Спите с теми, кто снится

— Да познакомься ты с ним уже, — говорит Егор, когда они стоят за кассой, уныло сверяя фактическую прибыль с суммой, что лежит в кассе. — Ты не должен был этого видеть. Антон вздыхает: если Егор не должен был видеть, то он не должен был смотреть. По правилам хорошего тона ему полагается закопать ссылку в землю и забыть, как страшный сон — такой вот уродливый каламбур. Но он открывает арсеньевский профиль и пялится в него, пока Егор подсчитывает мелочь. — Как ты вообще его откопал, — закатывает глаза, складывая звенящие десятки в лоток, — ты ж даже имени не знал. У тебя есть подружка, которая по фото большого пальца найдет любой профиль в интернете? Тогда найди мне подружку Нади, которая иногда заходит, она секси. — Это разовая акция, — качает головой Шаст, — я нашел его сердцем. Считай, он мне приснился. — И как секс? — В смысле? — Тебе приснился симпатичный мужик, о котором ты знаешь только то, что он ебет себя тентаклем и любит химозные смазки. Хочешь сказать, вы там в футбол играли? Антон смеется, но как-то нервно — они действительно играли, правда, в «Фифу», когда Арсений заметил в дальнем углу поляны навес с телевизором и приставкой. Он так искренне удивился собственному искреннему желанию, что Антон снова не признался в том, что это его сон — черт знает, как это работает, но они куда чаще встречаются на его территории. А может, деление уже условное, и это общий сон: об этом говорит и тот факт, что Арсений может теперь менять одежду. На этом арсеньевские таланты заканчиваются — тот, правда, об этом не подозревает, потому что Антон однажды просит его загадать желание вслух, Арсений по-детски загадывает котенка, которого Антон тут же материализует. Арсений тогда улыбается и признается, что такие мелочи заставляют его верить в свои силы — и на следующий день говорит, что, воодушевленный, послал нахер неприятного заказчика, хотя бюджет у того был размером с бюджет Воронежа. Антон позорно радуется — и снова молчит. Кажется, его закручивает в водоворот лжи и отчаяния, причем одно порождает другое. Сказать Арсению — и тот либо поедет крышечкой, либо просто обидится, в зависимости от того, как много он знает про осознанные сновидения. Не сказать — значит продолжать существовать в зазеркалье без перспектив. Хотя кто сказал, что Арсению нужны перспективы? Напротив, тот раз в полчаса приходит к мысли, что ему круто жить в одиночестве, но Антон бессмысленно и беспощадно проецирует собственную тоску на другого — и приходит к выводу, что вместе им было бы лучше. И все-таки Егорово предложение познакомиться выбивает почву из-под ног. Логика, сука, на миллион. — Ничего там особенного не было, — бурчит он, прежде чем вернуться к работе. — Смотри, — фыркает Егор, отрываясь от кассы, — улетит твоя птичка в соседнее гнездо, век локти кусать будешь. — А твой воробушек не летит еще, не? — смеется Антон. — Ты Наденьку слюнями с ног до головы облил. — Она не воробушек, а заебушек. — Егор закатывает глаза и говорит ровно то, о чем Антон думает и чего боится: — И она к магазину привязана семейными, так сказать, узами, а твой этот… ни к чему не привязан, и выглядит он как человек, которому может взбрести в голову укатить на год в Аргентину. Автостопом. Ищи потом. — Я не… Антон не знает, что хочет сказать: что не потеряет — или что не будет искать? — Вот-вот. Я вообще впервые вижу, чтоб ты месяц от симпатичного мужика ныкался. Где тактика тупых подкатов? Где решимость? Где… — В пизде. Мне домой надо. Егор смотрит на него удивленно, но на прощание привычно клюет в щеку, хихикает — и остается закрывать магазин.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон привычно уже мчится домой, сшибая столбы и едва не поскальзываясь на тонкой наледи — прощальная пакость этой зимы; скоро по улицам потечет грязь, тут и там расцветут маленькие лужи-болотца, и все невольно заскучают по аккуратным сугробам, но сейчас они бесят: Антон топчется в таком, выжидая трамвай, хотя ехать ему полторы остановки. И это «полторы» — не одна и не две, время в пути почти не сокращается, но Антон все равно десять минут трясется в стареньком красном трамвае, прежде чем вывалиться в темноту двора. Арсений живет рядом. Это знание парадоксально волнует и успокаивает, но это не их мир; нет, Шаст спешит в кровать, куда в последнее время не ложится, а запрыгивает, взбегая по ступенькам в крохотной студии, только бы встретиться. Подумывает даже пить витамины для улучшения сна — сейчас Антон, бывает, по полчаса возится, не находя себе места: то подушка жесткая, то соседи шумят, а по утрам под окном дворник скребет лопатой по снегу, прокапывая асфальт. Антон жалеет, что нельзя проспать всю жизнь — но что толку, он не сможет быть всегда с Арсением: у того есть своя жизнь. Во сне он проваливается в Петербург. Город, обычно мрачный и пугающий, с давящим густым небом, выглядит обычным настолько, что Антон задумывается, спит ли он или едет еще с работы, или давно сошел с ума и лежит теперь в больнице. Арсения нет: Антон зовет его громко, и с каждым повторением имени голос становится лишь отчаяннее. Люди-декорации, похожие на кукол, оборачиваются, по-рыбьи хлопают ртами — и растворяются в воздухе, как NPC в плохой игре. Антон впервые так явно ощущает, что он во сне. Внешне Питер кажется пугающе привычным, но присмотришься — и глаз зацепит мелкие детальки. Вот табличка на остановке — совсем пустая, без маршрутов и без тэгов безмозглых граффитистов. Окна горят через одно, в ровном шахматном порядке. Здание Эрмитажа желтое — оно было таким когда-то, хоть Антон и не помнит век, но надеется, что не увидит ненароком какое-нибудь восстание декабристов. Арсения нет. — Да где тебя носит?! — орет Антон во весь объем подбитых курением легких, но воздух встает в горле, и получается невнятное сипение. Петербург издевательски плюется эхом в ответ — хотя ему неоткуда взяться. Пальцы сами ложатся на грудь, мнут ткань безразмерной толстовки — спасибо, подсознание адаптируется к арсеньевскому городу и вечной слякоти. У Антона есть еще кеды, красные-красные, какие запрещали покупать в школе, узкие джинсы — и давящее ощущение грядущей беды. Как в детстве, когда его взяли покататься на кораблике по Неве, и шторм настиг их на подходе к Троицкому мосту: вода тогда бурлила, облизывая гранитные набережные, крошечное туристическое судно билось боками о волны. Антон каким-то образом знал, что им ничего не грозит, а сильный дождь — еще не конец света, но паника внутри вскидывала змеиную голову. И сейчас он вновь ощущает, как внутри чешуится что-то длинное и липкое — и почему-то хочется плакать. Антон идет вперед — и это «вперед» в его голове не имеет опознавательных знаков, только пространство, бессмысленно расчерченное линиями улиц. Город кажется сплошным Васильевским островом: есть прямые и параллельные — и ничего кроме. Его не отвлекают ни пластилиновые машины, катящиеся одна за одной будто в колонне, ни люди, которых, впрочем, становится тем меньше, чем сильнее он отдаляется от попсового Невского. Краем глаза Антон замечает сияющую вывеску магазина сладостей — та розовой кляксой выделяется на сером пейзаже, и выглядит это скорее уродливо, чем заманчиво; неужели эти рекламы действительно такие? Никогда ведь внимания не обращал. — Арсений-еб-твою-мать! — то ли кричит, то ли шепчет, когда совсем устает идти. Антон мог бы проснуться — наверное, мог бы, но не проверяет, потому что, во-первых, боится узнать, что нет, во-вторых — ему страшно Арсения бросить. В том, что удастся упасть в запустелый город снова, он совсем не уверен. — Все бы отдал за то, чтобы ты, кончелыга, рухнул на меня сверху со своей поганой тростью! Город молчит, и это ощущается осознанным решением — будто мог бы, да не хочет помочь. Антон идет и идет, кажется, бесконечно — уже должна была кончиться ночь и наступить день, но Питер смотрит на него единственным безграничным серым глазом, будто шпионит, и улицы не кончаются. Пригодилась бы арсеньевская способность умещать районы в один шаг, чтобы вмиг оказаться на другом конце Петербурга — но Арсения нет. Антон думает, что этот сонный Петербург дышал только за его счет. Он сам себе объяснить не может, почему так тошно. Бывает, они засыпают по отдельности, еще бы — с ебанутым Антоновым графиком. Бывает, не видятся пару дней, но всегда один либо оказывается во сне у другого, либо, гораздо реже, на Антоновой поляне вырастает дверь, будто давая выбор, видеться или нет. Но чтобы он проснулся в Арсов город один — такого не было никогда. Может быть, это ничего не значит. Может быть, это значит вообще все. — Открывай, сова, медведь пришел! — кричит в дверь подъезда, когда все-таки доходит-доползает до знакомого дома, уже думая, что, если вдруг, вломится туда и в реальности — заодно проверит, не пиздел ли Арсений часом. Антону страшно — до одури страшно, что дверь просто… не откроется. Это не его сон, не его город, объятый потусторонним флером; он не может сделать больше, чем обычный человек. А перед носом — железная дверь с проржавевшим кодовым замком, на котором не вытерто ни одной цифры. Перебирать можно вечно. И, хотя время во сне течет иначе, Антон уверен, что столько у него нет. Когда дверь, поскрипывая, открывается, Антон выдыхает от облегчения, взлетает по косым ступенькам, так же резко толкает дверь в квартиру, будто боясь, что дом, город, вселенная или кто там отвечает за данный цирк, передумает — и вышвырнет его вон. А еще у Антона ноль запасных планов, ни одной мысли в голове и пульсирующее в теле, от ушей до пяток, желание найти Арсения. Кухня, где так мило пили чай, оказывается пуста. Спальня, где смотрели как-то детские фотки — тоже. Антон скользит за последнюю дверь, где он и не был ни разу, и вообще не помнит, чтобы она была — и застывает на пороге. Потому что Арсений, обессиленный и побледневший, стоит, крест-накрест привязанный к стене. Лишь присмотревшись, Антон замечает крюки, на которые намотана плотная цепь — тот же металл блестит на Арсовых запястьях. Шаст совсем не спортивный — по физкультуре у него была единственная двойка в четверти, но сейчас он тащит Арсения на себя с таким энтузиазмом, что верхний левый крюк дрожит и, дернувшись, падает на пол. Треск стоит такой, будто дыра в полу размером с челябинский метеорит — но, прищурившись в полумраке, Антон замечает лишь небольшую щель. Не важно. Куда сильнее волнует Арсений, едва подрагивающий в его объятиях. Антон дергает второй верхний крюк — тот не поддается, но, подтащив стул, он кое-как усаживает Арсения — и тот норовит упасть. — Ты… жив вообще? — спрашивает, заглядывая в глаза — обычно нежно-голубые, сейчас они кажутся смесью стали и льда. — Дышишь вроде. Холодный, дурак. Он улыбается нежно, стаскивает толстовку, оставаясь в потрепанной, совсем уж домашней майке: видимо, воображаемая вселенная не считает нужным напрягаться, создавая все с нуля. Зависает на секунду, соображая, что толстовку на Арсения не надеть: у того от груди до запястья тянется ледяная цепь, так что получается только накинуть её сверху, обнять крепко. — Я хотел сократить дистанцию, но не думал, что это случится так. Пиздец, — выдыхает Антон, ощущая себя курицей, сидящей на яйце. — Жопа от стула твоего мелкого болит, ноги затекают, и ты сейчас ебнулся. Хотя на вид ты как будто уже ебнулся, даже не знаю, что с тобой делать. Забить, может? Арсений в его руках протестующе дергается и смотрит вдруг осмысленно. — У тебя взгляд строгий, как у воспиталки в садике. Была у меня такая. Однажды, когда я показал девочке фак, она так разозлилась, что поставила меня на табуретку и сказала показать то, что значит этот символ. Я так охерел от жизни, если бы ты знал. И ты теперь. Я не буду тебе письку показывать, но интересно, что я сделал не так… Надеюсь, ты не из-за меня, ну… — Антон кивает на цепи, поглаживает ту, что на запястье, задерживаясь на арсеньевской коже. — Если из-за меня, то задуши меня. Или моргни трижды, если я конч. Приму с честью. Арсений смотрит, не моргая, секунд десять — или двадцать, или черт знает сколько вообще. У Антона и до того плохо было с определением во времени, сейчас же он вовсе теряется, и мир будто перестает существовать за границей темной комнаты. — А ты показал в итоге? — шепчет Арсений ему на ухо; Шаст аж подпрыгивает от удивления. — Что? — Письку… показал? — Я так рад видеть твою улыбку, — говорит Антон вместо этого, хотя у Арса приподнимается только один уголок губ, лицо перекашивается, и это не имеет ничего общего с очаровательной теплой улыбкой, освещающей всю поляну. — Сам в ужасе от того, как рад. — Я бы обнял тебя, но не могу пошевелиться, — выдавливает из себя тот, и голос у него сиплый, а кончики пальцев, которые Антон сжимает в ладони, колются льдом. Антон не волшебник, не гребаный Гарри Поттер, даже не собака-поводырь, которую хлебом не корми — дай кого-нибудь спасти. Ситуация вызывает у него не адреналиновый кайф, а панику, колющуюся под ребрами, будто в груди десять ежей устраивают дикий слэм. Все, на чем он держится — осознание, что Арсению хуже, но как надолго их хватит? Антон не может спать вечно, а если и да — сидение рядом с закованным человеком ничем тому не поможет. — Ты ел «Доширак»? — спрашивает Арсений тихо, когда молчание длится уже пару минут. — А? — У тебя толстовка пахнет. Как будто дохлая рыба со специями. — Могу забрать, — фыркает Антон с показательной обидой, прекрасно зная, что не заберет — даже если уйдет сам. — Может, это не специи, а я реально лупил кого-то дохлой рыбой, пока сюда добирался. Мирок у тебя недружелюбный. — Не льсти себе. И по запаху, и по характеру очевидно, что скорее тебя бы лупили дохлой рыбой. Жопу ставлю, если тебя раздеть… — Антон не успевает отсыпать дурацких пошлых шуток, потому что Арсений закашливается, вынуждая вспомнить, насколько он слаб, хоть и бодрится. — Если тебя раздеть, там будут следы от чешуи. Прям на груди. — Могу и раздеться, но тут у тебя… прохладно. Кривая улыбка маскирует отчаяние и печаль. Вообще все происходящее маскирует отчаяние и печаль: он обнимает Арсения, лезет пальцами под край футболки, сажает на колени, покачивает как ребенка, и осторожно целует в скулу. Почти невесомо — мажет губами, но Арсений не сопротивляется; Антон уродливо думает, что он явно не в состоянии сопротивляться, а значит, лезть дальше — позорно и мерзко. Даже если в других обстоятельствах хотелось бы. Арсений больше не разговаривает, и Антон нарочито весело сыплет историями из жизни. Конспирация стирается — не время думать, что можно сказать, а что лучше случайно не выдавать. Детский страх «спалиться», подходящий больше к курению за гаражами, испаряется тоже. Он боится только, что Арсений умрет здесь. Не зная, как это работает, можно ли в принципе умереть во сне — наверное, нет, но в осознанном сне? Антон не планирует проверять. Он болтает, а Арсений, кажется, оттаивает. Это становится заметно не сразу: сначала теплеют пальцы: самые кончики, лежащие на Антоновых запястьях, уже не ощущаются ледышками. Потом — бока смягчаются будто, расслабляются косые мышцы, до того похожие на продолговатые булыжники. И наконец Арсений улыбается — искренне и светло; Антон на пробу поглаживает цепь на его груди, и та с протяжным скрипом растворяется в небытие. Арсений все еще сонный, заторможенный, еле держится на ногах — Антон не пристает с вопросами, хотя те, безусловно, бурлят внутри черной мазутной жижей. Но куда важнее усадить Арсения на диван, закутать в плед, уйти в кухню, чтобы разлить вонючий ромашковый чай и неосторожно поставить кружки на подлокотники. Когда он возвращается, Арсений сидит уже в его толстовке. Первым приходит умиление, дальше — удивление: Антон в ужасе, что собственная шмотка на чужом теле вызывает у него столько чувств. Припечатывает этот коктейль вина: он все еще врет, и с этим все еще нужно разобраться. — Что это было? — спрашивает наконец, садясь близко-близко — на двадцать сантиметров ближе, чем «мы хорошие друзья». — Не хочу ставить тебя в неловкое положение, но непохоже, чтоб ты кайфовал. — Вообще не кайфовал, — мрачно отзывается Арсений. — Так и запишем, связывание и цепи — мимо кассы. Антон фыркает. Ничего не может с собой поделать: работа стирает границы допустимых тем, а ублюдский сексуальный юмор спасает от стресса. Это неуместно и глупо, и Арсений имеет полное моральное право сделать замечание — но тот качает головой и даже улыбается: — Предпочитаю делать это в другой обстановке. И, возможно, другими инструментами. — Так и запишем, розовые наручники с мехом. Арсений серьезнеет обратно — в нем будто щелкает что-то, забирая легкость; даже глаза темнеют. Или так кажется из-за нахмуренных, похожих на темные тучи бровей. — Я не до конца уверен, что это за хрень. Типа, у всех бывают кошмары, и вот, видимо, мой кошмар. — Он приподнимает уголок губ. — Не тебя имею в виду. На самом деле ты — лучшее из того, что сегодня со мной случалось. Антон не мечтает о суперспособностях, потому что большая сила — большая ответственность, но сейчас хотелось бы сдержать предательски краснеющие щеки. Какого черта случайная фраза звучит так интимно? Это ведь не признание в любви: чувака заковали в цепи и подморозили, конечно, Антон на этом фоне будет лучшим. — Ты ведь контролируешь сон. — Не вопрос. — На самом деле, ты контролируешь его куда больше, чем, например… — Он почти говорит «я», но вовремя спотыкается и запихивает ненужную букву обратно в глотку. — …чем, как мне кажется, это возможно. А сейчас… — Да. Но в жизни бывают штуки, которые решают, что с тобой будет, без твоего участия. Нельзя проголосовать за каждое событие, мы же не в симсе. Да и там иногда такая ебань вылезает, что не отмажешься. У меня один раз чел замерз в бассейне на улице, потому что полез туда зимой. Зачем и нахера — все мои вопросы, но полез. Пришлось у смерти прощения выпрашивать. — И ты… выпрашивал прощения у смерти? — осторожно спрашивает Антон. — У смерти ничего не выпросишь, — отрезает тот, — это не игрушка, где можно позвонить по специальному телефону. Но со мной случилась беда, и, видимо, мой глупый и склонный к гиперконтролю мозг охуел от жизни и сделал… это. Давно со мной такого не было. — Давно? — отзывается Антон эхом. — С детства. Шаст вздрагивает. Видеть Арсения, закованного в леденящие цепи — больно. Представить на его месте ребенка, первоклашку в пиджаке не по размеру и с серьезным взглядом светлых глаз — немыслимо. Антоново сердце трещит, как лагерный костер. — Потому что тебе с детства не было плохо? — уточняет, хотя хочется спросить, какая мразь заставила ребенка чувствовать себя так. Остается надеяться только, что Арсений с годами это простил. — Потому что психика адаптируется. Когда тебе шесть, ты меньше шаришь во всяких вещах, тебя больше всего именно печалит. Украли кэпс с Пикачу — мировая трагедия. Немного повысили голос — и ты в слезах. Тяжко быть маленьким, круто, что это закончилось. Арсений улыбается — и его свет физически отражается где-то внутри Антона. У него под ребрами будто крохотных стеклышек понатыкали: они колются надломанными острыми уголками, но единственный луч разгоняют до стадии, когда все внутри сияет, как новогодняя елка. Антон ощущает себя гирляндой — особенно когда Арсений, допив свой гребаный чай, укладывает свои ноги поверх его и вжимается близко-близко, ультимативно укладывая Антоновы руки на свои бока. Антон слушается — обнимает, не сопротивляется, когда Арсений коротко его целует — тычется с щенячьей настойчивостью, и Антонова мораль трещит и спадает с него, как панцирь. Не обнять Арсения в ответ — невозможно; не поцеловать — почти больно. И Антон поддается: у него в ушах морской бурей шумит сердце, Арсовы пальцы, недавно бывшие ледяными, теперь оставляют горячие точки на шее, будто нагретыми камнями массируют позвонки. На вкус Арсений отдает дешевой жвачкой и противным ромашковым чаем, но им это не мешает. Антон сам ластится ближе, перехватывая инициативу, целует жарче и глубже, хотя вопрос о том, какого, собственно, черта, зависает внутри, как игрушка в автомате — не вытащить. Но Арсений выглядит согласным и довольным, плавится в его руках, когда оба откидываются на подушки. А потом Антона резко выкидывает в реальность. В первые минуты он ощупывает пустующую кровать, оглядывается, будто Арсений мог физически оказаться рядом — но того, конечно, не оказывается. Только в воздухе витает вязкий ромашковый аромат.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антона не радуют единорог, щенок, работа — и даже пивная река. Пиво в ней становится невкусным, прогорклым, и Антон с удивлением отмечает, что, видно, это как-то зависит от его состояния. Подумать только: в последние годы ничто не выбивало его из равновесия, и сны его были уютными и родными. Теперь уютным и родным становится Арсений. Становится — и исчезает. Когда он не появляется на следующий после поцелуя день, Антон не придает этому большого значения: бывает. Они ведь не слипаются, как переваренные пельмени, а ходят в гости — и всегда можно остаться дома. Перенапрячься. Устать. На обратной стороне сознания у него зудит память о том, каким Арсений был в последний раз: сонным, уставшим, выжатым досуха, но нежным и теплым — губы до сих пор ноют от фантомных прикосновений. Это и успокаивает: кажется, они решили проблему, и, значит, Арсений сейчас не сидит в цепях. Просто не хочет приходить. На третью неделю Антон начинает ехать крышечкой. Петербург переходит в говняно-весеннюю стадию: снег смешивается с грязью, тает и намерзает снова, и все это за полтора часа, так что улицы покрываются липкой неприятной коркой. Ходить по ней неудобно: именно в это время года травмпункты оказываются переполнены, и сам Антон хоть ничего и не ломает, но пару раз приходит на работу с грязевым пятном на жопе. Однажды — даже с двумя круглыми лепешками на коленях, давая Наденьке повод стебаться. Антон эту стадию не любит — но это переходный этап на пути к настоящей весне, а там — к лету, когда можно наконец выходить на улицу, не одеваясь в сто одежек без застежек, когда ноги не мерзнут в лужах, а световой день получается застать не только в окне магазина. Остается только перетерпеть самую мерзость — но это Антон умеет, он только и делает, что ждет и терпит. На этом фоне недостаток эндорфинов ощущается неожиданно ярко: Антону не хватает радости, а если точнее — одной конкретной, которая больше не забредает в его сны. Он представляет, что наступает июнь, школьники в бантах и по-взрослому наглаженных пиджаках и брюках топают по его двору на экзамены; как в конце августа по земле уже скребутся первые рыжевато-бордовые листы; как землю снова засыпает снегом. И все это происходит без Арсения. Если раньше Антон переживал, как бы не попасться, и спешно нырял под стойку, чтобы не выдать себя, теперь он, наверное, рванулся бы первым, кинулся бы Арсению на шею и попросил бы никогда его не бросать. Даром что «бросать» — это в принципе не про их ситуацию, потому что отношения у них странные, их невозможно зафиксировать на бумаге; и что Антон — не беспомощный котенок, попадающий под статью «оставление в опасности». Они взрослые люди, могут жить отдельно, никакой созависимости и бла-бла-бла — но, сука, верните Арсения. На третью неделю Антон остается наедине с вопросом, что его радовало в собственных снах раньше, когда он был там совсем один. К четвертому понедельнику, который совсем не ощущается таковым, потому что работает Антон третью ночную смену подряд, и время кажется бесполезной иллюзией, он отчаивается максимально. Черт с ним, с Арсением — Антон готов дать ему свободу, но только если будет уверен, что дело именно в этом. Если Арс не хочет приходить — чудесно, пусть живет и радуется; но что, если он не может? Антон закрывает кассу на автомате, прощается с Егором на остановке — мысли назойливо гудят в голове. Он запрыгивает в травмай, трясется две остановки — и, вздохнув, наблюдает, как закрываются двери там, где ему надо бы выйти. Проезжает еще одну — и выпрыгивает в жалкий остаток сугроба, поскальзывается — и неэлегантно падает в кучу говна. Нет, это, конечно, не говно в прямом смысле слова, но ощущается именно так. Антон отползает от рельс, и пятно на его жопе наверняка становится только больше, но отодвинуться от трамвая важнее — он не хочет знать, если Аннушка вдруг уже разлила масло. По улице спешат сонные и задолбанные толпы людей, похожих на зомби. Антон им сочувствует: ему умные часы поставили восемнадцать баллов за сон, он знает все о том, как сложно отодрать себя от кровати; а ведь город еще только спешит на работу. Антон думает: если это знак, то вряд ли хороший. Но все равно поднимается, отталкивается ладонью от земли, пачкая еще и руки, и прет вперед с настойчивостью собаки, унюхавшей мертвого голубя. Огибает знакомый-незнакомый переулок, выходит на крохотную площадь, где почти врезается в девчонку со стаканом кофе наперевес — и упирается в Арсову дверь. Хотя это еще не его дверь — только подъезд, где, если верить Арсению, тот живет и в реальной жизни. Антон дергает наудачу, но дверь, конечно, не поддается. Он смотрит на нее еще минуты три, и чудо, что в такой час никто из спешащих на рабочие места граждан не заряжает ему по лбу. Никто в принципе не входит и не выходит; Антонов боевой запал вспыхивает — и оседает внутри прогорклым пеплом. Унылый и обессиленный, он возвращается на остановку и плюхается на ту же лавку; мокрый зад ноет, и, если бы задница могла мечтать отдельно от человека, наверняка попросилась бы в ванную. Но у Антона нет ванной — только душ, подключенный к колонке, так что горячей воды хватает минут на пять, а потом сверху окатывает чистым льдом. А еще — он не собирается уходить. Должно быть, он просто едет крышечкой. Путает жизнь со снами, вот только здесь он не хозяин — не может отменить противный мелкий дождик, не может влезть к Арсению в окно и попросить объясниться. И пафос его неуместен: сейчас, ага, конечно, дождется. И что? Вот просто — что? Арсений едва ли сидит в цепях — он, наверное, идет на работу или с работы, заходит в продуктовый или спешит на свидание: что-то бытовое, потому что из быта и состоит жизнь. Может, Арсений прямо сейчас топчется в ближайшем «Магните», набирая бананов по акции, и если подойти и попросить объясниться, он охуеет и убежит. Или, что еще вероятнее, Арсения здесь нет. Либо он в принципе не живет в этом доме, либо не пройдет здесь прямо сейчас — каков вообще шанс? Антон знает, что Арсений работает из дома: на кой черт ему утром тащиться на остановку? А если и да, сколько в этом районе маршрутов и остановок? И сколько Антон планирует просидеть — не до ночи ведь? Таких совпадений не бывает. В жизни вообще не бывает чудес — никаких, ни плохих, ни хороших, ни средних. Антон думает об этом, пока морозит жопу на остановке, и спор с собой, наверное, получается самым ожесточенным из всех, в которые он влезает. Антон в принципе не любит, да и не умеет спорить: он либо соглашается, либо по пунктам поясняет свою позицию, либо шлет оппонента нахер, если тот выкручивает на максимум негатив. Ему решительно непонятно, зачем кидаться какашками там, где можно не кидаться. Себя Антон заливает говном с головы до ног. — Так не бывает, — бормочет сам себе под нос, будто убеждая вернуться домой и, как говорит отец, не маяться этой херней. «Тебе тридцатка уж стукнула, Тох, надо включать не только задний привод». «Ну можно же повзрослеть». «Ну ты сказочник, конечно, может, еще в Хоттабыча веришь?». Антон поднимается, когда к остановке лениво подплывает трамвай, на котором можно доехать домой. Доехать — и завалиться спать, да, в свой унылый и одинокий сон. Как вообще так вышло, что сон более осознанный, чем сам Шастун? А потом Арсений вываливается из трамвая, едва не спотыкаясь на очередном грязевом сугробе, и как ни в чем не бывало проплывает мимо Антона, не удостоив того и взглядом. — Жив, — выдыхает Антон то ли в мир, то ли куда-то внутрь себя, и этого «жив» оказывается достаточно, чтобы отлипнуть. Или он убеждает себя в этом: хотел узнать, что Арсений не сидит в цепях, одинокий и выжатый — пожалуйста; в следующий раз будь добр загадывать поточнее. Арс мало того что здоров и ходит на своих двоих — у него через предплечье перекинут роскошный букет. Белые пионы и каллы. Яркое пятно на фоне посеревшего уже снега и сонного, затянутого дымкой города. Антон до неприличия сильно хочет узнать: подарили ли? Или сам купил? Хотя Арсений не похож на человека, который заказывает себе цветы. А еще он, сонно потирая глаза пальцами, скрывается в своем подъезде: Антон следует за ним по пятам, в глубине души мечтая, чтобы тот обернулся — и все было бы кончено. У них не было бы уродских тайн — стены недомолвок и неловкости, которая однажды убьет обоих. Арсений не выглядит убитым — он выглядит счастливым. Картинка складывается до обидного просто. Антон чувствует себя брошенным. Иррационально и глупо, они даже не были вместе. Арсений имеет все права мира: он может встречаться с другими, трахаться, жить, ходить на свидания, пить кофе по утрам. Вот только затраханный Арсов вид колом вбивается под сердце, и Антон снова и снова прокручивает в голове, как он выглядел, что делал, как тянулся нервно к экрану мобильника. Ждал привета? Благодарности за ночь? И чертов букет… Антон подключает всю свою дедукцию и приходит к выводу, что цветы — от парня. Где это видано, чтобы их дарили девушки? Значит, и Арсов кризис ориентации, о котором тот рассказывал мельком, миновал. Можно порадоваться за друга. Салют. Ура троекратно. Антон поглубже ныряет лицом в воротник куртки — и бредет домой, посчитав вопрос, в целом, решенным. Когда Стас предлагает очередную — черт знает какую по счету — ночную смену, он соглашается сразу. Не ради Арсения, Егора, даже не ради денег: ему по-дурацки хочется забыться. Много пить уже вредно, организм отзовется бешеным похмельем и — почему-то — больной спиной. Пить в одиночестве — стыдно. Звонить тому же Диме — так он занят, съезжается с будущей женой, а еще — наверняка присядет на уши, играя в психолога. Специалист из Позова отличный, один нюанс: лечит зубы, а не души, но в сердце все равно лезет, так, по-дружески, для проформы. Антону всякий раз кажется, что тот ковыряется в его переживаниях с изяществом хирурга, рвущего восьмерку вместе с десной. Но до смены — двенадцать часов, которые кажутся бесконечными. Антон выделяет себе один (one (uno)) день на страдания: душевные раны лечатся попсовым вишневым сидром, давно назревающей стиркой, куда он с легкой руки скидывает и синее, и красное, и черное вперемешку, и — боже — глажкой постельного белья. Наутюживая посеревшую от времени простынь с круглыми заячьими жопками, Антон понимает: попал. Сон всегда кажется лучшим решением. В конце концов, он может выстроить все по своему желанию — куда лучше, чем пялиться на детский орнамент. Антон падает в сон легко и привычно: это его стихия. Не важно, что происходит в реальной жизни — здесь он коня на скаку остановит и в горящую избу войдет, если потребуется. Приятнее, правда, отдыхать. Антон плюхается на вечнозеленую траву, достает джойстик — и тяжело вздыхает, движением ладони стирая из его вселенной второй. Королева драмы, версия — осознанный сон. А потом с другого края поляны доносится тихое: — Я как раз хотел поиграть. Антон оборачивается будто в замедленной съемке и, конечно, Арсений сидит там. В дурацкой панаме с Барби, сидящей на черепе, в походных шортах, держащий щенка в ладонях. У Антона под ребрами взбрыкивает ревность. Собак, конечно, не обманешь, они зло за версту чуют — но как же разбитое сердце и прочие атрибуты? — Пустишь? — спрашивает еще тихо, так что разобрать Арсову речь сложнее, чем шелест ветра. — У меня были сложные последние дни, нужно немного развеяться. — А как же «прости, что не приходил»? — Шаст язвит сильнее дозволенного: это заметно по тому, как Арсовы брови складываются домиком. — Прости, что не приходил… Не думал, что тебе важно. Арсений плюхается рядом и смотрит так бесхитростно, что злиться становится невозможно. А еще вблизи заметны и темные пандячьи круги под глазами, и поджатые губы. Будто кто-то выжимал радость по капле. Антон пошатывается — и, поднявшись, обнимает Арсения до треска ребер. — Черт с ним, — говорит, и становится вдруг легко-легко. — Это я удачно зашел, — улыбается Арсений ему в плечо. — Ты за кого сегодня гоняешь?