закончилась битва

на трёхсотое «как ты?» — притворное «ничего», ты руки не коснёшься, боясь об неё обжечься, я достигнуть хотела пусть самых высоких нот, но наш мир, слишком тёмный и полный ненужной желчи, остановит меня, выпивая остатки сил — вновь останусь я слабой, потерянной, непригодной. ненавидела мир и любила его таким — больше меры жестоким, сжигающим неугодных, не хватало для битвы ни времени, ни огня, и когда я терялась, смотрела в твоё лицо — ты, конечно, не знал ни про это, ни про меня, до какой-то поры мне хватало сполна того. но хотелось однажды разочек хоть победить — хоть бы день проживать полной грудью, на всю катушку, чтобы пламя свистело, горело в моей груди, чтобы ветер шептал свои сказки да мне на ушко, сколько я не рвалась — меня ветер сбивает с ног, меня бури терзают и кроют потом штормами, я желала, чтоб это потом обернулось сном — или, быть коль точнее, ужасным и злым кошмаром. на спасенье надежды и смелости больше нет — да и кто меня, право, спасти-то теперь захочет? я была кораблём, потерявшим маяк и свет, я пылинкой была, унесëнной во мраке ночи на крылатой луне, на изгибах изящных крыл, как хотела бы я ещё раз не дойти до края, как хотела бы я обрести безопасный мир — даже мира не нужно, хотя бы кусочек рая. но услышал, наверное, кто-то мои мечты, и, наверное, есть ещё боги на небосводе, потому что однажды, спасая из пустоты мою бренную душу, ты тихо произнесëшь вдруг трёхсот первое «как ты?» — отвечу тогда: «живу, полной грудью дышу — время, вроде, немного лечит, и в последнее время я что-то тебя люблю». ты коснёшься руки, не боясь об неё обжечься.