И даже в следующей жизни

— Зачем вообще топить труп, если собираешься поставить ему табличку на берегу озера? — Цзинъи прикусил сорванную с обочины травинку и некуртуазно закинул руки за голову. — Одежду снял, прижизненные шрамы замаскировал, камень на шею повязал и нате!.. Здесь покоится такой-то сякой-то, в безвременной кончине его прошу винить меня! Сычжуй обернулся на друга через плечо и коротко улыбнулся. — Они были добрыми соседями, — заметил он. — Зависть отравляет дружбу, злоба кормится завистью, а нет фундамента для саморазрушения надёжней, чем ненависть на месте бывшей привязанности. — Звучит, как начало паршивого романа. Со стороны младших учеников послышалось несколько задушенных смешков. — Цзинъи. — А что? Уверен, спроси мы учителя Вэя… О, спроси они учителя Вэя, тот бы сначала научил их правильно прятать труп. «Только не в болото! — вспомнил Сычжуй разговор буквально трехмесячной давности. Вэй Ин заглянул тогда всего на два дня, один из них провёл в библиотеке, а затем всю ночь напролёт рассказывал про заболоченную деревушку в двух неделях от Башни Кои. — Сфагнум — хороший антисептик. Он будет препятствовать процессам разложения. В результате труп мумифицируется. Видел бы ты, Лань Чжань, лицо этого горемычного душегуба! Смех, да и только!..» Отец тогда слушал вполуха, смотрел как будто бы сквозь и хмурился до самого утра. Он выглядел так всякий раз, стоило учителю Вэю с порога заявить о скором отъезде, что едва ли было очевидно для всех вокруг, но порой случались и плохие дни. Сычжуй помнил их все: особенно часто те случались в первые пять лет, реже в последующие пять и почти никогда, но оттого особенно страшными они казались, в год перед воскрешением. Маска трескалась ровно меж бровей, будто бы раскалывался сам череп. Он никогда не рассказывал, но, по правде, помнил про свои первые несколько лет в Облачных глубинах куда больше, чем считал Хангуан-цзюнь. И пусть сейчас, после возвращения Усяня, на дне всегда печальных глаз больше не клубилась чернильно-чёрная тьма, ничто, казалось, уже не могло разгладить скорбные морщинки вокруг рта и между бровей. Сычжуй думал, что дело в лице. — Вэй Ин есть Вэй Ин, — как мантру повторил отец в тот единственный раз, когда Юань отважился спросить, не по тому ли он тоскует, что утрачено навсегда. Вопрос звучал, само собой, не так. — Ты всё равно скучаешь по нему, да? Сам не понял, что спросил, потому как конечно — скучает. Усянь то ли в самом деле не понимал, то ли талантливо притворялся, что не замечает почти ядовитой грусти, что тенью ложилась на лицо Верховного заклинателя, стоило ему махнуть на прощанье рукой. Никто из них не любил прощаться: толпились у подножья Облачных Глубин, смотрели вслед и не решались попросить остаться. Все ведь знали: Вэй Ин походил на порывистый ветер — захлопни ставни, и он их выломает. Ну, какие-нибудь другие ставни. Усянь располагал в достаточной мере сомнительными представлениями о важности собственного комфорта, когда речь заходила о Ланях, чтобы на него наплевать и всю жизнь биться в закрытые двери. А каждый из них дорожил им слишком сильно, чтобы заставить выбирать. Так что прощаться с учителем Вэем не любил никто, но ничья тоска не могла потягаться с безжалостной пустотой, что таращилась вслед уходящему Усяню из глаз отца. — Должно быть правило, — сказал как-то раз Цинъи, с несвойственным ему сочувствием смотря на Второго Нефрита. — Про то, что нельзя расстраивать Верховного заклинателя. Ну вот как нельзя убивать котят. Или щенков. Или... Сычжуй же спрашивал не про здесь и сейчас, вопрос его был ужасен, а сдать назад он не успел — Хангуан-цзюнь всё понял. Понял, потому как окажись Вэй Ин в этой жизни хоть хромым калекой, его любви бы это не умерило, но родные глаза на чужом лице словно бы бередили так и не зажившую рану на сердце. Возможно, Вэй Ин это знал, потому-то и торопился покинуть Облачные глубины всякий раз, как замечал на себе потускневший взгляд янтарных глаз. Моментально становился в два раза болтливей обыкновенного, скалил зубы в фальшивой улыбке и размахивал руками. Как крикливый павлин на рассвете — говорить с ним в такие моменты оставалось о чём угодно, только не о главном, так что, да: спроси они учителя Вэя, он бы, безусловно справился с ответом куда лучше, чем любой из них. Он вообще поболтать был мастак. — Хотя Усянь, наверное, сначала научил бы нас прятать труп, — сам себе возразил Цзинъи, и вот теперь младшие ученики засмеялись в голос. Решение их, отца и папы (он называл Усяня так, про себя, очень тихо), общей проблемы, по мнению Сычжуя, состояло в том, чтобы хотеть одного и того же. Чем был плох компромисс, Юань взять в толк так и не мог.

* * *

По поляне возле учебных классов носилось трое ходячих мертвецов. Один посвежее и относительно целый, при полном комплекте конечностей, в изрядно порванном ханьфу на едва-едва разлагающемся теле. Двое других явно обглоданы лесным зверьём: тому, что ростом поменьше, не хватало половины лица и левой кисти; правая нога, вероятно, изначально сломанная, от паха до стопы походила на анатомическое пособие в учебной аудитории у старшего целителя Лань — тот учил их отличать укусы зверей по форме челюстей. Высокий прыгал на одной правой, сально улюлюкал, насколько позволяли сожранные червями голосовые связки и язык, и агрессивно размахивал собственным предплечьем, что едва держалось в локтевом суставе. Вокруг них, еще неумело, но очаровательно сосредоточенно и упрямо порхали младшие воспитанники. Где-то там Лань Цзижэнь наверняка кашлял кровью. — Учитель Вэй! — радостно воскликнул Цзинъи, и Сычжуй, краем глаза проводив припустившего друга, глубоко вдохнул. Вэй Ин подбадривал малышню, черно-красным пятном развалившись на ступеньках возле аудитории, и то и дело задорно свистел. Алые всполохи поблескивали в глазах и на пальцах правой руки, Чэньцин болталась на поясе, и весь он, обманчиво хрупкий, с улыбкой от уха до уха, выглядел на фоне холодных монохромных Облачных глубин таким невыносимо уместным, что у Сычжуя перехватило дыхание. Он едва ли успел сделать пару шагов к нему навстречу, как тот, бросив трепать Цзинъи по волосам, сорвался: — А-Юань! Утонув в черной ткани носом, Сычжуй неловко фыркнул и легко обнял в ответ. — Ты ж моя маленькая гордость, совсем дылдой стал! Ну-ка согни ноги в коленях… — Я выше Сычжуя! — возмутился Цзинъи. Укутанный запахом меди и озона, Юань, отчаянно давя счастливую улыбку, позволил ущипнуть себя за щёку. — Учитель Вэй, — вежливо поздоровался он и склонился в поклоне. — Рад, что ты вернулся. — О, свет очей моих, к чему формальности. Уверен, Лань Чжань… Лань Чжань! Отец вышел из-за аудитории в сопровождении одного из дозорных. Скупо кивнул в ответ на доклад, коротким движением руки отпустил старшего ученика и с выражением тёплой привязанности, что таилась в чуть приподнятых уголках губ, посмотрел сначала на Вэй Ина, затем на него. — С возвращением домой, Сычжуй. — Цзиньи позади громко и совершенно повержено вздохнул. — Цзинъи, ты тоже был на охоте? Весёлый хохот Вэй Ина эхом прокатился над сводами аудитории, под кронами деревьев и затерялся где-то высоко в горах. — Да кто вообще сказал… — задыхаясь, выговорил он. — Кто сказал, что у Лань Чжаня нет чувства юмора? Цзинъи дулся на него следующие два дня. Сычжуй же грелся в тепле обоих своих родителей, смотрел то на одного, то на другого, и почему-то никак не мог отделаться от мысли, что что-то неуловимо, но совершенно точно изменилось. А если Хангуан-цзюнь на мгновение и отвёл потемневший взгляд от родных глаз на чужом лице, то заметил это только Юань.