Солнце, опора, пламя и тень.

Иногда мне кажется, что мы всё ещё были теми самыми — шумными, тесными, почти неразлучными. Но в то же время я отчётливо помню, как в наши встречи медленно, почти незаметно просачивалась тишина — тонкая, как трещина в стекле, которую сначала принимаешь за случайную царапину, а потом в какой-то момент понимаешь, что она идёт через всё окно, от края до края, и уже непонятно, как оно вообще ещё держится. Мы собирались вместе, как и прежде — в тех же кафе, за теми же столиками, заказывали привычные вещи, смеялись, перебивая друг друга, спорили о глупостях, которые в другое время казались нам совершенно неглупыми, — но что-то в этом смехе звучало иначе, чуть не так, как раньше, как будто кто-то убрал один инструмент из нашей общей мелодии и она продолжала играть, но уже с тем особым ощущением неполноты, которое замечаешь не сразу, а только когда начинаешь прислушиваться. Джисон всё чаще уходил первым — вставал, говорил что-то про дела, про усталость, иногда про Ренджуна, хотя это имя произносилось вскользь, как бы между делом, будто он и сам не очень хотел его произносить, — и мы смотрели ему вслед, а потом переглядывались и делали вид, что всё в порядке, что это просто такой период, что у всех бывает. Иногда он не приходил вообще. Тогда мы шутили про это — Чэнле особенно, у него всегда находилось что сказать, — но никто не спрашивал прямо, никто не писал: «Что происходит? Ты в порядке?» — и именно это молчание я теперь помню острее всего остального. Был один вечер — уже осенью, листья только начинали желтеть, и воздух на улице пах этой особой осенней прохладой, в которой смешиваются сырость и что-то едва уловимо сладкое, — когда мы сидели в нашем обычном месте, и Джисон всё-таки пришёл, сел напротив, взял меню, поставил его обратно, не прочитав. Чэнле что-то рассказывал — громко, с жестами, как он всегда рассказывал, когда история требовала пространства, — что-то про свою преподавательницу по статистике, которая, по его версии, была убеждена, что студенты приходят на её пары исключительно из любви к предмету. — Она смотрит на нас вот так, — Чэнле изобразил взгляд человека, глубоко разочарованного в человечестве, — и говорит: «Кто не сдал задание, поднимите руку». И половина группы поднимает. Половина! Она стоит и смотрит на эти руки, и по лицу видно, что она искренне не понимает, как такое возможно. Джено хмыкнул, не отрываясь от кофе. — А ты руку поднял? — Я, — сказал Чэнле с достоинством, — поднял обе. Я засмеялся, Джено засмеялся, и в этом смехе на секунду стало почти как раньше — тепло, легко, без напряжения, которое в последнее время поселилось между нами, как сквозняк, который не чувствуешь напрямую, но от которого всё равно зябко. Я посмотрел на Джисона, ожидая увидеть его улыбку — ту, которую я хорошо знал, чуть асимметричную, появлявшуюся в правом углу рта чуть раньше, чем в левом, — но он смотрел в телефон. Большой палец медленно скользил по экрану вниз, вниз, вниз, и на лице было выражение человека, который куда-то очень далеко отсюда. — Джисон, — сказал Чэнле. — Да, — ответил он, не поднимая взгляда. — Ты слышал? — Про статистику. Да, смешно. Пауза. Короткая, почти незаметная, но я её заметил — я всегда замечал такие паузы, в этом было что-то от профессиональной деформации, я коллекционировал их, не понимая зачем. — Ладно, — сказал Чэнле, и его голос был чуть ровнее, чем обычно, и он снова начал рассказывать, только уже с другой интонацией, чуть тише, и жестов стало меньше. Я смотрел на Джисона и думал, что именно так и выглядит, когда человек уходит — не физически, не сразу, а вот так, по сантиметру, оставаясь телом за столом, но всё больше существуя где-то в другом месте, где нас нет и куда нас не зовут. Была вечеринка — кто-то из общих знакомых праздновал что-то, день рождения или просто конец сессии, я уже не помню точно, — и мы все четверо туда пошли, потому что Чэнле сказал, что надо выбраться, что мы в последнее время слишком много сидим по домам и думаем о грустном. Квартира была небольшой, людей в ней было слишком много для такого пространства, и от этого воздух казался плотным и тёплым, пропитанным музыкой, которую кто-то поставил достаточно громко, чтобы перекрикивать её, но недостаточно громко, чтобы не слышать соседей. Гирлянды вдоль стен давали тот особый рассеянный свет, от которого все лица кажутся немного красивее и немного добрее, чем в обычной жизни. Мы нашли место в углу, расположились — Чэнле сразу же втянулся в разговор с кем-то из знакомых, Джено взял что-то из еды и устроился на подлокотнике кресла, я стоял рядом. И тогда я увидел, что Джисон — тот самый Джисон, который на любой вечеринке раньше оказывался в центре всего, который умел так войти в комнату, что люди начинали смеяться ещё до того, как он успевал что-то сказать, — Джисон сидел в дальнем углу дивана, один, отодвинувшись от общего движения, и смотрел куда-то мимо людей, мимо света, мимо всего этого шума, который ещё недавно был бы для него родным. Я подошёл и сел рядом. Он не обернулся сразу, только через секунду, будто возвращался откуда-то издалека. — Всё нормально? — спросил я. — Да, — сказал он. — Просто устал немного. — Ты каждый раз говоришь, что устал. Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было что-то странное, что-то, что я тогда не успел прочитать до конца, потому что он уже смотрел в другую сторону. — Потому что каждый раз устаю, — сказал он, и голос был ровный, почти безразличный, и именно это безразличие — не грусть, не раздражение, а вот эта тихая пустая ровность — заставило меня замолчать, потому что я не знал, что на это отвечают. Через какое-то время он встал, сказал, что ненадолго выйдет, и больше в тот вечер к нам не вернулся — я видел его краем глаза в коридоре, он разговаривал по телефону, и по тому, как он стоял — чуть ссутулившись, голова опущена — я понял, с кем. Чэнле тоже видел. Мы не говорили об этом. Был один день — я точно помню запах в том коридоре, старые учебники и что-то кисловатое, как будто кто-то разлил кофе и вытер не до конца, — когда я задержался после пары и листал фотографии в телефоне, просто так, без цели, из тех минут, когда надо чем-то занять руки. Дверь соседней аудитории приоткрылась, и я машинально поднял взгляд. Они вышли вдвоём — Джисон и Ренджун. Я видел их со спины сначала, потом Джисон обернулся за чем-то, и я увидел их руки — сцепленные, но как-то неправильно, слишком крепко или слишком жёстко, я не мог бы объяснить точнее, просто в этом жесте не было той лёгкости, которая бывает у людей, которым хорошо вместе. А потом — мгновение, которое я потом прокручивал много раз, пытаясь понять, было ли оно вообще, — Джисон чуть дёрнул запястье, быстро, почти незаметно, и убрал руку в карман. И в этом движении я увидел — или мне показалось, что увидел, — тёмный след на коже, продолговатый, такой, каким бывает след от удара или от сильных пальцев. Я стоял и смотрел. Они шли по коридору, Ренджун что-то говорил, Джисон шёл чуть позади и смотрел в пол. Потом они свернули за угол. Я долго стоял на том же месте, после того как они исчезли. В голове крутилось одно: надо было что-то сделать. Окликнуть. Спросить. Хотя бы остановить взглядом. Но я не сделал ничего, потому что убедил себя — быстро, почти мгновенно, как убеждают себя в том, во что хотят верить, — что это была просто тень, что свет в коридоре всегда падал под странным углом, что я стоял слишком далеко, чтобы быть уверенным. Что это не моё дело. Что я, наверное, просто устал и всё придумываю. Странно, как быстро находишь слова, которые позволяют не видеть того, что видишь. Через несколько дней мы сидели за столиком у окна в нашем кафе, и за стеклом шёл дождь — не сильный, тихий, такой, что капли на стекле стекали медленно и как-то задумчиво. Кофе в стаканах остывал быстрее, чем мы успевали пить, Чэнле рассказывал что-то про новый сериал, Джено вставлял короткие реплики, и всё это было очень похоже на то, как мы сидели раньше, — почти неотличимо, если не знать, на что смотреть. Но я знал. Джисон держал телефон под столом и думал, что этого не видно. Чэнле чуть быстрее, чем раньше, переходил от одной темы к другой, не давая разговору осесть на чём-то одном. Джено отвечал точно и коротко, но между его репликами и следующей фразой Чэнле появлялись паузы — небольшие, почти незаметные, но они были, и в каждой из них жило что-то, что никто из нас не называл вслух. — Кто смотрел этот сериал? — спросил Чэнле. — Про детективов, который все обсуждают. — Нет, — сказал Джено. — Я начал, — сказал я. — Первые две серии. — И? — Нормально. Медленно немного в начале. — Джисон? Пауза. Достаточно длинная, чтобы все её почувствовали. — Нет, не смотрел. — Он поднял взгляд от телефона, улыбнулся — быстро, технически, как улыбаются, когда понимают, что нужно улыбнуться. — Расскажи. И Чэнле рассказал. И мы все кивали, и иногда смеялись, и всё было очень похоже на то, как раньше. Только раньше, когда мы смеялись, это было одно общее движение, один момент на всех. А теперь каждый смеялся немного сам по себе, из своего угла, и смех не складывался во что-то общее, а просто звучал рядом — одновременно, но отдельно, как несколько радиостанций, пойманных на одной частоте, но играющих разное. Я смотрел на Джисона и думал, что хочу спросить. Просто спросить — не про Ренджуна, не про след на запястье, а просто: как ты? По-настоящему, не для ответа «нормально». Я несколько раз почти открывал рот и каждый раз не открывал, потому что момент был не тот, потому что Чэнле ещё говорил, потому что Джено смотрел в окно, потому что я не знал, что буду делать с ответом, если он окажется не тем, которого я хочу. Мы расстались у метро. Джисон ушёл первым — как всегда в последнее время. Чэнле проводил его взглядом, потом повернулся к нам и сказал что-то лёгкое, ни о чём, просто чтобы заполнить пространство. Я кивнул. Джено кивнул. Мы шли с Джено по пустой улице, и я наконец решился — тихо, почти себе под нос, глядя под ноги: — Ты замечаешь, что с ним что-то происходит? Джено не ответил сразу. Шёл рядом, и я слышал его шаги — ровные, медленные, — и ждал. — Замечаю, — сказал он наконец. — И? Он посмотрел на меня — коротко, почти устало, как смотрят, когда уже думали об этом много раз и не нашли ничего, что помогло бы. — Наверное, просто устал, — сказал он. — У всех бывает. — Джено. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Пауза. Длинная, настоящая. — Но что мы можем сделать? — спросил он, и в этом вопросе не было равнодушия — только та особая усталость, которая бывает у людей, которые уже пробовали найти ответ и не нашли. — Он не говорит. Мы не можем лезть, если он не говорит. — Можем спросить. — Можем, — согласился Джено. И помолчал. — Ты спросил сегодня? Я не ответил. Он тоже больше ничего не сказал, и мы шли дальше по пустой улице, и фонари отбрасывали наши тени на асфальт — длинные, немного размытые, — и я думал о том, что мы оба уже знали ответ на вопрос, который не задали, и именно поэтому не задавали. Потому что иногда проще не знать. Потому что знание требует действия, а действовать страшно, когда не знаешь, что будет потом. Мы расстались на перекрёстке. Я шёл домой и думал о следе на запястье, который, возможно, был просто тенью. И о том, что если бы я остановился тогда в коридоре — просто остановился и окликнул его, — возможно, всё было бы иначе. Или нет. Я не знаю. Я до сих пор не знаю, и, наверное, именно это — не знать и никогда уже не узнать — и есть самое тяжёлое из всего.