Спите с теми, кто снится

— Сначала я реально не успевал заходить, — говорит Арсений, по-свойски откинувшись на выставленное Антоново колено. — Бывает так, времени — впритык, и мозг пахал на таких мощностях, что на придумывание чего-то сил уже не оставалось. Все-таки родить в башке целый мир — это не чихнуть в воздух. Антон улыбается грустно. Не говорит (хоть и хочет), что для него создание мира — не то что не проблема, нет, это получается так же естественно, как жить и дышать. Как не ощущает он себя создателем мира реального, так же не прикладывает усилий, чтобы спроектировать новый. Вселенная подстраивается под него, признавая главным, и Антон хоть и занимается магией, — иначе он это назвать не может, — но с ее же помощью возвращается домой. У него нет проблем с собственной головой. Звучит это ужасно, поэтому Антон благоразумно оставляет мнение при себе, но жалеет Арсения: тот загоняется даже во снах. Контролирует все, вот процессор и перегревается, и все равно остается жертвой засевшей в самом сердце тоски. Та сковывает отнюдь не метафорическими цепями, вытравливает даже из сна, который должен быть островком свободы. Отдыхом. Счастьем. Антон его понимает только теоретически. — Капец как хочется сказать что-то вроде «не парься», но это ублюдочно, ты же не выбираешь, париться или нет. Но сам подумай, обитать внутри своей головы должно быть комфортно? Здесь никто на тебя не нападет, кроме… тебя самого. — Может, в этом проблема? — Арсений лениво гладит его по щеке. — Самого себя не убьешь, как условного дракона. Мне вот, например, в последнее время снится отец. — А что он? — Мы еще не дошли до этой части истории. — Арсений нежится, как кот; поворачивается другим боком, подставляясь под ласку. Антон сам не понимает, как и когда их отношения становятся настолько тактильными — видимо, Арсений, уверившись, что все происходит только в его фантазии, перестает сдерживать себя. — В общем, когда мне снился кошмар… и ты меня спас… Бля, до сих пор неловко, если честно. Сколько же ты шел? — Сколько нужно, чтобы тебя спасти, — говорит Антон, не раздумывая ни секунды. — Реально неловко. Я бы и сам выбрался рано или поздно, мне до этого снились кошмары. Не смертельное. — Но некрасивое, — морщится Шаст, подражая чужой интонации. — Забей, реально. Это не выбор, а, если хочешь, долг. Если ты думаешь, что другу очень хреново, и видишь сияющую стрелку, над которой написано «спасти», неужели не пойдешь? — Принято. — Улыбка несмелая, пальцы путаются в щенячьей шерсти. — Но когда тебя спасают, это как будто ты проиграл… да, я знаю, что это херня полная. Забей. Сам с собой говорю. Антон думает, что хочет собаку. Настоящую, а не симуляцию — теперь, когда появляется Арсений, он болезненно остро понимает разницу между двумя мирами. Ему болезненно любопытно, каким Арсений будет в реальной жизни. Таким же смелым? Дурашливым? С загонами — или смелый, ловкий, умелый? Таким же умным? Таким же душнилой? Антон согласен на все. Он готов даже вечно гладить простыни, потому что знает, что Арсению это важно. — А потом что? — спрашивает осторожно. — В общем, отец. Сниться стал внезапно, а мы же живем далеко друг от друга. Я физически сто лет его не видел, только нотации получал, сука, по почте. И я имею в виду не электронную. Прям письма, как эти, кричалки в Гарри Поттере. Антон хихикает. — Удобно. Пока конверт доедет — уже внутри все отрефлексировано, проблема может даже решена, а если совсем плохо, то можно открыть позже. Или потерять и сказать, что почта не справилась. Я считаю, дядька милосерден, как сам Иисус. Арсений, не сдержавшись, смеется тоже; боги, кто бы знал, как Антон это любит. И сам смех, тихий и мелодичный, и то, как разглаживается морщинка на Арсовом лбу, когда тот отдается юмору. В глубине души Антон верит, что шутить над страхом — значит уменьшить его; редкая беда не решается уродским каламбуром. Но он и так раздает слишком много непрошеных советов. — Не смотрел на это с такой точки зрения, — признается Арсений. — Я все больше заебываюсь, типа, конверт купи, на почту сходи, письмо напиши. И ведь он может в мессенджеры, пишет иногда, но требует письма. Иногда думаю, послать бы ультимативно нахер. — Но не шлешь? — Антон пытается сохранять нейтральное выражение лица. — Любишь? Он может это понять: сам видит нюансы в своей семье, но теплого и бодрящего всегда больше. Минусы Антон списывает на «кто не без греха» — и знает, что его в итоге всегда поддержат, даже поворчав. Но у Арсения как будто другая ситуация. — Может. Или все пытаюсь понравиться, еще не решил. Хотя в последнее время кажется, что это невозможно, и я зря рву жопу. Но в тот день… — Арсений сжимает кулаки. — Я так выбесился на очередное письмо, что пожелал ему сдохнуть. Прям крикнул в конверт. Мне такое вообще не свойственно. А он возьми да приснись. — Логично, ты же об этом думал, вот наболевшее и вылезло в подсознании. — Я тоже так подумал. Сначала. — Тяжелый вздох. — А потом… он заболел. — Кто? — Отец, — поясняет Арсений с ощутимым раздражением в голосе. — Прям заболел, по-настоящему, сразу после этого чертового сна. Я там… ударил его в грудь, прям со всей силы. Потому что затрахало. Ну, это же сон, кого это вообще волнует? Я тут и улицы перестраиваю, но Дворцовая от этого в Девяткино не переехала. — А жаль, — фыркает Антон, — было бы хоть что-то красивое в этой пизде мира. — Я тоже так думаю, но все-таки. Сон — это сон. Жизнь — жизнь. Оно не смешивается. Понимаешь? Антон понимает. Не хотел бы — но понимает. Правда, наивно надеется сломать эту систему к хренам, но какое отношение это имеет к арсеньевскому отцу? — Ну вот, — продолжает Арсений напряженно, и Шаст не сразу понимает, что тот звучит… виновато? — А на следующий день — звонок. Инфаркт. Омская городская больница. — Ты же понимаешь, что… — Я полетел, конечно. Прикинь, примчался через всю страну, заебанный после трех самолетов. Логистика у нас в стране — ни к черту. И вот я весь в мыле, вбегаю в палату, чуть халат на груди не рву, а он лежит под капельницей. Живой. И знаешь что говорит? — Ну? — Спрашивает так ехидно, мол, как я нашел деньги на билеты с моей игрушечной, блять, работой. Нервный смех рвется из горла быстрее, чем Антон успевает сообразить. Он корчится, пытаясь замаскировать хохот под кашель, но Арсений, конечно, понимает. Он вообще все понимает, чаще — быстрее самого Антона. Чудо, что главный секрет так долго остается секретом. — И тут ты подумал, что зря приехал? — спрашивает с непонятной надеждой; Антонова обида, кажется, сильнее, чем у Арса, потому что Арсений верит, что с ним можно так обращаться, Антон же знает — нифига. — Нет. Я подумал, хорошо, что приехал. Подумал, не хочу, чтобы он умер. С письмами своими ублюдочными, с подколками, с вопросами о том, когда я уже рожу ему наследника. Как будто я, блять, могу размножиться почкованием. И с тем, как он строит вообще всех, включая котенка, которого ему соседи подарили. Тот теперь по струнке ходит и по стойке «смирно» встречает у дверей, такой мой папа невыносимый. Заноза в жопе. Но — живой. — А сейчас он как? Арсений пожимает плечами. — Живой. Все еще. Учитывая его диабет, это уже успех. Врач говорит, его могло легко парализовать, но, чудо, он ходит, даже уже бегает. Я вот пару дней назад прилетел. Заебанный снова, чтобы себя порадовать, даже купил… — …цветы, — эхом отзывается Антон. — Цветы, да. Пионы, как у мамы в саду росли. Бешеные бабки отдал за букетик, не сезон, видите ли. Но красиво… Стоят теперь, хочешь, потом покажу? А ты, кстати, откуда знаешь? — Ты перенес цветы из реальной жизни в сон? — фыркает Антон, неэлегантно уходя от ответа. — Конечно. Это же мой дом. Шаст робко смеется. — Ты невыносим.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Нужно с ним познакомиться, — вздыхает Антон, уронив голову на кассовый аппарат; тот отзывается противным писком неизвестной науке кнопки. — Да уж пожалуйста. Сил моих нет наблюдать, как ты каждый раз шкеришься, как щенок, насравший под дверь. В прошлый раз чуть не снес жопой витрину, так спешил смыться. — Егор неодобрительно-смешливо качает головой. — Помнишь, ты говорил, что ссышь с ним познакомиться, потому что где-то его видел? — Ну? — Я начинаю подозревать, что это не вся правда. Признавайся, ты задушил его кота? Украл побрякушку из его элитной хаты, а теперь не знаешь, как быть с камерой наблюдения? Ты в розыске? Ты… — Ничего из этого, — отмахивается Антон, — а с чего ты взял, что хата элитная? — Мальчик купил три упаковки смазки по три тыщи и вакуумник, который мы год продать не могли. Вывалил всю нашу зарплату, на двоих причем. По всей логике он должен жить, сука, во дворце. — В башне. Заколдованный принц. — Влезешь — убьет? Антон невесело улыбается. — Типа того. Если что, напиши на моем надгробье, что я был счастлив торговать вагинами, как бы это ни звучало. Они переругиваются шутливо, лишь изредка прерываясь на покупателей. Чем ближе к весне — тем чаще забредают полуночные любители приключений; теперь, когда грязь выплавливается до асфальта и стекает в ливневки, напоследок облизывая шершавую землю, а над закопанными теплотрассами колосятся первые зеленые ростки, людей в магазине прибавляется. В дневные смены Антон и вовсе не продыхает — народ все чаще идет именно к Антону, кто-то даже спрашивает его расписание, чтобы попасть к главному специалисту. Шаст не жалуется: странная репутация — тоже репутация. Если бы он до сих пор не верил в чудо, уверовал бы сейчас: Антоном оказывается доволен Стас. Тот при встрече улыбается масляно, обещает повышение, — скорее обязанностей, чем зарплаты, — подпихивает стажера: мальчишку, краснеющего от слова «вибратор» и не отличающего наручники от поножей. Антон берется за воспитание с родительским энтузиазмом. И ни карьерный рост, ни успокоившиеся наконец родители, принявшие его работу как есть, ни даже предстоящая Димкина свадьба, за которую Антон рад так сильно, будто создает семью сам, не вяжется с небольшим, сука, нюансом. Антон влюблен. Нет, не так: Антон влюблен в человека, который даже не считает его настоящим. Кому сказать — не поверят. Впрочем, он и не говорит — отмахивается общими фразами, но вечерами скорее бежит спать, сверяет свои смены с дедлайнами Арсения. Антон не хочет, но соображает, что тот тратится после очередной сдачи заказа и тогда же дрочит половину ночи: во сне появляется вытрепанный, уставший, с алеющими на шее пятнами, и еще какое-то время не включается в разговор. Антон представляет, как он развлекается с заказанными тентаклями, как знакомая до последней клеточки пледа квартира пахнет смазкой и силиконом, как хлюпает вакуумник, когда Арсений… Антон стоит над пропастью. И хорошо если стоит — иногда кажется, что земля под ногами крошится, стекая в непроглядную бездну. Однажды, например, Арсений почти застает его за дрочкой: Шаст уже смиряется, что этой ночью они не встретятся, и, наигравшись с Пусялем и выдув с полтора литра пива из пивного шлема, устраивается подрочить. Ему не стыдно, не стремно: взрослый одинокий мужчина имеет право на простой человеческий оргазм. Но Арсений падает на поляну, когда Антонова ладонь с шумным хлюпаньем обводит головку. — Что делаешь? — спрашивает тот таким тоном, что становится ясно: все он знает, но милосердно дает время замести следы. — Ничего особенного, — говорит Антон, зная, что Арс знает, но тихо застегивает ширинку и еще мокрыми ладонями берется за джойстик. Они в тот вечер много играют — обычное занятие, когда не хочется говорить. Арсения вообще редко пробивает на откровения: лишь однажды он приносит жалобу, мол, он слишком зависим от этого сна и от Антона в частности — Шаст тогда отворачивается и прикусывает костяшки, чтоб не заскулить от нищенского восторга. Но, однажды признавшись в слабости, Арсений будто стыдится — и глубокие откровения надолго исчезают из их быта. Зато появляются поцелуи. Снова. Отчаянные и мокрые, до точечных синяков ровно по форме отпечатков пальцев. Однажды утром Антон с удивлением обнаруживает их в зеркале — в обычном человеческом зеркале в своей банальной реальной жизни. Гладит осторожно и нежно, будто те могут испариться, и не сдается под непрерывным натиском Егоровых вопросов. — Личное — не публичное, — смеется он тогда, а Егор закатывает глаза. — Тогда нехер ныть про своего короля тентаклей. Ей богу, если тебе есть, кого ебать, тогда я не понимаю, в чем драма. Антон качает головой — и уходит от разговора: такое объяснишь разве? Но врать коллеге — одно, врать другу, который тоже, конечно, замечает лихорадочный блеск в глазах — другое, врать самому себе — третье, и это оказывается сложнее всего. Антон приходит к мысли, что влюблен, отходит на шаг, осматривает критично, отказывается — и приходит снова. Минут через пять. — Тох, — окликает Егор под закрытие смены, — ты это… Удачи, если напишешь своему неприступному. — Он выдерживает небольшую паузу. — Может, с тобой работать легче станет, когда вы… — Да ну тебя! — Но, пардон, пусть ходит в другой магаз. Я не хочу знать, что тебя тоже дерут тентаклем. — Не буду я ему писать, — бурчит себе под нос, уже распрощавшись. — Нахер писать-то. Маршрут до Арсового дома выверен до мелочей. Стыдно признаться, сколько раз Антон приходит к нему под окна, втайне надеясь, что тот выглянет — и тайна раскроется сама собой. Но тяжелые шторы остаются недвижимы, и Антон вынужден, повздыхав, уйти, чтобы не привлекать совсем уж повышенного внимания. А после — по-сталкерски позорно вернуться снова и, если повезет, поймать Арсения на пути к остановке и быстро-быстро нырнуть за ближайший столб. Все это — сплошной цирк, а Антон сильнее тигра, он в цирке не выступает. Значит, и с этим пора заканчивать. Кнопка домофона под пальцами кажется ледяной. Антон думает: он почти всемогущ. Ощущение, конечно, обманчиво, потому что, ну, кто он? Человек средних лет и среднего качества, ничем не выделяющийся из масс — вот он живет на проспекте Маркса, но что в том счастья, раз он не Маркс. У него из талантов: умение складывать язык в трубочку, да сны, чертовы непонятные сны, сугробом с крыши упавшие на голову. Такой себе набор. Но все-таки. Если кто-то может выстроить целый мир, должен ли он бояться обычного разговора? Арсений открывает, даже не спросив кто там. У Антона на языке послелечебным лидокаином замирают все эти «откройте, почта», «я ваш сосед, забыл ключи» и даже отчаянное «вам повестка, майор Иванов, открывайте». У него будто становится на один шанс сбежать меньше: не впустил бы Арсений — и Антон поплелся бы домой, лишенный необходимости делать выбор. А так — приходится топтаться в обессвеченном подъезде, который в жизни, кстати, куда грязнее, воняет фиалками и мочой. В подсохшую лужу Антон наступает почти сразу. За цветами приходится подниматься — горшок стоит в междуэтажье и пахнет чрезмерно, так что приятный аромат превращается в передушенную тетку в час-пик метро. Не важно, какая там «Шанель», если от нее тянет блевать. Что хуже — Арсений и дверь в квартиру распахивает так резво, что Антону едва не прилетает по лбу. А может, лучше бы прилетело: во-первых, диалог бы завязался живее, во-вторых — он заслужил. — Ты всем так легко открываешь? — спрашивает Антон вместо всего, что хотелось бы сказать. — А если я какой-то маньяк? — Я в окно выглянул, — вздыхает Арс, и это получается… приземленно? Безмятежно, как заставка «Виндоус». — Думал, уже не придешь. — Извини, что? — Проходи, говорю. — Ты не злишься? Антон хмурится, но внутри вскидывает голову преданное ожидание похвалы. Ну же, пусть Арсений скажет, что все хорошо, и они ускачут в закат на крыльях любви. Пожалуйста. Если мог бы — загадал бы желание, но под рукой нет ни торта, ни ресничек, и даже плохенькая звезда не падает. — Я не буду обсуждать это на лестничной клетке, — фыркает, — тут и так все думают, что я сумасшедший. Первый пункт плана выполнен. Вернее, был бы выполнен, если бы у Антона был план. Он сидит на арсеньевском диване, ковыряет пальцем знакомый клетчатый плед — боже, какое внимание к деталям. Арсений либо гений — либо зациклившийся маньяк. — Мне кажется, ты не удивлен, — говорит Антон тихо. Теперь уже его прошибает виной. Он пялится на стоящие на столе пионы, вылизывает взглядом каждый завиток на рельефной вазе. Это, наверное, единственное, что отличается от Арсовой квартиры из сна. А Арсений облокачивается бедрами на стол, смотрит хмуро — в нем нет ни задора, ни легкости, с которой они общались в лучшие дни. Сейчас Арсений мрачный, заросший куцей бородой с мелкими круглыми проплешинками, сквозь которые, точно в лунках, виднеются родинки. — Конечно. Я же знал, — коротко пожимает плечами. — В смысле, не знал, что ты придешь, я же не экстрасенс, а просто по снам гуляю. Хотя тебя и экстрасенс не угадает. Я ждал или раньше, или никогда. Но что ты существуешь — да, догадался. Антону хочется задать столько вопросов, что те выстраиваются в очередь у него в глотке. — Как догадался? — Ты… — Арсений качает головой. — Можно сказать, я просто в себя не верил. Ты говорил умные штуки, которые притупляли мою тревожность, и в какой-то момент я подумал, что сам не мог бы такое сгенерировать. У меня даже в подсознании нет такой… расслабленности, что ли. — Похуизма. — Или так, — легко соглашается Арс. — В общем, я подумал, что, если сны могут быть связаны между собой? Где один безумец — там и второй, разве нет? А потом ты стал рассказывать что-то из жизни, про себя, ну, слишком реальное. Моя фантазия на такое не способна. — А если ты понял, что ж молчал? — Не поверишь. Ждал, когда ты сам решишь сказать, а не я приду к тебе с лупой и буду требовать ответа. — С залупой, — бурчит Антон. — А если бы я никогда не сказал? Ты так красиво пел, что я просто плод воображения, а с реальными людьми ты в одном поле срать не садишься, что я почти сам поверил, что меня не существует. — Давай, переводи стрелки. Арсений крутит кольцо на пальце. Единственное, тоненькое — оно, должно быть, уже целиком состоит из отпечатков. И ногой смешно топает — Антон замечает, как подергивается носок дурацкого домашнего тапочка, подрагивает от частого дыхания грудь. Всего Арсения на атомы разбирает — на случай, если они не увидятся больше. Антон пробует этот вариант на вкус — тот прокисшим супом оседает на языке, но верится в него все меньше. Шаст, может, безнадежный глупый романтик, но у них есть связь; не зря же они входят друг к другу в мозг как к себе домой. А еще Арсений пускает его в квартиру, соглашается поговорить и — все еще — делится личным; значит, они обязаны вывезти. — Я реально не знал, как признаться, — говорит Шаст, от волнения проглатывая половину звуков. — Там чем дальше, тем стремнее было, и ты выглядел таким, сука, уверенным. — А ты — смешным, когда прятался в магазине. Антон смотрит на Арсения сквозь опущенные ресницы и, кажется, по-детски краснеет. Во-первых, от стыда, что его и там заметили, во-вторых — он вспоминает, что где-то в квартире лежит пара тентаклей, которыми Арс трахает себя в перерывах между работой, сном и семейными конфликтами. Представлять это, особенно сейчас, кажется лишним; не представлять — невозможно. Он жмурится, вытряхивая себя в реальность. — И это знаешь? — спрашивает виновато-обреченно. — Дурак. — Че это? — Твоя фотка висит на стенде с работником месяца. Когда увидел, сходу узнал. Правда, тогда я решил, что скопировал тебя оттуда прямиком в свою дурную башку, но потом сошлось. — А как узнал, что я прятался? — щурится Антон и запоздало думает, что можно было построить вопрос иначе, не спалившись заранее. — У тебя кроссовки из-под стойки торчат, а за шторой иногда кто-то ржал, и я подумал… — Арсений пожимает плечами. — Я твой смех везде узнаю. — Пиздец, — резюмирует Шаст. — Нет, пиздец. Я был готов ко всему, но не что ты… — Это все еще не значит, что я не злюсь, принял ситуацию и вообще в жопу тебя целовать готов. Просто ситуация с отцом показала, что, если ты кого-то любишь, принимай его недостатки. Говори, что он ведет себя как мудила, если это так, но дерись за него как бешеная псина. А то когда-нибудь будет поздно. — Приятно знать, что от скандала тебя удерживает маловероятный шанс моего теоретического инфаркта, — выворачивает Антон, и вдруг до него доходит: — Ты сказал, что любишь меня?

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ты все-таки его трахнул, — говорит Егор вместо приветствия, когда Антон впервые приводит Арсения в магазин, сцепившись мизинчиками. Егор протягивает ладонь, и Антон собирается уже смачно хлопнуть, но Арсов взгляд — колючий, как проволока над зоной, и он, кажется, вот-вот начнет стрелять молниями. Антон смущенно шаркает кроссовком по плитке и ехидно спрашивает: — А ты — ее? — кивает на Наденьку, которая сидит, закопавшись в коробки, с очередной инвентаризацией. Товара в этот раз так много, что магазин берет перерыв, а Стас, чертяга, отказывается приехать: у него накануне родился сын. Антон даже рад: атмосфера царит неформальная, а так — сидели бы уныло и пересчитывали вагины да члены. Их должно быть, как любит шутить Шеминов, один к одному — все по закону природы. Антон эти законы ебал в рот. — Неприличный вопрос, — поджимает губы Наденька, но глазками стреляет так, что становится ясно: трахнул. И, видимо, хорошо. Ну, Антон рад, уже выбирает подарок на свадьбу. — Не я это начал. — Это он начал, — фыркает Егор, кивая на Арса, — когда стал покупать эти свои… штуки. Я вот не хотел бы знать про личную жизнь друга, а теперь получается, что все на ладони. Иногда — буквально. — Скажи спасибо, что не в ладони. — Антон показывает язык и ехидно косится на Арса: тот уже с энтузиазмом ныряет в едва распакованную коробку. — Покажь, с чем помочь надо, сейчас быстро все раскидаем. — Иди в курятник разберись. Шаст пожимает плечами — и открывает витрину, на которой выставлены яйца-мастурбаторы. Он эту часть зала не любит: яйца похожи, отличаются только упаковкой, но эффекты — разные кардинально, и не дай бог продать не то, что нужно. В Антоновой памяти еще свеж скандал с дедом, который разве что не подрался, когда стажер впихнул ему «шарики» вместо «спиралек». Арсений ведет себя как ребенок, которого мама берет на работу: лезет в каждую полку, мечтательно ощупывает анальную пробку в форме карамели на палочке и картинно изображает Гамлетовский монолог с головой-мастурбатором в руках. Сделать бы замечание — да магазин сам по себе погружается в хаос, и хуже не будет, даже если запустить в зал слона. А после Арсений вообще принимается помогать, вычеркивая артикулы из длиннющего списка — правда, жалуется, что после такого у него не будет вставать еще на входе в магазин. — У тебя встает в магазине? — тут же спрашивает Егор. Антон закатывает глаза. Для него это в порядке вещей: годы работы в секс-шопе стирают границы дозволенного. Егор, наверное, и престарелого препода по матану проконсультирует по расширителям жопы, а на экзамене не дернется: привык. Антон поначалу удивлялся, как просто тот рассказывает о каких-то личных вещах, делится опытом использования всяких-разных дрочилок, чтобы проще было советовать — но со временем привыкает. — Ты не представляешь, как, — подхватывает Арсений; тут они с Егором едины: оба могут обсуждать что угодно. — Причем и от самого факта, что можно ебаться с такой высокотехнологичной штукой, это ж прикинь, тыща человек работала, чтобы создать идеальную затычку для зада. А еще оно все красивое, блестящее, дорогое… — Даю грустную шопогольскую пятюню, — кричит Наденька из-под горы непрозрачных упаковок. Антон фыркает. — Арс, ты в курсе, что самая высокотехнологичная штука в мире — это человек? С ними тоже можно… — Ты похож на слепого нищего лиса из мультиков! — А ты опусти что-нибудь в кружечку-то! — Я вам щас эту кружку к хренам сломаю, — влезает Егор, подкидывая Антону еще стопку листов. — Кыш помогать, раз пришел. Мы не эротический музей. — Но один эротичный экспонат все-таки присутствует! Шаст подмигивает Арсению — и включается в работу. Его, честно, плавит от понимания, что сейчас они разберутся с этими чертовыми яйцами, после — поедут ужинать в какую-нибудь уличную кафешку, благо, начало июня держит идеальную температурную планку: еще не плавит мозг, но уже можно носить шорты. А потом, может, заедут в ублюдочный мармеладный магазин, где придется спустить всю премию на кислые малиновые шарики, потому что Арсений жить без них не может. И, наконец, вернутся домой, сядут играть в приставку и уснут в обнимку — если только Арс не взбесится, мол, уже слишком жарко. К своим звездам они ползут через тернии, скребутся когтями по выжженной, мать ее, земле. А может, все выглядит так драматично только для Антона: Арсений, принципиальный до пизды, на удивление легко принимает его в свою жизнь. Говорит: что уж тут, когда оба вплавляются друг в друга так, что не разорвешь. И привыкать друг к другу не нужно: все притирки давно проходят, уступая место затапливающей нежности. Вопрос решается быстро. Да, через сучливые насмешки и арсеньевские приколы, когда тот по-хозяйски меняет Антонов сон под себя — и наслаждается успешным пранком. Да, они не разговаривают дней пять, пока Арсений переваривает случившееся, и дни эти кажутся — вероятно, обоим — вечностью. Но потом Арс как ни в чем не бывало заглядывает в магазин, прижимается губами к губам, будто ставит метку. Егор тогда смеется, прикрывает их шторой; секс-кукла с лицом Жириновского, которую — удивительно! — не спешат покупать, укоризненно смотрит на них из стеклянного шкафа. Конечно, всегда есть, к чему стремиться: их история могла быть еще сопливее, слащавее, более сахарно-сказочной. Арсений на это заявление морщится и авторитетно заявляет, что таких чудес в принципе не бывает — и просит показать хоть одну пару, познакомившуюся благодаря снам. Антон пристыженно молчит и учится принимать все как есть. Загадку снов они так и не разгадывают. — Я думал, ты появился, потому что я тебя выдумал, — говорит однажды Арсений, и Антон кивает: логично. — Типа, до этого же у меня в башке никого не было. А у тебя? — Тоже. Только те, кого я сам представлял. Я, кстати, тоже сначала подумал, что ты — галлюцинация, потому что хер знает, что это еще. Но ты был слишком… — Необыкновенным? — Выебистым, — усмехается Шаст. — Но мы, получается, просто нашли тропинку в сны друг друга… что может быть романтичнее? — Один «Доширак» на двоих, делиться одеждой, ночевки в шелковых пижамах… — перечисляет тогда Антон, и они плавно съезжают с темы. Единственная не слепленная из говна и палок теория строится на том, что они просто живут рядом, часто бывают в одном месте — вот мозги и настраиваются друг на друга; но Антон предпочитает думать, что их встреча предопределена свыше, они предназначены друг другу судьбой, как гребаные родственные души. Хотя тогда вселенная была бы за них, а она то и дело вставляет палки в колеса: Антон, например, так и не говорит родителям, что живет с парнем — не может найти момент. Арсений такой вариант не рассматривает в принципе. Но — Шаст приходит к этому выводу не сразу — и черт бы с ними. Реально. Похер. Они живут для себя, для общего будущего, для кайфа, в конце концов — но не чтобы убиваться по неоправданным ожиданиям родственников. Арсению эта мысль встает поперек горла — слишком многое трещит по швам внутри, но он соглашается, что это к лучшему. Ломают же врачи кости, чтобы срастить уже правильно. В сны друг к другу они больше не ходят: так общения становится слишком много. Лишь изредка, когда кто-то уезжает к семье или по рабочим поездкам, Антон находит заветную дверь, которая теперь появляется по щелчку, и украдкой ныряет в тоннель, что приведет его к его личной Алисе в стране чудес. Арсений тогда фырчит по-ежиному недовольно, но угощает чаем и приглашает гулять по вечно осеннему Петербургу. У Антона во сне остается Пусяль, которому, благо, не нужно ежедневное внимание: он просит у Арсения собаку, чтобы ухаживать за ней вместе, потому что «кому-то же точно будет не впадлу гулять по утрам», но тот отвечает, что ему всегда впадлу, а значит, не стоит и начинать. А еще у обоих дурацкий режим, квартира еще в ипотеке, работы много, а иногда хочется потусить где-то до утра, не ожидая увидеть лужу на новом ковре. Антон соглашается с каждым до последнего аргументом, но в режиме «инкогнито» смотрит не порно, а объявления о продаже щенков. Когда-нибудь он точно притащит Арсению собаку — желательно не породистую, а какую-нибудь плюшевую приютскую мелочь, измазанную в говне и слезах волонтеров. Они назовут ее максимально нелепым именем и будут гулять вместе, а еще — обязательно скинутся на кинолога. Антон простит, когда щенок нассыт на его новые коллекционные кроссовки. Арсений простит, когда найдет новенький вибратор разгрызенным до основания. Антон скажет, что ни о чем не жалеет, и мог бы — завел бы единорога тоже, пусть бы он даже утыкался рогом в потолок. Они, кажется, пугающе близко приближаются к планке счастья не абсолютного, но достаточного, чтобы быть довольными жизнью. Пусть не стихают споры про переезд, в которых Антон зовет Арса к себе, «у меня ж своя», а Арсений ворчит, что не хочет биться о потолок лбом во время секса. Пусть им еще предстоит выдержать второй отцовский инфаркт, о котором они узнают, сидя на лекции по новинкам «Свакома» и «Ви-вайба», куда Арсений напрашивается в качестве «плюс один». Будут бесконечно долгие пересадки в Москве и — почему-то — в Новосибе, нелепое «мы просто друзья», в которое никто не поверит, но все сделают вид, что так и надо, и тщательное высчитывание нужных лекарств, пахнущих мокрой рыбой. Ну и черт с ним. Главное — Арсений бежит за ним под дождем, ударяя по ноге пакетом из «Пятерочки»; Арсений приносит ему на смену салат в вонючем пластиковом контейнере; Арсений ворчит, хмурится и шипит в экран, когда очередной заказчик пишет очередную чушь. В такие моменты они едва не ссорятся: нервы сдают, запуская цепную реакцию, и вот уже оба вздыбливают хвосты и рычат каждый из своего угла — и расходятся на время, чтобы не вгрызться в глотку. Но это — мелочи; это пережить можно. Антон думает, что никогда не променял бы такую жизнь ни на что другое.