Солнце, опора, пламя и тень.

Одиннадцатое июня началось так, как начинались сотни других вечеров за последние четыре года. С сообщения в общем чате, короткого, почти случайного, из тех, что пишут не потому что очень хочется встретиться, а просто потому что вечер свободный и кто-то первым решился это сказать вслух. Джисон написал около восьми — «я свободен, может, выйдем куда-нибудь?» — и я помню, как смотрел на экран и думал, что, наверное, устал и лучше бы остался дома, и что завтра рано вставать, и что вообще в последнее время наши встречи давались мне с какой-то странной усилием, которого раньше не было. Но потом Чэнле ответил «я тоже», потом Джено написал одно слово «иду», и что-то внутри меня почувствовало облегчение, которое я не сразу понял, — облегчение от того, что идти всё-таки придётся, что выбора нет, и значит, не нужно решать. Мы встретились у нашего кафе на углу — того самого, с низким потолком и запахом корицы, который въелся в стены так давно и так прочно, что казался частью самого здания, а не просто запахом. Джисон пришёл последним, на несколько минут позже нас, и когда он толкнул дверь и вошёл, отряхивая с плеч влажность вечернего воздуха, я почувствовал что-то, чего давно не чувствовал в его присутствии — что-то лёгкое и почти забытое, вроде того, как находишь в кармане старой куртки что-то, о чём совсем забыл. Он был другим в тот вечер. Или, точнее — он был собой, тем собой, которого я знал раньше, до всего этого. — Вы уже заказали? — спросил он, садясь и оглядывая стол. — Чэнле, что это? — Латте с лавандой, — сказал Чэнле с достоинством. — Зачем? — Потому что я утончённый человек. — Ты утончённый человек, который пьёт фиолетовое молоко, — сказал Джисон, и в его голосе было то самое, знакомое — лёгкая насмешка без злости, та интонация, которую я не слышал уже несколько месяцев и которая сейчас вернулась так просто, будто никуда и не уходила. Чэнле фыркнул. — Между прочим, лаванда успокаивает нервную систему. — Твоей нервной системе поможет только отпуск, — сказал Джисон. — Или усыпление, — вставил Джено, не поднимая взгляда от меню. Мы засмеялись — все четверо, одновременно, так, как смеялись раньше, когда смех был общим движением, а не просто совпадением звуков в одном месте. И я почувствовал, как что-то в груди чуть отпускает — не исчезает совсем, но становится менее тугим, как узел, который не развязали, но дали немного слабину. Я смотрел на Джисона и думал, что, может быть, я преувеличивал. Что, может быть, всё не так плохо, как мне казалось последние месяцы, что люди устают и замыкаются, а потом возвращаются, и вот он вернулся, и всё снова на своём месте. Официантка принесла нам меню, хотя мы все знали его наизусть — мы ходили сюда так часто, что однажды Чэнле поспорил с Джисоном, что назовёт все позиции по памяти, и почти выиграл, споткнувшись только на десертах. Джисон тогда сказал, что это не считается, потому что десерты — самое важное, и спор в итоге зашёл в тупик, из которого оба вышли, объявив ничью и заказав по два пирожных в качестве компромисса. — Ты завтра во сколько уезжаешь? — спросил Чэнле у Джисона, и голос его был лёгким, почти безразличным, из тех вопросов, которые задают просто чтобы что-то сказать. — Поезд в семь утра, — сказал Джисон. — Значит, в пять уже надо быть на ногах. — В пять, — повторил Чэнле. — Это варварство. — Это Ренджун выбрал билеты. Короткая пауза — почти незаметная, но я её почувствовал, потому что всегда чувствовал такие паузы, это стало уже рефлексом. Имя Ренджуна садилось в наши разговоры как камень в воду — не с шумом, а тихо, но круги расходились. — Далеко едете? — спросил Джено. — В Пусан. На несколько дней. — Хороший город, — сказал Джено нейтрально. — Не был, — сказал Джисон. — Он говорит, что там хорошо летом. Он сказал это просто, без особой интонации, но я заметил — или мне показалось, что заметил, — как что-то в его лице чуть изменилось, когда он произносил это «он говорит». Не грусть, не раздражение, а что-то тоньше, что-то, для чего у меня не было слова. — Ну, — сказал Чэнле, — тогда пришлёшь фотографии. — Пришлю, — сказал Джисон, и улыбнулся, и улыбка была настоящей, и я снова подумал, что преувеличивал. Потом Чэнле заказал что-то ещё, потому что «лаванды мало», и Джисон начал рассказывать про экзамен, который сдал на прошлой неделе, и про преподавателя, который задал ему вопрос, выходящий далеко за пределы курса, просто из любопытства, и они проговорили сорок минут, пока не пришли следующие студенты. Джено слушал, иногда уточнял, и в его вопросах было то внимание, которое я всегда в нём ценил — не вежливое, а настоящее, из тех, что заставляют человека рассказывать дальше. Я сидел и слушал, и думал, что вот так — именно вот так — должны были выглядеть все наши вечера, и что я, наверное, слишком долго не замечал, как они изменились, и теперь замечаю только потому, что сегодня они снова стали прежними. Ладонь Джисона лежала на столе, и он иногда барабанил пальцами в такт тихой музыке, которая шла где-то из динамиков над стойкой, — не громко, не специально, просто рука жила отдельно от разговора. Я смотрел на это движение и думал, что хочу его запомнить. Просто запомнить — не потому что чувствовал что-то плохое, а потому что иногда что-то внутри говорит тебе: смотри внимательнее, это важно. Я не умел тогда слушать это «что-то», но запомнить — запомнил. В какой-то момент — кофе уже давно закончился, и мы сидели просто так, из нежелания вставать, — Джисон вдруг сказал, без особого повода, между двумя другими фразами: — Завтра будет длинный день. — Семь часов в поезде, — согласился Чэнле. — Это да. — Да, — сказал Джисон. — Что-то вроде того. Он смотрел на стол, когда говорил это. Потом поднял взгляд и улыбнулся — быстро, как будто возвращаясь из какой-то мысли, которую не собирался заканчивать вслух. Разговор сразу же потёк дальше, кто-то сказал что-то смешное, кто-то ответил, и фраза про длинный день осталась позади, непроверенная и незамеченная. Я тогда не придал ей значения. Теперь я думаю о ней почти каждый раз, когда вспоминаю тот вечер. Мы вышли из кафе около полуночи — не потому что нас торопили, а просто потому что вечер сам по себе дошёл до той точки, где всем одновременно стало понятно, что пора. На улице было тепло, ночной воздух пах чем-то цветочным и немного пыльным, и город вокруг был тихим, почти домашним в этот час — редкие прохожие, редкие машины, свет в окнах верхних этажей. Мы шли без особого маршрута, просто шли, потому что никто не хотел первым сказать «ну, мне сюда», — и я понимал, что дело не в том, что некуда спешить, а в том, что никому не хочется заканчивать. — Ты точно ничего не забыл? — спросил Чэнле у Джисона. — Документы, зарядка, всё такое? — Мама уже спрашивала, — сказал Джисон. — Я не твоя мама, я уточняю из дружеского беспокойства. — Документы есть. Зарядка есть. Всё есть. — А голова? — Что — голова? — Тоже берёшь? Джисон посмотрел на него с той особой выдержкой, которая означала, что шутка была услышана и оценена примерно в ноль баллов, но не обидела. Чэнле был доволен собой. Мы шли мимо закрытых витрин, мимо фонарей, которые отбрасывали наши тени на асфальт длинными, немного размытыми полосами — они то сходились, то расходились, в зависимости от того, кто как шёл, и я смотрел на эти тени иногда, когда не хотел смотреть на лица. Джено шёл рядом со мной, чуть позади Джисона и Чэнле, и молчал, но это было его обычное молчание — плотное, комфортное, из тех, в которых не нужно ничего говорить, потому что просто идти рядом уже достаточно. Я чувствовал тепло от его плеча, когда мы проходили узкие места и невольно прижимались ближе, и думал о чём-то и ни о чём одновременно, как думают, когда не хочется думать конкретно. — Знаете, что я понял? — сказал Чэнле в какой-то момент, ни к кому особо не обращаясь. — Что? — спросил Джисон. — Что мы никогда не фотографируемся все четверо. Вот так, нормально, не на телефон кое-как. — Мы много фотографируемся, — сказал Джено. — Нет, я имею в виду — по-настоящему. Чтобы хорошее фото было. Чтобы потом смотреть и видеть нас всех. Небольшое молчание. Потом Джисон сказал: — Ну так давай сейчас. — Здесь? — А что не так с здесь? Мы остановились под фонарём — Чэнле долго выбирал угол, двигал нас то так, то эдак, Джено стоял с терпением человека, который понимает, что это ненадолго, Джисон закатывал глаза, но улыбался. Чэнле попросил прохожего мужчину, который шёл мимо и выглядел достаточно благожелательно, сделать снимок, объяснил ему, какую кнопку нажимать, на что тот сказал, что знает, как работает телефон. Мы встали рядом — четверо под фонарём, в тёплом ночном воздухе, с тенями позади — и прохожий сделал три кадра и вернул телефон. Чэнле посмотрел и сказал: — Хорошо. Вот теперь хорошо. Я тоже посмотрел — мельком, через его плечо. Мы все вышли немного смазанными, потому что кто-то чуть двинулся в последний момент, но лица были видны, и улыбки были настоящими, и свет фонаря падал так, что казалось, будто мы стоим внутри чего-то тёплого. Потом мы расходились — сначала Чэнле свернул к своей остановке, помахал рукой не оборачиваясь, что-то крикнул через плечо, что-то весёлое и уже наполовину унесённое ветром. Потом мы с Джено проводили Джисона до перекрёстка, откуда ему было прямо, а нам — в разные стороны. Он посмотрел на меня — быстро, но как-то по-особенному, как будто хотел что-то сказать и передумал, или как будто уже сказал, только я не расслышал. — Пока, — сказал он. — Пока, — сказал я. Он пошёл. Я смотрел ему вслед — белые волосы, знакомая походка, руки в карманах — и думал, что не хочу, чтобы он уходил за угол, что хочу ещё немного, ещё один квартал, ещё несколько слов. Потом он завернул за угол и исчез, и улица стала немного темнее, хотя фонари никуда не делись. Я стоял рядом с Джено, и мы оба смотрели на пустой угол, где только что был Джисон. — Пойдём? — сказал Джено наконец. — Пойдём, — сказал я. Мы шли в тишине, и я думал, что просто хочу продлить этот вечер, эту ночь, этот воздух с запахом цветов и пыли. Я думал, что просто не хочу, чтобы заканчивалось хорошее. Я не думал, что на самом деле не хочу, чтобы заканчивалось всё остальное — то, что я ещё не умел назвать, но что уже понимал где-то глубже, чем слова. Завтра Джисон сел бы в поезд в семь утра. А мы ещё не знали, что это «завтра» уже началось.