Близнецы

      ***

      Мистер Голд был первым взрослым, который не смотрел на меня или Генри как на что-то опасное, странное или как-то иначе, как могут смотреть только на тех, кто болел умом или значительно отличался своими возможностями в другой области. Нет, он относился к нам как к любому другому посетителю-ребенку. Он говорил медленно, с легкой хрипотцой, и каждое слово будто смаковал во рту, прежде чем высказаться. Поэтому он всегда звучал глубже, чем любой другой житель Сторибрука.       В его лавке пахло тремя вещами сразу: - бергамотом - крепким черным чаем - и чем-то металлическим, будто где-то рядом лежала куча старых ключей или чего-то еще старинного и чуточку ржавого       Я приходила туда, когда хотелось в тишине подумать. Он здоровался: — Мисс Миллс, рад видеть. Что-то подсказать? — и выжидающе смотрел, пока я не отвечала: — Здравствуйте, мистер Голд. Нет, я посмотреть.       Он проводил рукой: «Прошу». И я проходила по лавке, молча осматриваясь, пока он вытирал полки или просматривал документы. — Можно потрогать? — указала на детский мобиль. И тот, прищурившись, разрешил. Стекло или другой материал, я не могла определить. Чем-то напоминал хрусталь. Маленькие единороги мягко звенели, сталкиваясь друг с другом, плавно кружили. Синий, белый. И небольшие бусины, словно капли, по всей длине нитей, которые удерживали волшебных существ. Прохладные, звонкие и сверкающие. Я любила мягко толкать одну из фигурок, и мобиль начинал плавное кружение, тихо разнося мерный звон.       Все меньше верила, что буду в памяти других чуть дольше, чем один год. Хотя бы на день дольше — было бы достаточно, чтобы у меня появилась надежда, что можно что-то изменить. Но нет. И я все сильнее скучала по той себе, что радовалась школе и лету. Скучала по проделкам с классом, по забавным урокам со знакомыми, по мистеру Голду, который мягко хлопал по плечу. И по Генри. По себе. Я безумно скучала. Так сильно, что это злило. — Если время сломалось, как можно его починить? — тихо пробурчала в пустоту, одергивая куртку. Меня раздражало, что собачка замка билась о бляшку ремня, который удерживал юбку на мне. Раздражал звон, раздражал свет, и я резко остановила вращение мобиля обеими руками: сжала нити, и фигурки столкнулись, звеня еще больше. Я отпустила их, они, покачиваясь из стороны в сторону, ударялись друг о друга. Дзынь-дзынь! Хаотично. — Время невозможно сломать, мисс Миллс, — сказал он вдруг, не отрываясь от работы.       Я замерла, не ожидав ответа. Фигурки всё ещё звенели, пока я наблюдала за спокойным лицом антиквара. Мистер Голд продолжал протирать серебряный подсвечник медленно, круговыми движениями, будто ничего и не говорил. Только глаза его чуть прищурились: он следил, чтобы посетители не портили его товары.       Подсвечник лёг на бархатную подставку — тихо, без звука. Голд отложил тряпку: — Но... иногда время можно поймать.       Он, похрамывая, подошёл и тростью отодвинул стеклянную дверцу, она тихо скрипнула. Достал маленькую коробочку, обитую бархатом. Открыл. Постоял секунду, а потом протянул шкатулку мне. Руки дрожали, когда я брала её. Внутри знакомые камни, он показывал их мне — янтарь. Мистер Голд достал один и поднёс к свету: внутри застыл комар, самый обычный, маленький, с прозрачными крылышками. Его клетка переливалась золотом и пахла лесом. — Его поймали. И время для него остановилось. Остановилось. А что, если время остановилось для всех, кроме меня? Кроме меня и Генри. Руки сжимали низ куртки. Собачка замка билась о бляшку. Звон мобиля эхом отдавался в голове. — Красиво, — выдавила я сквозь ком в горле. — Мне пора, спасибо. Тут стало слишком громко. Слишком тоскливо. Слишком...

***