Гремит недальний бой

      Они встретились на выходе из школы. Обниматься на виду у всех не стали, потому что кто знает, насколько это опасно. Но вот на выходе Аленка ждала и рыженькую, и внезапно обнаруженную беленькую, поэтому в карету залезли все втроем. У них было полчаса, пока карета двигалась к станции. Поэтому девочки только молча обнялись, застыв в таком положении.       — Аленушка… — прошептала Машка, обнимая ставших совсем другими девчонок. — Как ты, сестренка?       — Сложно сказать, — ответила кудрявая девочка. — Как в тылу врага. А вы как?       — Я в поезде расскажу, — тихо проговорила Лера, пытавшаяся уложить информацию в голове. — Тут все непросто, и Аленка права.       — Вот как… — Машка опыта подпольной работы не имела, но вот с особистами в свое время наобщалась, поэтому сейчас напряженно думала. — Тогда идем в одно купе, разговариваем, а там…       — Мне пацана допросить нужно, — задумчиво проговорила Аленка. — Какой-то он заморенный, как… Помнишь, я рассказывала?       — Помню, — кивнула рыжая девочка, выглядевшая совсем потерянной. — Девочки, держитесь, нельзя расслабляться!       — Опять война… — кудрявая девочка чувствовала, что с трудом справляется со всем произошедшим, но расслабляться было нельзя. Ошибка в тылу врага — это мучительная смерть.       Карета остановилась, переглянувшиеся девочки вышли из средства передвижения. Коней они, разумеется, видели, но лошадки не впечатлили тех, кто много чего насмотрелся за годы войны. Вот, наконец, и купе. Мальчик отчего-то задерживался, и это вызывало какое-то внутреннее беспокойство и у Аленки, и у Лерки, решившей подумать о мальчиках когда-нибудь потом. Подумав некоторое время над тем, как заблокировать вход, Маша создала лом, затворив дверь. Здесь это называлось «трансфигурация», через некоторое время лом обещал превратиться обратно в носовой платок. Почему-то девочек такие вот превращения совсем не удивляли, что совсем уж нормальным, по мнению Аленки, не было.       — Начнем с младшей, — по привычке предложила Машка. — Аленка, рассказывай.       — Здесь я старшая, — притворно надула губы кудрявая девочка, но затем сделалась серьезной. — Все странно, сестренки. Во-первых, такое ощущение, что думаю через силу, так бывает от некоторых медикаментов. Во-вторых, «школьная медсестра» говорила со мной, как эсэсовка, с такой… брезгливостью характерной, что ли… В-третьих, память у… меня… хм… Да, вот память какая-то дырявая, как при избирательной амнезии. Ну и профессора, да и директор смотрят очень странно. И на меня, и на мальчишку этого, Гарри, как… Помните, я рассказывала… — девочки помнили рассказ о забавах фрицев, о которых поведали дети из ТОГО лагеря, потому просто кивнули. — Ну и о василиске абсолютно точно было известно, поэтому возникает вопрос — а был ли василиск?       — У меня все сложно, — в некоторой задумчивости проговорила беловолосая. — Во-первых, у девочки на ее глазах погибла мать, а отец замкнулся, и на это наплевать всем, представляете? — рыжая выглядела удивленной. — Меня травили на факультете, но с этим я уже разобралась… Только вот декан, я уверена, знал, да и реакция тех, кто травил… какая-то слишком утрированная. Либо их пытают, либо… Я не знаю. Взгляды профессоров я видела, они детей не любят, такое ощущение, что выбирают, кого расстрелять.       — Держитесь за кресла, девочки, — вздохнула Валерия. — Я очнулась, когда двое взрослых общались между собой, не подозревая об этом. Это какая-то игра, поэтому Аленка права, ощущение именно такое… Василиск был иллюзией, при этом некто Снейп, как я его смогла идентифицировать, в деле, а вот второй, судя по голосу — это наш «директор», и зачем это ему, я не понимаю. Память еще полностью не уложилась, а это значит, что мы можем сорваться… Да… Игра направлена, видимо, на этого мальчика — Гарри, а мы… А вот думается действительно с трудом.       — Так, — Машка постучала пальцами по вагонному столику, укладывая в голове все, что она смогла узнать за это время. — Лерка, расскажи, как можно дословно, все, что услышала.       Рыжая девочка кивнула, принявшись рассказывать, припоминая. В голове стоял какой-то туман, как после наркоза, поэтому вспоминалось не очень просто, но, в принципе, вспоминалось. Сестренки внимательно слушали, а Машка что-то помечала на куске пергамента, заменявшем здесь бумагу. Валерия рассказывала, как могла подробно, сама оценивая услышанное еще раз. Нравиться такое не могло, поэтому она старалась вспомнить даже интонации.       — Значит… — Машка заглянула в пергамент. — Имеет место игра, ставящая задачей что-то сделать с ребенком, чтобы убить его в конце, при этом мы все — пешки, и наша жизнь никого не волнует. То есть, это фрицы… Или…       — Это фрицы, — кивнула согласная с таким выводом Аленка. — Люди так не поступают!       — Ежова вспомни, — грустно напомнила Валерия. — Скольких он обманул…       — Сути это не меняет, — хмыкнула беловолосая девочка, что-то вписывая на пергамент. — Все равно нужно быть крайне осторожными и убить их так, чтобы на нас не подумали. Пусть умирают за свой Рейх! Теперь надо заняться мальчишкой… Аленка, позовешь?

***

      Желанию поговорить с собой Гарри был, безусловно, удивлен. Он не ожидал такого внимания, а вот почему — это Аленке следовало выяснить. Валерии было очень интересно, как кудрявая девочка могла отсечь ее «брата». Относилась Лерка к Рону сложно, и в этом еще стоило разобраться, но ведомый Аленкой мальчишка, по сравнению с сытыми детьми этого века выглядевший, конечно… Гарри Поттер вошел в купе и был усажен в кресло. Мальчику было явно не по себе, кроме того, какие-то не самые веселые мысли омрачали его радость, так, как будто Гарри некуда было возвращаться.       Машка начала расспрашивать подростка, стараясь вести разговор мягко, не торопясь, аккуратно, но зеленый мальчуган почти ничего и не думал скрывать. Он был каким-то слишком открытым, искренним, что было совершенно невозможно, по мнению девочек, учитывая конституцию пацана.       — Ну… не очень хорошо, — уклончиво ответил Гарри на вопрос об отношении опекунов.       — А у тебя не бывает такого ощущения… Как будто что-то мешает думать? — вдруг спросила его рыженькая, которая мальчику явно не сильно нравилась.       — Постоянно, — признался мальчик. — Только дома иногда пропадает, когда дядя… — он замялся, но тут до Аленки, вспомнившей далекое мирное время и бабушкину хворостину, дошло. Как же давно это было…       — А кушаешь ты как? — попыталась перевести тему девочка, отчего ее сестры переглянулись.       — Ну… — на этот вопрос Гарри явно не хотел отвечать, поэтому еще раз переглянувшиеся девочки заговорили о другом.       Итоги разговора с мальчиком были странными. Маша поняла, что пацана держат на голодном пайке и, видимо, бьют, но так просто не бывает, если только он не… Девочка вспомнила рассказы комиссара эскадрильи об угоняемых в рабство, и тут все встало на свои места. Отданный «родственникам», которые вряд ли были таковыми, Гарри был просто батраком у них. А это значило часть какой-то игры, потому что в Британии такое, насколько девочка помнила, было не принято. Попытавшись представить себя на месте Гарри, Маша поняла: школа должна была показаться такому мальчику чудесным местом. От чудовищности замысла заледенело сердце, девочка в этот момент согласилась с Аленкой — это гитлеровцы, как бы они не назывались, потому что только фашисты могут так издеваться над детьми.       За разговорами прошло время, поезд прибыл на конечную станцию. Сейчас начиналось самое сложное для троих девчонок — встреча с местными «родными». Труднее всего было, по мнению Маши, Валерии — у той обнаружилась большая семья, сможет ли она? Беловолосая девочка тяжело вздохнула, проводив взглядом попрощавшегося Гарри.       — Так, слушаем меня, — произнесла товарищ лейтенант, завладев вниманием сестер. Несмотря ни на что, она по-прежнему считала девочек сестрами. — Есть такой волшебный автобус. Выходите на обочину и роняете палочку, а потом говорите, что вам надо к «Ладье». Ехать в нем, конечно, как в полуторке во время бомбежки, но зато быстро. Особенно Аленушку касается.       — А почему меня? — удивилась кудрявая девочка, готовившаяся к встрече с людьми, воспоминания о которых отзывались теплом где-то внутри.       — Раз бьют Гарри, то могут и других, — объяснила Машка. — А ты…       — А я сорвусь… — вздохнула Аленушка, себя как Гермиону еще не принявшая. На проработку «легенды» и вживание в нее требовалось время, которого у них пока еще не было. — Постараюсь вытерпеть, — заключила она.       — Ох, малышка, — вздохнула рыжая, обняв кудрявую сестренку. — Когда уж война закончится…       Они вышли на перрон, Машка поискала глазами «отца», убедившись в том, что ее никто не встречает. Беловолосая поняла, что прежнюю девочку этот факт разрушил бы, но она штурман, офицер, поэтому просто учла. Обнявшись с девчонками в последний раз, Машка проводила глазами Аленку и шагнула к местному аналогу метрополитена. С «папой» следовало разобраться. Или он друг, или враг, подобной неопределенности девочка терпеть не собиралась.       Рыжая двинулась к женщине, с тревогой смотревшей на девочку. Лерка в этот момент очень жалела о трофейном «вальтере», подаренном ей одним моряком в сорок третьем. Страшно было, конечно. Принимать женщину близкой девочка не торопилась. Четыре года, все-таки… да и неизвестно, какую роль во всем театре играла ее «семья». С трудом справившись с собой, Лера подошла к рыжей женщине, поздоровавшись. Чему-то «мама» удивилась, заставив рыжую дочь напрячься в готовности… Напасть или бежать?

***

      Пройдя сквозь стену, Аленка остановилась, проследив за Гарри. Увидев, как его принял лоснящийся от жира бюргер, девочка кивнула самой себе — все они поняли с сестричками правильно, фашисты — везде фашисты, как бы ни маскировались. Теперь ей предстояло испытание. Воспользовавшись воспоминаниями Гермионы, девочка внутренне перевоплотилась, как тогда, в партизанском отряде. Она снова была в тылу врага, своих вокруг не было… «Обрадовавшись», тщательно контролируя все свои эмоции, Аленка обняла «маму» и «папу». Вспомнив, как девочка обычно вела себя в папиной машине, Аленка старалась полностью соответствовать. Страшно, конечно, было, ведь она оказалась в полной власти этих людей, и даже прикрытия нет. Нет дяди Сережи и Марка Арсеньевича, готовых накрошить кого угодно… Она была совсем одна среди… Какая-то надежда теплилась внутри, надежда на тепло и семью…       За обедом девочка кушала быстро, но аккуратно, как привыкла в госпитале, стараясь вести себя «как всегда». Тем не менее, Аленка была готова к тому, что все может пойти плохо, стараясь держать себя в руках. Почему-то воспоминания о родителях у Гермионы были странными — создавалось ощущение, что девочка не уверена в том, что ее любят, а вот это было совсем непонятным. Тем не менее, доев, Аленка принялась собирать тарелки, проигнорировав десерт в виде пудинга. А настоящего десерта на столе не было. Это родителей, посчитавших, что дочка считает себя в чем-то виноватой, удивило.       — Ну, показывай табель, — мистер Грейнджер привычно уже снял с пояса мешающий ему в сидячем положении ремень, положив тот на журнальный столик, даже не подумав, как это может быть воспринято. Аленка, проводив глазами тяжелый даже на вид ремень, напряглась. «Вот оно», — подумала девочка, стараясь удержать себя в руках, но перед глазами вставали хари пьяных полицаев, на теле почти ощущались их потные руки, и кололо воспоминанием о пережитой боли. Аленка, стараясь держаться поближе к выходу, слегка подрагивавшими от адреналина руками положила перед родителями выданные в школе документы.       — А где отметки за экзамены? — удивился просматривавший документ, пока миссис Грейнджер отлучилась, отец девочки. Проводив взглядом покинувшую гостиную «маму», Аленка поняла, что теперь мужчина будет искать повод, чтобы потом… Старые кошмары как живые встали перед ней, но девочка действовала в рамках легенды.       — В этом году не было экзаменов, — как могла спокойно ответила Аленка, чувствуя, как заколотилось сердце, как тогда, во дворе госпиталя, где ее убили.       — А ты меня не обманываешь? — взгляд мужчины чем-то напомнил… Казалось, что «папа» раздумывает над тем — расстрелять или повесить. Для истерзанной психики Аленки все происходящее оказалось решающим. Уже представляя, как ее будут пытать, а потом убьют (таких случаев девочка за годы войны видела достаточно) Аленка вскочила.       — Врешь, не возьмешь, фашист проклятый! — почти прошипела девочка, захлестнутая яростью. — Повод ищешь? Зачем тебе повод, мразь?! Палач! — выплюнула она и рванулась из дома. По какой-то причине ее никто не задержал, никто не стрелял вслед. Действуя по Машкиной инструкции, девочка уронила палочку…