Гремит недальний бой

      Узнав о подобном непотребстве, Ровена несколько озверела. Сначала она, конечно, выяснила, что «профессор Флитвик», особенно по сравнению с остальными, неплохой… преподаватель, но пересилить себя не могла и не хотела. В далеком десятом веке маги и гоблины задорно ели друг друга, поэтому полугоблин был отпущен на все четыре стороны. В частности, женщина понимала, что случись побоище и результат будет неизвестен. А неизвестные результаты в таких делах леди Рейвенкло не любила. Но прежде чем заняться школой, Ровена принялась решать две основные проблемы — дочка и это непотребство — закрепленные магией ученические контракты.       — Подумать только! Рабские контракты в Убежище! — ознакомлявшая куски пергамента с Адским Огнем леди возмущалась. Это действительно было непостижимо… — Салли бы Хогвартс развалил, а Годрик… — она задумалась о том, что сделал бы отчаянный рыцарь, понимая, что Магический Мир пришлось бы полностью переделывать. Ну, или закрасить и посадить травку. — Так, с этим разобрались… Где Елена? Эльф!       — Что прикажет Основательница? — домовики в замке начали выглядеть приличнее. Не так прилично, как скелеты, но уже и не как дрожащее желе.       — Дочь мою приведи, — почти спокойно произнесла Ровена. — И от магглов тушку какую-нибудь принеси, только не слишком старую.       — Как прикажет Основательница! — существо исчезло без хлопка, так как женщина резких звуков не любила, один рефлекторно развеянный домовик это уже продемонстрировал.       Через некоторое время призрак Елены оказался в ритуальном зале замка. Призрачная девушка пыталась объяснить маме, почему не смогла вовремя ее вернуть, с некоторым страхом поглядывая на бегающего в большом барабане нюхлера, которым стал Кровавый Барон. Идею барабана женщина подсмотрела в голове меченного раба, служившего здесь зельеваром и пытавшегося чему-то научить детей. Учил он так себе, а его зельеварческие способности леди Рейвенкло намеревалась проверить чуть позже. В этот момент исполнительный эльф принес тело недавно умершей маггловской… девочки.       — Я не совсем это имела в виду… — задумчиво проговорила леди, диагностируя умершего от остановки сердца ребенка. — Впрочем, учитывая, что ты дала себя убить, то нуждаешься в воспитании, — сообщила она искренне желавшей теперь уйти на перерождение призрачной девушке. Ибо мамино воспитание было, конечно, прогрессивным, по меркам десятого века…       — А может, кого другого поищешь, а? — жалобно спросила Елена Рейвенкло.       — Нет уж! — ответила Ровена, думая о ритуале, который она, не сходя с места и провела. В отличие от неуча, жертвы женщине нужны не были, правда количество призраков в замке при этом несколько уменьшилось, но леди это не заботило. Не прошло и двух часов, как перед мамой предстала обновленная дочь в теле десятилетней девочки.       Дочка смотрела на Ровену обреченно, но, получив платье, просто умчалась в мамины покои. Сначала леди, конечно, обняла ребенка, радуясь тому, что она снова среди живых, но помня о том, что в этом веке давать плетей в таком возрасте уже не принято, решила «разбор полетов» отложить на потом.       Перед сиятельной леди стояло множество задач: обновить профессоров, разобраться с тем, почему предметов осталось всего двенадцать, хотя было втрое больше, и отселить боевых магов. Убежище да и школа очень сильно изменились за тысячу лет. Например, на факультете Хельги обнаружились мальчики, а в казармах Годрика — девочки. При этом и те, и другие на этих факультетах учились, а не скрашивали трудную жизнь противоположного пола.       — Школу мы закроем, пожалуй, — задумчиво проговорила леди Рейвенкло. — Оставим только отделение для магглокровок и сирот. Чистокровных отлично научат и в манорах, не маленькие… Впрочем… нужно поговорить с боевыми магами, может, у них какое-то решение есть?       Леди не хватало информации. Она видела, что некоторых магглокровок запирают в школе, как в тюрьме, что для чистокровных, которым тут делать было совершенно нечего, кроме сирот, конечно, это, скорее, статусная вещь — учеба в Хогвартсе. Леди шла по коридорам и видела, что и Убежище потеряло свой статус, и школа не работает так, как была задумана. Почему-то сделалось очень грустно, вспомнился погибший муж… Отчаянно захотелось тепла. Хотя бы дружеского, но здесь Ровена была совсем одна.

***

      Перевод Машки на факультет Гриффиндор произошел как-то совершенно неожиданно. Сидя за столом и общаясь, три девочки себя не разглядывали, поэтому первым изменения заметил Витя, чуть не подавившись. Аленка сразу же обратила свое внимание на него, потому что до этого мгновения мальчик смаковал кашу, как пирожное. Обычную овсяную кашу… Впрочем, уже привыкшие к изобилию девочки это хорошо понимали — он еще был на войне, там, где защищал своих малышек, где уводил за собой напавших бандитов…       — Товарищ лейтенант… — просипел Витя, заставив Машку и Лерку обратить на себя внимание, так как лейтенантами были они обе. Проследив за его взглядом, Аленка улыбнулась.       — Не нужно думать, как переводить Машку к нам, — сообщила кудрявая девочка рыженькой.       — Почему? — удивилась беловолосая, не заметив перемены эмблем на костюме.       — Потому что ты уже, — заулыбалась внимательно осмотревшая ее рыжая. — Ма-ашка-а-а! Мы опять вместе!       — Ура! — обрадовалась девочка, которой не понравилось спать под щитом, фильтровавшем даже воздух, отчего тот проходил, конечно, но в ослабленном варианте.       Уроков сегодня не планировалось, поэтому хорошо покушавшие дети решили выйти на улицу. Погода была хорошей, то есть дождь отсутствовал, во дворе школы наличествовали удобные скамейки, на которых можно было просто посидеть и помолчать. А помолчать надо было всем четверым… Машка переживала произошедшее в гостиной воронов вечером, Лерка обнимала ее, разделяя заботы пополам. Витя осознавал себя, пытаясь приучить к мысли, что война закончилась, а глаза искали черную форму в готовности защитить девочек. Аленушка думала о чем-то своем, обнимая своего мальчика. Теперь уже точно своего, потому что это был Витя, с которым она подружилась в госпитале, обещав обязательно писать.       Перед глазами всех четверых вставали картины… Картины, которых не может и не должно быть в памяти детей. Все четверо погрузились в себя, будто заново видя все то, что осталось в далеком прошлом этого мира, но не для них.       — Маш, у тебя хлеб еще остался? — тихо спросила Аленушка, которой хотелось просто пожевать кусочек хлеба.       — Эх, сестреночка… — так знакомо протянула беловолосая девочка, что кудрявая всхлипнула. Достав из сумки разрезанный на порции хлеб и маленькие стаканчики, она плеснула на самое донышко каждого отнюдь не вино.       — Хм… А мы так не сопьемся? — поинтересовался Витька, не знавший нормы своего тела, но также, как Машка, понимавший, что холод, заползший в душу, надо прогнать любой ценой. Потому что они устали от войны, постоянной готовности, ночных вылетов, криков раненных и просто детских криков. Устали бояться и бросаться в огонь… Просто устали… Четыре долгих года оставили страшный след в детских душах, кровавый след, ноющий ранами той войны.       — Не должны, — хмыкнула Лерка. — Ну что, за Победу?       — За Победу, — улыбнулась Машка, вливая в себя разведенный спирт, которого было всего ничего. А потом беловолосая девочка сунула в рот корочку хлеба и тихо-тихо расплакалась.       — Ничего, подруга моя золотая, скоро война закончится… — Лерке тоже хотелось поплакать. А еще — покоя и мира…       — Маленькая еще совсем… — прошептал будто вмиг постаревший мальчик, прижимая к себе Аленку, которой вспоминались не улыбающиеся родители и приключения этого лета. Перед глазами девочки стоял медленно разрушавшийся амбар. Казалось, что она видит все, как при замедленной съемке. — Скоро война закончится…       — Закончится… — эхом откликнулась кудрявая девочка, жуя кусочек хлеба.       Еще не отпустившие прошлое девочки и мальчик молча смотрели вдаль, переживая заново самые страшные моменты своей памяти. Казалось, вот сейчас взлетит ракета и маленький «По-2» улетит на очередное задание. Казалось, секунды до обстрела. Казалось, полсекунды до злобного окрика… Переживать было трудно, но спирт оказал свое влияние на детские тела: понемногу возвращалось тепло, отступала память, пряталась куда-то жестокая война. Через некоторое время все четверо пошевелились.       — Ну что, в гостиную? — поинтересовалась снова заулыбавшаяся Аленушка.       — Ты красивая, — невпопад ответил ей залюбовавшийся Витя. — И там была очень красивая, и здесь глаз не оторвать… — кудрявая девочка зарделась, смутившись, а Лерка с Машкой просто переглянулись.       — Пошли в гостиную, — хмыкнула рыженькая, думая о том, чем бы заняться, потому что было просто скучно.       — В шахматы поиграешь, — поняла суть раздумий сестры беловолосая. — И вообще отдохнем, а то завтра в бой, а мы устали, — под веселый смех закончила она.       Странно, но в спальни их не пустили. Появившиеся кланявшиеся домовики проводили девочек и мальчика в открывшийся сбоку проход. Небольшая комната, выглядевшая гостиной, и четыре примыкавшие к ней двери сильно удивили собравшихся. Переглянувшись, расселись в этой самой небольшой комнате.       — Так, я не поняла, это что было? — поинтересовалась Аленка.       — Это был домовик, — задумчиво ответила ей Машка. — Слуга магический… Судя по тому, что он сказал, мы теперь живем здесь.       — Интересно, — согласилась Лерка. — Две спальни, две ванны с туалетом — царские условия. Как делиться будем?       — А можно… — кудрявая девочка очень сильно покраснела. — Можно я с Витей в комнате? — робко спросила она.       — А чего бы и нет? — удивилась рыженькая. — Он же не против?       — Не против, — как-то очень добро улыбнулся потянувшийся к Аленке Витя. — А вы экипажем?       — А как же! — заявила Машка. Ничего добавлять на тему преждевременного размножения девочка не стала — Аленка была медсестрой, все знала и так, да и не было у них еще этого влечения, а вот желание дарить тепло друг другу…       Желавшие осмотреть свои комнаты девчонки расползлись по спальням, только Витька остался сидеть. Перед глазами мальчика сейчас не было ни лагеря, ни бешенных овчарок, ни страшной газовой камеры. Перед его глазами стояла улыбавшаяся Аленка или, как она здесь звалась — Гермиона.       Аленка неслышно вышла из спальни, чтобы взглянуть на Витю, который был сейчас таким… необыкновенным. Глядя куда-то в стену, мальчик как будто был не здесь, немного мечтательно улыбаясь, а кудрявой девочке вспомнилось… Как их привозили в госпиталь — радостных и потерянных, мучающихся от болей и кричавших от кошмаров, как падали с ног медсестры, как во время наступлений — от усталости и от невозможности помочь всем сразу. И этот, будто высушенный мальчишка, едва передвигавшийся, но заботившийся о малышках. Размягчавший им хлеб, кормивший их… Аленка помнила, как плакала пожилая баба Дуся, когда совсем кроха попросила, чтобы ее покормил «папа».       Пока малышки спали, утомленные после еды, Витя старался помочь хоть еще кому-нибудь и этим сразил молоденькую, совсем еще девочку, Аленку. Он рассказывал о том, как было… так. И она ему говорила о своей жизни. Тогда, в сорок пятом, они будто слились на мгновение, став одним целым, и вот он нашел ее здесь, в совсем другой жизни. Аленушка верила в то, что Витя ее именно нашел, и от этой веры становилось очень тепло на душе.       — Пойдем, мой хороший? — спросила она немедленно кивнувшего мальчика.       — Пойдем, — улыбнулся он ей такой же улыбкой, какая была… там.       Лишь войдя в их новую спальню, кудрявая девочка немедленно обняла зеленоглазого мальчика, прижимаясь к его груди. А он просто улыбался и гладил ее по волосам, тем же жестом, будто успокаивая. Уставшая от войны и потерь Аленушка разрыдалась в тепле такого родного, по ее ощущениям, человека, а он… Легко подняв девочку на свои окрепшие за лето руки, понес Аленку к кровати, чтобы уложить и дать проплакаться, потому что ей это сейчас было очень надо.