкими белоснежными крыльями. Нет, такого Антон точно бы не придумал. — Умеешь уходить от разговора, — ошалело говорит Шаст. Арсений складывает огромные, выше него крылья, встряхивает ими, будто вычищая воду, и наконец складывает их за спиной. Антон готов ко всему: что тот исчезнет, превратится в грифона, таракана или говорящий кактус, или земля под ними пошатнется и они провалятся в ад, или из реки вынырнет гигантский осьминог и трахнет Арсения здесь и сейчас — но ничего из этого не происходит. Крылья пару раз мигают, будто телевизор на профилактике, и растворяются в воздухе. Внешне ничего не меняется — но теперь Антон знает, что они там есть. — Я передумал. Мы недостаточно знакомы, — щурится Арсений, кивая куда-то вперед, — и ты вроде должен мне чаепитие. — Мы переходили на «ты»? Арсений смотрит на него как на идиота. — А вы против? Как вас по батюшке? — Я не против, — отмахивается поспешно, — чаепитие так чаепитие. Арсений ведет его домой. Черт знает как — Антон поначалу узнает разные здания Эрмитажа и мост, у которого пили с одногруппниками на первом курсе, — название его напрочь выветривается из памяти, — а потом город меняется, перетекает из района в район, и они снова оказываются у метро, болезненно знакомого. Антон даже оскорбляется на собственное подсознание: какого черта оно так ограничено, что снует по двум точкам во всем Питере, не говоря уж о мире? У Арсения, очевидно, нет подобных проблем; он идет по Петербургу, сворачивает в ту же парадную и поднимается на последний этаж — и вот сейчас у Антона почему-то начинают болеть икры. Они заходят в то, что в современности называлось бы евродвушкой, и Арсений дружелюбно-милостиво кивает на простой серый диван. — Зеленый или черный? Или фруктовый? Сахар класть? — спрашивает с улыбкой. — Может, плед тебе? Не холодно? — Плед надевают на тех, кто в шоке, а я не… — Антон хмурится; так ли он не в шоке? Когда Арсений по щелчку пальцев меняет фрак на черные джинсы с рваными коленями и короткий розовый топ, Антон, во-первых, хуеет, во-вторых, чувствует себя чмошником, даже пробует переодеться тоже, но щелчок остается просто щелчком. — Ладно, я слегка удивлен. Это тянет на плед. — Что именно тебя удивляет? Антон теряется. В данный конкретный момент — ничего, но ничего и не происходит. Арсений разливает воду из жестяного чайника по щербатым цветастым чашкам, кидает заварку, пахнущую цитрусом и мятой, и они садятся по разные стороны овального стола, переглядываются, пока Антон все сильнее кутается в украденный с дивана плед. До безобразия обычная картина — банальная даже, если бы не нюансы. — Так это твой сон? — спрашивает, решив поставить хоть одну точку над «i», хотя у него из этих букв уже целый забор. Арсений довольно кивает: смотри, мол, как классно придумал. — И ты вообразил себе эту квартиру? — продолжает Антон: нужно пользоваться, пока отвечают. — Нет, нет! — Арсений поспешно мотает головой. — Это моя обычная квартира, я живу в такой, ну… в реальности. Блин, по идее, ты должен все это знать, — щурится и смотрит, как на предателя, — это же я тебя придумал. Точнее, украл откуда-то. Антон думает, что это правда — его украли. Из собственного сна. Если это, конечно, правда, но наверное да — такие игры разума никогда не были ему доступны. — В смысле? — Ну, мы же не придумываем образы во сне, а берем из реальной жизни, просто проецируем то, что хочется. Видимо, там ты показался мне милым лопоухим мальчишкой с кудряшками, и мое одиночество вылилось таким образом. Только я не помню, где тебя нашел. Антон помнит — но даже под пытками не признается; незачем это. Во-первых, Арсений тогда может взять осадой его секс-шоп, во-вторых — может никогда больше не прийти. К тому же, Антон старательно притворяется вытесанным чужим подсознанием — пока непонятно, что происходит, лучше не привлекать внимания. Того и гляди, Арсений обидится или испугается — и выкинет его. С тоской он вспоминает собственный сон — щенка и единорога, которым сейчас, наверное, одиноко. Даже зная, что они не существуют в отрыве от Антона, он все равно переживает — дурак. Но это Антон и так о себе знает. — Приятно, — улыбается он, отхлебывая горячий чай. — А сейчас и не могу вспомнить, почему. Во всяком случае, мог бы спроецировать характер поинтереснее. Типа, классного собеседника, а не того, кто похож на глупого щенка. — Арсений поджимает губы. — Без обид. — Ты в курсе, что суть проекции в том, что она, ну, бессознательная? — Антон закатывает глаза. — Это значит, подсознательно ты хотел глупого щенка, — выделяет последние два слова голосом, — с меня взятки гладки. — В моем сне нет ничего бессознательного, — гордо говорит Арсений. Вопросов становится на один меньше. Вопросов становится на четыре больше. — Что это значит? — Я контролирую каждую травинку, — продолжает тот, и Антон завидует даже: он может сменить траву на асфальт и обратно, но каждую травинку — увольте. — Мне все в жизни нужно контролировать, потому что взялся за дело — делай его сам. Остальные обосрутся или накосячат, а мне разгребать. Стоит лишь на секунду выпустить руль из рук… — Боже, ты не пробовал передавать кому-то контроль? — перебивает Антон. Он, честно, не имеет в виду ничего такого — просто ему Арсения жаль. Тот выглядит напряженным: поджатые губы, морщинка между бровей, то, как он бегает по комнате взглядом, будто проверяя, все ли на месте. Если он такой же и в жизни — тяжело, должно быть, живется. А потом он вспоминает ошейник — и становится жарко-жарко. Первое правило мыслей о сексе: нельзя представлять кого-то в процессе оного, если вы сидите за одним столом. И Антон с честью его проебывает. — Вот, теперь узнаю плод своего подсознания. Язвительная сука, — улыбается Арсений даже довольно, и Антон присваивает себе эту гордость, даже понимая, что она к нему отношения не имеет. — Пробовал. На строго ограниченных участках жизни. Так и тянет съязвить про строго ограниченные участки кровати, но это не главное — сейчас бы выудить побольше информации, и, увы, не про арсеньевский сексуальный опыт. — А как ты… таким получился? — спрашивает, надеясь, что не фонит сочувствием. — Я, наверное, таким был. Моя семья… черт, даже во сне сеансы психотерапии. Расскажу Варнаве — обосрется от счастья. Она-то за пять тыщ в час копается в этой херне, а тут — пожалуйста, бесплатно, проснусь с горой инсайтов. Что-то подсказывает Антону, что эта тема — тоже не из Арсовых любимых. — Если ты контролируешь все сам, то почему ты… живешь в том же доме? В своей квартире? И район тот же самый? Последний вопрос может быть полезным — но Арсений гордо его игнорирует. — Потому что я люблю свою реальную жизнь, — поясняет просто, — и не вижу необходимости что-то менять. И… не могу, наверное. Не знаю. — Что ты имеешь в виду? — А непонятно, что я имею в виду? — щурится тот. — Какое слово пояснить? Арсений сложный. Антон убеждается в этом с каждой секундой — даже глядя на то, как тот нервно выпивает чай тремя крупными глотками. Как темнеют глаза — будто неприятные воспоминания пеленой встают, и он морщит нос, отмахиваясь от мыслей. И в секунду, будучи веселым, смурнеет и язвит, когда цепляют за больное. — Я видел, что ты можешь, — качает головой Шаст, — ты меняешь город, как лоскутное одеяло. И крылья. Ты, блин, летаешь! И одежда… Не нужно говорить, что чего-то не можешь. — Ты бы понял меня, если бы был живым, — говорит Арсений, и Антону приходится приложить усилие, чтобы промолчать. — Я могу, да… но только в пределах города. Смешно, в детстве папа говорил мне, что я никому в других местах не нужен. Только Питер — и все. Мы же коренные. — Как зубы, — тупо хихикает Антон. — Как зубы. Я хотел переехать одно время, и хер знает, может, мне вообще бы не зашло, но мне… не дали даже. И вот я в Питере, сны мои в Питере, даже в область два года уже не выезжал. Такой прикол. — А про то, что нужно все контролировать, не говорил? — Говорил. — Арсений вскидывает удивленный взгляд. — Откуда ты знаешь? Антон качает головой. Картина вырисовывается безрадостная: взрослый мужчина будто заперт в душе мальчишки — вспыльчивый, обидчивый, краснеющий от слова «кинк», и… безвольный? Это вряд ли — но Антон, хоть и не может докрутить мысль, инстинктивно чувствует свою правоту. Вспоминает мелькнувшие на полминуты крылья — и как те исчезали, мигая, будто не по воле владельца, и сердце будто в кулак сжимают. — А летать тебе нравится? — спрашивает, не сдерживая улыбки, и Арсений светлеет тоже. — Да. Но редко получается. — Арсений подливает еще чаю, пока Антон сидит над почти полной кружкой. — Сил на это уходит — пиздец, только вот похвастаться… перед собой же, получается. Ну, я всю жизнь так, не привыкать. Но это, конечно, нечестно. — Что именно? — Что я могу тебе что-то рассказать, а ты — нет. Ты же ничего нового не скажешь. И о судьбе своей не скажешь, потому что я сам ее еще не знаю. Мы не можем обменяться секретиками. — Антон думает, что секретов у него как раз — завались. — Может, я тебя выдумал, чтобы жаловаться на жизнь, тогда понятно, почему ты спрашиваешь. — Это хорошо или плохо? — уточняет Антон, потому что он, ну, привык: лучше спросить, чем обосраться; правда, с Арсением это работает через раз и не исключает одно другого. — Это… непривычно. Я общаюсь только с семьей и с заказчиками, и ни те, ни другие, особо не уточняют, как у меня дела. В Антоновой картине мира не заказчики, но родственники могли бы и поинтересоваться, так что он фыркает, надеясь, что его понимают без слов. Судя по жалостливо-нервной улыбке Арсения — вполне. — Как твои дела, Арсений? — спрашивает официально, даже садится прямее. — Мне интересно. Арсений мнется — и начинает рассказывать.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

За каких-то три дня и три ночи Антон узнает об Арсении больше информации, чем когда-либо рассчитывал получить. Правда, ощущает себя в меме «добро пожаловать на сервер „шизофрения“», потому что решительно не понимает, кто кому снится. В один момент кажется, что это его сон внутри сна, но вариант с тем, что парадом командует Арсений, все-таки выигрывает. Во-первых, потому что Антон в этих снах не решает почти ничего; даже попадает туда в случайной одежде, иногда — через дверь, но чаще засыпает сразу в чужую голову. А когда падает на родную зеленую поляну, его не радуют ни щенок, ни пиво — Антон по-котячьи тычется носом в углы, ища проход туда, где интереснее и теплее, даром что Питер в чужих снах холодный, неприветливый и осенний, а Антон ненавидит осень. Во-вторых, арсеньевские сны — настоящие. У себя Шаст ощущает себя персонажем мультика — каким-нибудь Смешариком в 3D, тогда как Арсений живет в реализме. Иногда даже в грязном реализме, и это, если подумать, тоскливо: даже в мыслях он не может расслабиться, и Антон зачем-то анализирует, хочет ли тот носить смокинги и пиджаки — или просто из них выбраться не может. И кроссовки, чертовы красные кроссовки, которые Арсений-из-сна не снимает; Антон ждет весны, чтобы проверить, носит ли тот их в жизни. В следующий раз Арсений приходит тоже ночью. — Вампир твой пожаловал, — фыркает тогда Егор, пока Антон привычно сбегает за плотную штору и сидит там между розовой силиконовой вагиной и секс-куклой с лицом Жириновского, которую чудом не запретили. Мем, как говорится, в том, что у него тоже вагина — Антон подумал бы об этом, если бы не вслушивался в голоса из соседнего зала. Арсений тогда покупает безумно дорогой мастурбатор, который сам двигается на члене, и очередную баночку смазки, на этот раз — с пина коладой, и это почему-то впечатляет Антона чертовски сильно. Это — и шуршащие детсадовские штаны, которыми тот скрипит, пока ищет в кармане карту. Антон думает, что это маразм — как долго он будет бегать от, в сущности, незнакомого клиента, лишь потому что его прототип изредка проникает в его сны? Парадокс в том, что чем больше он об этом задумывается, тем сильнее циклится на ситуации: в пятницу вечером отказывается играть с Димой в «Фифу» и не едет к Егору домой, чтобы тискать кошку. Ситуация патовая: до сих пор британка с ублюдочной кличкой Пуссигерл была его главным источником серотонина на неделе, но теперь есть Арсений. Который еще не факт, что вообще приснится. Антон покорно выслушивает шутки Егора — тот снова спрашивает про свиданки, и сейчас это не то чтобы далеко от истины; хотя можно ли считать свиданкой то, что другой считает максимум приятельской встречей, а скорее — вообще игрой воображения? — и мчит домой, с разбегу влетает в кровать. Он впервые пропускает душ не потому что нет сил — просто хочется поскорее увидеть Арсения, и в голову лезет нерадостная мысль, что, может, он теперь будет вечно спящим задротом, которого хлебом не корми — дай еще поваляться. Так и проспит всю жизнь — но что поделать, если Арсений яркой кляксой выделяется на фоне его серых будней? Антон ловит себя на мысли, что боится проснуться во вселенной, где нет Арсения, и это, по сути, уже пиздец, но он возводится в квадрат, когда Арсений сидит на зеленой-зеленой траве посреди его собственного сна. Приехали. — Привет, — здоровается Антон осторожно, потому что сейчас все только сильнее похоже на галлюцинацию: он взволнован встречей, удивлен, а Арсений никогда раньше не был на его территории. — Ты как здесь? — Сам не понимаю, — говорит тот — и впервые выглядит по-детски напуганным, так что Антон почти рвется его обнять. — Помнишь, я говорил, что все контролирую? Антон кивает — конечно, помнит; у него в голове в принципе склад полезной и не очень информации, и непонятно, где заканчивается правда и начинается вымысел. — Ну вот, сейчас не контролирую. Кажется, я ебнулся, потому что уверен, что это река с пивом. Или со ссаньем. Не знаю, что хуже. — Арсений нервно усмехается. — Но я наверное рад, что в этом хуй пойми чем ты со мной. — И кроссовки. Кроссовки всегда с тобой, — ляпает Шаст: а что тут еще скажешь? Чужое признание удивляет едва ли не больше, чем ситуация. — Я тоже рад, — выдавливает еле-еле, — можешь попробовать на вкус, че там, в этой реке. — Кроссовки — из моей жизни, это подарок, а пиво — вообще нахрен не из моей, — говорит Арсений, но палец в реку все-таки опускает. Впрочем, Антон быстро понимает, что Арсения удивляет примерно все. Это даже странно: они оба гуляют по осознанным снам, оба могут менять что-то по своему усмотрению, но у того в голове загонов — на целое стадо, и пока Антон держит при себе единорога, Арсений ограничивается тем, что изредка меняет погоду. Причем не дождь на солнце, а наоборот. Антон даже как-то спрашивает, почему так, в глубине души ожидая чего-то вроде «в дожде можно спрятать свои слезы», но получает банальное, но всемогущее «мне так хочется». Почему Арсений не делает все то остальное, что ему хочется, Антону пока не понятно. Третий — из тех, что Шаст помнит — арсеньевский визит приходится на его выходной. Наденька, племянница Стаса, приходящая подработать на пару дней в неделю, потом в красках описывает, какой мужик пожаловал, и как она хотела бы быть вытраханной очередным купленным тентаклем. Антон, конечно, привыкает к смазанным границам, но Наденьке — двадцать, и из-за родства с начальством он смотрит на нее как на неразумное дите. Когда дите вваливается в магазин с вейпом, на шпильках и с макияжем под бурлеск, Антон теряется. А потом она вбрасывает что-то вроде: «вдруг тот милашка-японец придет еще», и становится совсем плохо. Арсений больше не приходит — к удовольствию Антона, сообразившего, что, пока лично он связан по рукам и ногам, остальные продавцы могут склеить его Арсения, его Арса, с которым они обсуждают декабристов, сидя на берегу пивной реки. Зато Антон сопоставляет двадцать оставленных в кассе тысяч с арсеньевским восторженным «такой крупный заказ закрыл, это пиздец, могу хату купить» — и окончательно убеждается, что это — один человек. Пытается убедить себя в обратном — тогда все стало бы легко и понятно, но слышит о заказе он раньше, чем узнает о покупке новенького механического тентакля и фиолетового пульсатора в тон — и отрицать становится невозможно. Антону не нравится. Антон хочет выведать правду. А Арсений из сна как чувствует — избегает всего, что могло бы навести на Арсения из реальной жизни. В том, что он не галлюцинация, Антон убеждается полностью: потому что так не бывает. Во-первых, Арсовы рассказы необычные слишком: он куда только ни ездил, где только ни бывал, такое не придумаешь из ничего. Правда, когда он рассказывает про театр, глаза горят как-то грустно, и Арсений зажимается в себе. Здесь вспоминается брошенное при первой встрече «актер» — Антон только тогда и слышит об этом актерстве, а дальше — все проблемные и не очень клиенты, тексты, которые Арсений пишет, кажется, обо всем на свете, включая прочистку сантехники и размножение скаковых лошадей. — А тебе прям в кайф? — спрашивает Антон, когда диалог снова сворачивает на работу. — Ну кому это может быть в кайф, — морщится Арсений, — я не про все в целом, а только этот заказ, конечно. Там текстик, типа, как склеить парня за двадцать дней, блогерша потом продаст его как гайд по косарю за штуку. Но мне отвалят порядком, а лить чушь я всегда умел. Ставлю сотку, она даже не перечитывала. — Это потому что у меня нет сотки? Антон фыркает, оглядывается в поисках единорога — но тот при Арсении не показывается; видимо, решает, что так будет слишком много потрясений. — Это потому что шестым пунктом я написал, что нужно надеть клоунские ботинки и красный нос, если хочешь запомниться внешним видом. Там типа заголовок нормальный, а дальше — про грим с огромными слезами и уточнение, что в цифровой век мы привыкли к ярким эмодзи, так что нужно стать одним из них. — Сука, ты… гениальный, — совершенно искренне говорит Шаст; он сам, должно быть, похож на эмодзи — огромный, с глазами-сердечками. — А с чего они вообще взяли, что ты эксперт в том, как склеить мужика? Он запоздало находит логическую брешь в вопросе и готовится услышать, что, мол, необязательно разводить ежей, чтобы писать про ежей — это работа копирайтера, разбираться в любой теме, но Арсений улыбается криво и говорит: — Тоже не понимаю. Я ужасен в общении и с парнями, и с девушками. Все, что я могу — взять образ симпатичного человека и запихнуть его в свой сон, чтобы он был не против со мной посидеть. — На берегу пивной реки. — На берегу пивной реки, — эхом отзывается Арсений, ковыряя пальцем траву. Он выглядит сейчас настолько печальным комочком концентрированного замешательства, что хочется убрать в кармашек и унести подальше от всех проблем. Но в Арсении под два метра роста, под девяносто килограмм веса и бицепс в два раза шире антоновского — если кто кого и унесет, то точно не Антон. — Слушай, ты добился в жизни в сто раз больше, чем я, — говорит наконец Шаст, — просто я, может, какой-то без амбиций, мне не нужно что-то делать этакое, чтобы меня любили, меня и так любят… не то чтобы много людей, но… Ему плевать даже, что рассказ о своей жизни может поселить в Арсовой голове некоторые подозрения — вряд ли он сейчас думает, что сидит в осознанном сне консультанта по силиконовым вагинам. Антон же порядком задалбывается фильтровать речь, чтобы не выдать себя — он не на рынке в Купчино, чтобы отвечать за базар. — Никому не нужно делать что-то, чтобы его любили, — отвечает Арсений с явным недоумением, но почти сразу добавляет: — Кроме меня. — Какого хуя? Получается неэлегантно. Антон удивляется сам себе, но бесконечное самокопание вымораживает его настолько, что хочется выть. Любую тему для разговора он принимает с радостью, но когда Арсений заводит шарманку про недостаточность достижений — тушите свет; хочется сцедить всю его замечательность в ведро и макнуть его туда носом. — Не знаю, как-то так сложилось. Знаешь, говорят, что мамы передают нам безусловную любовь, а папы любят только за что-то? — Антон кивает. — Ну вот, моим воспитанием занимался только отец. — Моим тоже, но я послал его нахуй. Типа, хочешь, чтобы я зашибал миллионы и работал в престижном месте — ради бога, а я хочу, чтобы мой папа был владельцем «Газпрома» и купил мне «Майбах» в восемнадцать, ура взаимным охуевшим ожиданиям. Он не соответствует, значит, и я не обязан. Логично? По-моему, вполне. Арсений хмурится — и в момент светлеет, а потом за его спиной всплывает едва различимая радуга. Антон смотрит поверх чужой головы недоуменно: он — кажется — этого не делал, но Арсений не мог тоже. И что тогда? Просто эмоции прут наружу? А чьи именно? Антон спохватывается, надеясь, что Арсений радугу не заметит, и показательно переводит взгляд на него. — Знаешь, что мне нравится? — спрашивает тихо. — А? — Что ты — плод моего воображения, значит, я в глубине души так думаю, и какая-то часть меня все-таки выбралась из-под этого охуевшего пресса. Приятно. Там, на поверхности, — тычет в небо, будто имея в виду верхний слой мыслей, — надоело невероятно. Работаешь не там, надо по-настоящему, а не из дома кнопочки нажимать. Пенсии не будет, жить негде, хотя я свою и не хотел никогда, это же к месту привязывает. И отношения не те, видите ли, надо девушку, которая будет тебя ценить, а не эту шалашовку, все по клубам шляется. Прикинь, он нашел ее инсту и доебался, что я не держу в узде. Что мне на нее, ошейник с поводком нацепить? Антон смеется. Образ Арсения у него в голове складывается почти успешно — но часть со смазками и тентаклями выпадает, как лишний кусочек пазла. Он не то чтобы не понимает, как это существует в одном человеке, но все-таки не понимает: внешне Арсений правильный, прилизанный, хоть и шутит грубо — но краснеет после шуток. А здесь — ошейники, и Антон не уверен, что хочет знать, но все-таки уточняет: — Но если ты ее любишь, может, стоит жить вдвоем, как нравится, а не вестись на провокации? — Это было два года назад, — пожимает плечами Арсений; Шаст неожиданно и невольно ощущает, как падает с шеи камень. — Сейчас я одиноко одинокий одиночка, даже забил на то, чтобы искать именно девушку. Сложно, учитывая, что на одну симпатичную мне даму приходится десять парней. А я придирчивый. И даже если кто-то понравится, это нужно притираться, бояться, что тебя нахер пошлют с твоими нюансами. Не, спасибо, мне и самому неплохо. — Ко мне же ты притираешься. — Это потому что ты — часть меня, — поясняет тот таким тоном, будто это очевидно, — если бы ты был левым челом с улицы, или, не знаю, продавцом в магазине, я бы зассал. А я и зассал, видимо, когда-то, раз ты здесь, спроецированный из реального мира, где я лох без палочки. Не смотри так, я имею в виду, в отношениях — остальное меня устраивает. Деньги, дружба по ситуации, секс — все супер, отношения — увольте. Обидно. Мысль о деаноне, до сих пор маячащая в самой глубине души вместе с надеждой на счастливое и реальное совместное будущее, еще не крошится в пыль, но сворачивается в рулон и задвигается в дальний и темный угол. Антон почему-то чувствует ответственность за ложь — хотя он не врал, ни разу не подтвердил Арсовы догадки, просто не противоречил, когда тот миллион раз повторил, что он — плод воображения. — И тебя все устраивает? — Не сказал бы, но любовь не падает на нас с неба, — пожимает плечами Арсений, — надеюсь, если когда-то будет человек, с которым я прям захочу быть, то я смогу сделать все по-другому. Начать без пиздежа, послать в жопу всех, кто будет против нашего священного союза, и сразу показаться таким, как я есть. — Звучит… вдохновляюще, — улыбается Антон, сглатывая вставший поперек горла ком — тяжелый, размером с кирпич. — Вот как с тобой, — добивает Арсений и совершенно по-дружески лупит кулаком в плечо.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон бежит к ноутбуку, едва проснувшись. Ему самому позорно, с какой скоростью это происходит — он едва не валится кубарем с лестницы, на ходу заправляет сухой творог привезенным от Егоровой бабушки вареньем, которое стоит в холодильнике, должно быть, с момента его покупки, и вбивает в поиск простое «Арсений Попов копирайтер». Шансов мало: интернет большой, Арсений в нем — лишь одна из тысячи мелких рыбешек, так что поисковик предсказуемо молчит. Даже «Арсений Попов копирайтер Санкт-Петербург» не увенчивается успехом, но Антон не сдается — идет на биржи фриланса, где все-таки откапывает нужное. Он — сталкер, и не тот, что бродит по Чернобылю. Нет, хуже: Антон позорно лезет, куда не звали; это еще не приглашение, Арсений просто не знает, что нужно прятать. Антон готов поставить жопу, что, если бы он знал, не спалился бы ни за что — и вообще не продолжил бы диалог. Из этого вытекает почему-то не «не нужно искать его в интернете» а «не спалиться бы, что знаю страницу». Антон — конченый. — Значит, ты настоящий, — шепчет в монитор перемазанными вареньем губами. — Сука. Последнее — выплевывает в сердцах, раздражаясь от себя самого. Он ведь идет по жизни с мыслью о том, что не всегда нужно все знать. Иногда незнание — сила, и в жопу все поговорки. Потому что когда информация есть, ею приходится распоряжаться — крутить в голове, иногда — до помешательства, особенно если повлиять не можешь. А главное — вместе с настоящестью Арсения открывается ряд интересных вопросов: как они вообще нашлись во снах друг друга? Как связаны? Откуда взялась чертова дверь? Почему? Зачем? Как жить? Как, как говорится, какать? Антон мысленно фыркает: это мем, но вся его жизнь — сплошной мем, и от этого никуда не деться. На мгновение он задерживает курсор над кнопкой «написать сообщение», нажимает даже — но сервис уродливо предлагает зарегистрироваться, чтобы получить контакты исполнителя, и в момент промедления Антон успевает включить голову — и не спешить. Еще будет время — точно будет, когда-нибудь, обязательно, но решать сейчас? Он не готов. Потому что Арсений сам говорит, что, будь Антон отдельным человеком, он не стал бы с ним разговаривать. Антон цепляется за его «я бы зассал» — и думает, что это ведь не совсем отказ? И если зассыт Арсений, можно взять инициативу в свои руки и просто, ну, познакомиться? Наверное. Да. На работу он собирается именно с этой мыслью.