Близнецы

***

      Про контроль можно сказать многое. Но часто я слышала только негатив. Я не понимала, почему он плох. Наоборот, казалось, что только он давал что-то хорошее: например, здоровое тело, выполненные дела. Режим не позволял лежать без меры в кровати. Список дел напоминал о насущном. Расписание гарантировало выполнение всего. Оно рождало дисциплину. Или наоборот? Возможно, это одно и то же.       Почему-то все знали: принять утром душ — это гигиена, это важно. Но морщились, стоило услышать о контроле, хотя гигиена была частью его. Что в этом плохого? Он пронизывал все необходимые вещи.       Мамина причёска, её выглаженные платья, туфли на высоком каблуке тоже были его формой. Идеальная собранность заставляла всех воспринимать её так, как она того и желала: серьёзно. И я восхищалась этой формой контроля. Она была так прекрасна каждый день, не позволяя себе иного… На неё хотелось равняться. И я старалась.       Если волосы не собраны, то они должны быть уложены. Чтобы укладка не занимала много времени и не портила волосы, достаточно было правильной сушки. Столько деталей! И все в её голове. Бесценные, бесполезные сведения для брата — для меня были сокровищами, случайно найденными в старой, забытой куртке. Внезапным открытием.       Генри раздражал контроль. Он лохматил свои волосы. Приводил и мои в беспорядок, если хотел меня позлить или сбить с мысли. Одевался во что попало, не озадачиваясь сочетанием. Главное — чтобы чистое. Относительно: пахнет чуть меньше другого. Может, он не замечал много деталей или плохо различал оттенки. Или всё сразу. Мелочи копились в снежный ком, складывая странную картину. Может, это потому, что я девочка? Почему меня это заботило?       Я размышляла весь июнь, наблюдая. Арчи складировал свои записи о нас в реестр, возвращаясь к нему, чтобы понять прогресс. Он снова достал планшет с бумагой. Снова ручка плясала на строчках, снова появились вопросы, которые, как мы думали, оставили «дожидаться своего часа». Раньше я считала, он просто утратил терпение или забыл. Но записи были, он возвращался к ним с легким недоумением, констатировал: мы отклонились от темы дальше положенного. И возвращался к ним ежегодно со странной настойчивостью. Будто начинал заново: снова показывал фотографии, уточняя, помним ли мы что-то. Забавно, что нас почти на всех групповых фото не было. Он объяснял: «Вы болели в тот день», но болезней не было. Ни простуд, ни недомоганий. Единственные фото с нами были неопределимые по времени, либо с мамой. Даже странно, что мы так и не попытались сделать какое-нибудь фото-доказательство. Это выглядело как что-то реальное, выполнимое.       Также он просил описать старые события. Генри упрямо повторял, пока я напряженно слушала, иногда кивая. Арчи вел записи, но не верил им до конца. Мы начали отрицать: «Такого не говорили». Но идея Генри сменить стратегию провалилась: Арчи волновало и наше отрицание, правильного ответа не было. Во всем видели симптом. И я больше не пыталась понять, что он пишет, все было на поверхности. Хотя мама была даже чуть рада, она видела в этом прогресс.       Лето не освободило от сеансов и не освободило маму от работы. Лишь небольшое количество дней отпуска, и те — в наш день рождения. А до него были еще почти два месяца этого самого лета. Почти полное лето в противовес парочке дней! Я видела, как взросление делает все сложнее и отнимает время. Что мама, что Арчи и Грэм, другие. Ни у кого не было больше месяца на отдых. Так почему так все спешат взрослеть? Было немного страшно от представления себя в душном кабинете на большую часть жизни: начинала чувствовать удушье в настоящем. Словно уже заперта там. И не понимала, как избежать этого. Либо «легкая» работа в офисе, либо что-то тяжелее… Бегать по городу за мелкими нарушителями, заниматься физически тяжелым трудом или что-то иное, не менее тяжелое в противовес офиса. Офис даже пах пылью в моих мыслях. А руки начинало ломить от представления альтернативы. А третий вариант был? О мечтах открыть свое дело я решила немного забыть: на это нужны средства, знания и опыт. А у меня не было ничего. Оставалось надеяться на удачу и маму. Что она согласится помочь мне восполнить хотя бы часть пунктов. Реальность же была тут: мне уже почти десять, я средне учусь. Не дотягиваю до отличников, но и не скатываюсь в тройки. Ничего не умею и в ужасе от того, что всего через пару лет мне предстоит выбирать профильные предметы. А для этого должна уже сейчас знать хотя бы направление… Выбор, который я не хотела совершать.       Мама говорила, что у меня есть время, успею все и мне рано об этом думать, и одновременно хвалила за ответственность. Принесла нам брошюры с разными направлениями, но все работы снова делились на два типа.       Генри и это не волновало. Он, стоило маме выйти за порог, пробегался по дому, сметая все нужное ему в прогулке сегодня. Пачку печенья, бутылку воды, яблоко и ложку. Зачем ему последняя — я не представляла, не успевала спросить. Он исчезал быстрее, кидал мне между делом, где его искать. Он мнил себя великим рейнджером или туристом в тропическом лесу? Знала только, что он был намерен изучить каждый сантиметр города. Буквально каждый. А ложкой он, видимо, будет копать туннели там, где не сможет пролезть напрямую. Вместо ложки могло быть и что-то иное, я не переставала удивляться его логике. Порой это был плед, мы потом использовали его для отдыха в тени. Но часто что-то странное: лупа из набора юного геолога, чайные свечи, будильник и изолента. И это только то, что я запомнила.       Мне оставалось неспешно приводить себя в порядок и налаживать расписание. Учиться хотя бы час в день стало моим правилом. Мама выделила мне новые книги по математике, их хвалил какой-то очень важный педагог, и принесла тетради с упражнениями. Писала в них карандашом, чтобы потом отдать брату. Покупали все в одном экземпляре, Генри не рвался решать задач сверх меры, но я знала: позже ему это пригодится.       После занятий почти всегда перехватывала что-то легкое на обед и бежала в сторону закусочной «У бабушки». Оно единственное было семейным, в остальном — мелкий бар, пару ларьков, которые нас не интересовали. Даже в магазине мороженого нельзя было присесть и спокойно поесть: прохладно, нет столиков, мало места и просто неуютно. Генри, если повезет, был уже внутри, уплетал очередную порцию оладий или лазанью, запивая приторным какао с корицей — его новое открытие. Иногда даже вместе с мамой. Иногда почти чистый: мелкие листочки, ветки в волосах — частое явление для него. А вроде бы недавно подстригся, не должно так все путаться. Видя его таким, всегда проводила рукой по своим волосам, будто в моих тоже беспорядок. Он даже пародировал меня, дразнясь: проводил рукой по волосам так часто, как мог, и строил забавные рожицы. Оставалось его пинать под столом или лохматить волосы ему дополнительно, превращая это в почти потасовку. Однажды мы так опрокинули почти все заказанное на себя. Пришлось воспользоваться уборной, чтобы отмыть себя, и прибирать саму закусочную под укоризненный взгляд Руби — внучки хозяйки и официантки.       Мы садились часто за стойкой кафе или на столике посередине, который всегда был свободен в это время. Негласно решили: он наш. Но когда я приходила, а Генри и мамы не было, то я занимала другой, в углу. Если сесть спиной к стене, то можно было видеть практически все кафе сразу. А вид из окна открывал обзор на небольшую террасу, на которой можно было разместиться под зонтиком. Никто из семьи не любил есть снаружи, но я замечала, что выглядит это по-своему эстетично. Почти как пикник, но в городском окружении. Если еще взять сэндвичи и кофе на вынос… В кино подобное сочетание часто ели на ходу, между делом, торопясь куда-то. В Сторибруке никто никогда не делал так, но я хотела попробовать: идти по городу, жуя бутерброд с колбасой и запивать это все крепким черным чаем без сахара. Представляла себя со стороны, пыталась понять, понравится ли мне это.       Хотелось бы с кофе, но он был под запретом как минимум до пятнадцати, потому что мама не одобряла допингов, которые могли посадить сердце. Мама пахла им. Корицей, мускатом и кофе — пьянящее сочетание. Кофе быстро выветривался из ее шлейфа, но по утрам запах был плотным и окутывающим. Жадно вдыхала его.       Даже попробовала однажды, тайком. Терпкий, горький, со странным послевкусием — сначала разочаровал. Я сидела минуту, пытаясь понять, как аромат мог не соответствовать содержанию. Потом, чуть позже, стало нравиться. Всё ещё ощущалось это странное послевкусие на языке — и я ждала взросления только ради того, чтобы пить кофе. Ярким пятном в лете остался не только кофе, а еще и день рождения. Какими невыносимо долгими ни казались мне два месяца — они пролетели. Мама освободилась от работы и начала приводить в порядок дом. Небольшая перестановка, подготовка к празднику. Мы устроили вечеринку для нас троих: я, Генри и мама. Она хотела позвать еще и Арчи с Грэмом, как тех, с кем мы часто видимся. Мы не оценили. Генри кривился еще почти час от одной мысли, даже предложил позвать старушку, что часто доставала маму на работе звонками с абсурдными жалобами. И решением большинства никого больше не звали. Генри бы не поленился выполнить угрозу. Они с мамой были удивительно упертыми и много помнили.       За день начали суетиться с подготовкой особенно. Генри перебегал из комнаты в комнату, каждый раз стучась. Как будто я не ждала, что он тут же вернется. На нем была уборка пылесосом, и его хватало лишь на пару метров за раз: он отвлекался на звуки внизу, надеясь выяснить, что же нам подарят. Обещалось что-то классное и большое. Строили теории, шпионили и искали. Безрезультатно. Только оба вымотались и уснули почти мгновенно. Сам день был волшебным. В наших комнатах были шарики. Они были и на потолке, и на полу. Те, что держались в воздухе, были с серебряными тонкими лентами, которые отражали свет, блестели. Можно было потянуть любой за них и взять с собой. Не представляю, как мама это провернула. С осторожностью двинулась по комнате, слыша, как за стенкой устроили веселые игры: Генри лопнул парочку шариков, смеясь. Я даже представляла, как он их пинает, кидает, пытается сесть или лечь поверх. Это было вполне в его духе.       Дальше: завтрак с тортом и подарок. Нам подарили компьютер. Самый новый и самый дорогой. Один на двоих. Уже собранный из множества деталей, даже подключенный к монитору. А к нему компьютерный стол и стул, которые предстояло собрать. Транспортировочная упаковка все еще была на них. И мы безжалостно пытались расправиться с ней, пока мама беззаботно попивала вино, ложкой ломая кусочек десерта. Стоит ли говорить, что мы только мешали в сборке? Мешалась по большей части я, стараясь засунуть свой любопытный нос в любое действие. Мне казалось, что лучше знаю, как нужно, я же прочитала инструкцию наполовину! Почти. Генри ее не читал. Еще бы: собрать стол — это раз-два и… не готово. Пришлось маме звонить, звать помощь. Грэм снова посмеялся над нами и пообещал за кусочек торта решить наши проблемы.       Стол был собран за двадцать минут, а кресло — за почти сорок: очень много винтиков. Зато он был на колесиках, и Генри нарезал по гостиной круги, ожидая, пока все это великолепие перенесут наверх. Мы не подумали, что собирать лучше сразу в комнате. Решили оставить его в комнате Генри.       В этом веселом шуме и гаме прошел вечер, а дальше мы пропали. Компьютер оказался черной дырой, поглощая за секунды. Грэм лишь объяснил, что такое безопасность и где вход в сеть. А дальше Генри активно тыкал мышкой по сайтам. Первая регистрация на форуме, мультфильмы, которые можно смотреть без расписания. Я завороженно наблюдала.       Лето не тянулось бесконечно. Оно бежало, словно насмехаясь над тем, что я пытаюсь удержать его. Мы практически прописались у компьютера и сами не заметили, как подкрался сентябрь. Я не хотела наступления нового дня и старалась ложиться как можно позднее, при этом пытаясь сохранять режим. Это было невозможным. Новый день наступал, даже если и вовсе не спать, но я не могла отделаться от этого ощущения. Оно было нелогичным, оно было вредным, но где-то внутри я и правда верила, что если не лягу спать, то новый день не наступит. А он неизменно приходил. Меньшее количество сна подарило мне ощущение, что весь мир слегка стал приглушен. Синяки под глазами, которые беспокоили маму, не исчезали. Недостаток ночного сна стал иногда компенсироваться дневным засыпанием на диване или в кресле. Мне даже пришлось сдать кучу анализов, но все показали, что я вполне здорова. Как пошутил доктор Вейл: «Хоть в космос». Даже обещала подумать над этой карьерой. Но как и все обещанное «когда-нибудь» и «потом» осталось лишь идеей. Зато появилось правило: мы не сидим в компьютере за час до сна.       В школу мы пришли понурые. Новый «старый» класс. Теперь четвертый год у мисс Бланшар. Нас привычно не трогали, казалось, даже забыли, что мы ходим к психологу. Если бы не шепотки позже — это был бы факт. В любом маленьком городе слухи разлетались, словно вирус. Даже если кто-то забыл, ему напоминали. «Это те самые», «Выдумали себе друзей», «Врут, чтобы привлечь внимание». С которыми они не общаются, возможно, как раз из-за этого.       И мы снова делали вид, что не слышим их.       Сосредоточилась на уроках. Отвечала, если спрашивали, сама не вызываясь излишне часто. Если поднимать руку постоянно, это раздражало не только одноклассников, но и волновало учителя: она хотела услышать не только меня, она хотела услышать моего брата. Мэри Маргарет старалась больше спрашивать Генри, даже когда Мэйзи Стилл почти подпрыгивала на стуле, желая ответить. Даже когда она почти кричала о своем желании. Даже когда к ней присоединялись другие. Даже когда они вслух заявляли о себе. Она внимательно смотрела на нашу парту и ждала его ответа. Брат же отшучивался, врал, что не знает. А потом сдавал почти идеальное решение и получал заветные «отлично!». Ему давалось это так естественно и непосредственно, что я не понимала, какое преимущество получила от летней учебы. Наоборот, казалось, я едва за ним успеваю. Да, я получала всегда «отлично» за редким исключением, а Генри — лишь половину. Но когда оценки говорили об уме? Стоило бы ему хоть немного постараться, он бы с легкостью догнал и обогнал меня. Моих усилий стать лучше было недостаточно, и я начинала паниковать.       Я стала ловить себя на мысли, что не подхожу быть взрослой, что хотела бы остаться в этом лете чуть больше, чем на пару месяцев, отмотать время назад. Даже молилась, честно признавая свои прегрешения. Умоляла, что если нужно времени остановиться, то именно на лете. Потом, трясясь, обнимала подушку, вглядываясь в стену в темноте. Не понимала, почему мне так тревожно. Наверное, потому что не любила уроки. Или потому что я не настолько умная, как обо мне говорили. Так старалась разобраться в себе, что окончательно запуталась.       Легкая усталость стала моим настоящим. Перепроверяла ответы по три раза, ошибалась. Потому что из-за перепроверки заменила верный ответ. Знания как попадали в голову, давая озарения, так легко перемешивались, и я не понимала, какую формулу правильнее применить. Засыпала с книгами в обнимку в кресле, так долго собиралась с мыслями начать. Потом учила так долго, что по утрам приходилось чуть разговориться, чтобы в горле перестало першить. Взялась за свое здоровье, чтобы повысить выносливость. Выходила с мамой на пробежку, неизменно отставала и обливалась потом. На физкультуре снова была в середине. Ничего не дало тех результатов, что я хотела. Оставалось только сцепить зубы и стараться.       Но мой режим лишь все больше утомлял. К середине октября я путалась на занятиях больше, чем раньше, синяки под глазами стали более четкими, и мне сказали взять перерыв в утренних пробежках. Но просыпаться я стала с большим трудом, буквально заставляя себя. Мое нежелание ходить в школу стало физическим, осязаемым. Генри кидал на меня тревожные взгляды, стал носить мой рюкзак, если считал, что он слишком тяжелый. А выходные мы оба ждали как освобождение. Не добавляло радости и занятие в последний день недели: от нас потребовалось нарисовать свое семейное древо, а я совершенно не представляла, что писать и где. Генри тоже сидел над ним битый час, пока Мэри Маргарет не освободила нас от этого, заведя разговор про надежду и сказки. Новый подход психотерапии? Но вместо конфет — книга сказок, огромная книга, которая заняла весь объем сумки брата.       А в выходные меня отпустила усталость и затопила эйфория. Мне дали проспать почти до середины дня, и весь вечер я ходила по дому довольная. Мне хотелось обниматься и петь о своем счастье. На что Генри фырчал, словно ежик, но обнимал в ответ. Даже покружил в объятиях, чуть не уронив нас обоих. Мама, что вернулась со встречи городского совета, тоже была заражена нашим возбуждением, обещала приготовить что-то очень вкусное и шоколадное. Мои объятия дошли и до нее, поэтому, когда меня обняли в ответ, я не ожидала того, что она скажет. — Ты горячая.       Я пыталась обдумать эту фразу. Попыталась отстраниться, меня отпустили, но прижали запястье ко лбу. Температура? Как это возможно? — Я принесу градусник, сядь на стул, хорошо? — Но мне хорошо, как я могу болеть?       Легкий туман в голове был от радости. При температуре такого не бывает. — Посмотрим. Сиди, я сейчас.       Кто бы знал, что градусник почти мгновенно выдаст 39. А спустя положенное время — все 39,6. Мне тут же дали Тайленол и велели собираться. Я не могла уточнить, куда и зачем, потому что мама уже была в звонке. Генри прикладывал мне на лоб свою ладонь. Сначала одну, потом вторую. Повторял, что я могу быть вместо печки.       Потом приехал Грэм, с которым оставили рвущегося с нами Генри. А мы оказались в больнице. Быстрый осмотр: снова измерили температуру, посмотрели на цифры на маленьком экране прищепки на пальце, объясняя мне, что это сатурация. Какая-то штука, которая показывает, что в моей крови есть воздух. Потом слушали холодным стетоскопом — металлические наушники для прослушивания звуков внутри тела. От прикосновения по телу прошли мурашки, и я осознала, что мне очень холодно. Спешно передали медсестре, бросая маме, что меня нужно оставить. Та лишь сжала губы, когда услышала слово «пневмония».       Меня не оставили одну. За мной следом скользнула в дверь медсестра — женщина средних лет в голубой форме и усталыми светлыми глазами. Она улыбнулась вежливо и коротко. В комнатке было просторнее, чем в кабинете доктора. Но также пахло хлоркой. Свет был везде, он резал глаза до слез, я не могла смотреть наверх. — Привет, милая, я помогу тебе переодеться в сорочку и проведу пару процедур. Не переживай, я все буду объяснять. Мама тоже скоро подойдет, ей нужно заполнить пару бумаг. Можешь звать меня Айви.       Мне сказали сесть на кушетку. Она была покрыта прозрачной тканью, сквозь которую все равно ощущался холод непромокаемого скользкого материала. Любое движение отдавалось скрипом. Попросили раздеться до белья, и я медленно стянула с себя все, ощущая, как кожа горит. Обхватила себя руками, пытаясь удержать тепло внутри. Но оно всё равно уходило — мелкой дрожью, сквозь пальцы, сквозь кожу, куда-то в никуда.       С сорочкой пришлось повозиться. Одна ее надеть я бы точно не смогла, завязки находились сзади. Шершавая ткань была тонкой и холодной, абсолютно не согревая. Мне выдали тапочки вместо обуви и носков. Всю одежду пришлось оставить в смотровой, сказали, что вернут ее только при выписке. Дальше — снимок груди, после которого мне тут же выдали маску и попросили дышать ровно, как будто это игра. Приходилось дышать на счет. Сгиб руки намазали обезболивающим гелем, вставили катетер и наказали не сгибать локоть сильно. Мама держала меня за вторую.       А потом — кровать палаты. Глаза сами закрывались, но мне сказали чуть-чуть потерпеть. Рассказали, что поставят капельницу и что руку пристегнут к кровати, что мама будет рядом. Маску заменили на трубки в нос, которые провели за уши назад. Дали пару таблеток, проверяя, что я их проглотила. Заодно осмотрели горло. И лишь потом разрешили поспать. Мама гладила меня по голове, убаюкивая.       Просыпаться было плохо. Голова трещала, грудь тянуло, и дышать будто стало тяжелее. Я не могла говорить, потому что боль в горле была ужасной. И тихо хныкала, словно младенец, пока мне не сменили капельницу на новую, пришлось выпить еще пару таблеток, чтобы уснуть.       С каждым подъемом становилось только хуже. Дискомфорт копился. Я взмокла, сорочка прилипла к влажному телу. Даже одеяло, простыня и подушка были неприятно влажными. Меня обтерли губкой, заменили постель и выдали другую одежду, которую снова помогали надеть. Заставили поесть, чуть ли не кормя с ложки. И снова дали таблетки в прозрачном стаканчике.       Появился надсадный кашель. Он был сухой и резкий, надрывный. Из-за него горло болело только больше.       Когда мне стало наконец чуть лучше, пустили Генри. Мама оставила нас, решая рабочие вопросы в звонке.       Брат схватил меня за руку, с ужасом осматривая капельницу и трубки. Его рука ощущалась непривычно холодной. Но для меня сейчас все было слишком холодным. Температура держалась не ниже 39. Когда удавалось сбить ее до 38, меня прошибал пот, и я лишалась всяких сил. Кожа была ощутимо горячей, особенно лицо. Но меня морозило. — Это все из-за меня, — вдруг сказал он.       Мозг не дал ни одного варианта, о чем он. Кашель окончательно сбил мысли. Я согнулась, скрываясь под одеялом, пока не отпустило. — Габи, не исчезай, ладно? Я знаю, что делать. — Я не исчезну, просто болею.       Он кивнул, стиснул руку, а потом резко обнял. Мама выставила его спустя минуту, чтобы Грэм забрал его домой. А я снова уснула, ощущая, как она аккуратно убирает прилипшие к лицу волосы.       Когда я проснулась, был вечер. Она нервно мерила шагами комнату, шепотом ругаясь с кем-то по телефону. Сбросила звонок, заметила, что я не сплю, и сказала: — Мне нужно отъехать, с тобой побудет медсестра. Скоро вернусь.       Вышла чуть ли не бегом. А медсестра появилась спустя минуту, тут же выдавая причину: Генри сбежал.