Близнецы

***

      Почти неделю мы питались только в кафе «У бабушки» и в школе, исключая четверг — снова домой пораньше, чай или какао, сеансы. Периодически общие, на которых мы почти всегда обсуждали быт, как ни было смешно. Генри выливал свои претензии повторно, по кругу, будто не говорил раньше: были ли то забытые к какао сливки (хотя мама их покупает стабильно, раз в неделю) или нежелание поехать с ним в другой город ради только вышедшего кино. Мама кивала и напоминала наши промахи: раскиданные кеды по дому (Генри на это пыхтел: «Мешают — убери!») или на меня — долгие отлучки в нежелательной компании (еще не рассказала про работу… нужно было подгадать момент). Я не жаловалась. Казалось, не на что. Только принимала претензии, кивая. А Арчи пытался вытащить нас из этого цикла, напоминая, уговаривая, пытаясь переключить внимание на все что угодно. Но пока мы были не готовы что-то менять. Ему пришлось смириться и ждать. Индивидуальные сеансы превратились в обсуждение ничего. Да, мы обсуждали, что я учусь работать с материалами, ухаживать за ними. Но ничего толкового и важного на них не было. Никаких странных потерянных годов, никаких домашних ссор и даже ничего про Генри и маму, если сама не начинала рассказывать о них. Он слушал, задавал вопросы, не писал. Ни строчки при мне не упало на бумагу! Он был нормальным. Почти как в детстве. И это было по-своему неправильным. Я ждала подвоха.       Мы были слишком заняты собой и своими делами. Мама все чаще была загружена работой, а Генри… когда где. Он много гулял, читал и был вполне доволен, кажется. Я даже видела, что он рисовал, или было на то похоже. Так и не смогла узнать, что именно: он не прятал их, клал демонстративно на тумбочку, просто было неправильно брать что-то чужое. Как будто это был вызов и проверка одновременно. Вот оно, бери, но это что-то разрушит. Обходила склад его бумаг по дуге, боясь даже задержать взгляд дольше необходимого.       Сразу после школы приходила в лавку: ставила рюкзак на полку у двери, снимала куртку, вешала на крючок — он уже стал моим. И проходила в основной зал магазина.       Голд поднимал взгляд от тетради или счетов, кивал коротко: — Мисс Миллс. Шкаф слева сегодня ваш. Пыль накопилась.       Я брала небольшой стул-лесенку, пипидастр, тряпку, банку полироли. Сначала снимала теплый школьный пиджак и закатывала рукава водолазки — чтобы не испачкать и не цепляться. Убирала все с полок и начинала с пыли: проводила пушистой длинной метелкой по шерсти, электризовала, потом легкими смахивающими движениями сверху вниз собирала серые комочки. Пока пыль не переставала налипать. Выходила наружу и резко стряхивала. Пыль поднималась в воздух мелкими облачками, потом медленно оседала обратно — и возвращалась внутрь, повторять два-три раза, пока поверхность не становилась почти чистой.       Дальше — сухая тряпка (всегда новая или хорошо выстиранная). Я складывала ее вчетверо, чтобы край был ровным, и протирала дерево — без давления, только чтобы снять остатки. Дерево под рукой было теплым, шершавым от возраста, иногда попадались мелкие трещинки или выщербины — старалась не зацепить их тряпкой.       И лишь потом — полироль. Открывала банку, запах воска и цитруса сразу заполнял помещение. Наносила чуть-чуть на тряпку, не больше горошины. Растирала по дереву круговыми движениями: медленно и без спешки, подражая. Полироль сначала ложилась матово. Казалось, что все делаю не так, но нужно было терпение: продолжала мягко втирать ее. И она начинала блестеть. Дерево оживало, проступал узор: прожилки, мелкие узоры. Чувствовала, как пальцы скользят легче, как поверхность становится гладкой и чуть липкой. Иногда останавливалась, смотрела на отражение лампы в полированном дереве — маленькое желтое солнышко. Оставалось подождать, чтобы потом вернуться и вытереть насухо новой сухой и чистой тряпкой. А пока: стирка и сушка инструмента.       Голд не спрашивал «как дела». Не спрашивал про маму, про Генри, про щеку — когда на ней еще была корка от раны. Просто говорил по делу: — Серебро не трите сильно, царапины останутся. — Книги протирайте сухой тряпкой, влага им вредна. Помните о направлении. — Если устанете — садитесь. Табурет в углу свободен.       И я садилась. Пила чай, который он подавал в руки без слов — кружка была горячей, почти обжигающей. Чай он не разбавлял, давал ему самому дойти до идеальной температуры. Часто забывал свою кружку, пока тот не становился совсем холодным, с тонкой чайной пленкой на поверхности. А я грела руки о свою, ощущая, как тепло распространяется от ладоней к груди и дальше. Согревает. Можно было просто сидеть и смотреть, как он перекладывает вещи на прилавке, бормочет что-то про «эту безделушку пора чистить» или «эта цепочка протерлась, нужен ювелир».       Пить чай приходилось медленно, поэтому перерывы были долгие и неспешные — в ритме остывающего чая. Тихо радовалась, вдыхая приятный терпкий запах трав. Раньше я не пила ничего подобного, мистер Голд подсказал мне, что придает чаю такой вкус: — Бергамот, рад, что понравилось. Есть ещё с мелиссой, но вкус там… беднее.       Позже попробовала и с ней. Вкус освежал и походил на мяту, но ему не хватало терпкости, особенно при медленном остывании. Но если добавить немного душистой гвоздики — неожиданно вкусно.       Мистер Голд всегда просто делал. Он редко спрашивал, просто подходил и показывал что-то новое. В один из дней поставил на стол рядом со мной старую шкатулку — деревянную, с потемневшей резьбой: — Откройте.       Внутри лежали старые монеты, перо, пожелтевшая открытка без адреса с небольшой собачкой в смешной шапке и маленькая стеклянная фигурка лягушки. Замерла на секунду — лягушка напомнила мне о лете. О старом и чем-то невесомом. И новое приближалось неумолимо, вызывало тревогу внутри. Лето не казалось мне больше чем-то легким. Я подержала ее в руке, стараясь ощутить вес. Она была легкой и прохладной. И из-за гладкой эмали даже на секунду показалась скользкой. Но весила едва ли пару грамм.       Голд смотрел на меня: — Оставьте, если нравится. Она давно лежит без дела. Остальное нужно разложить, справитесь?       Покачала головой. — Нет. Пусть будет здесь.       В ответ кивнул: — Как хотите, Габриэль. Разложите остальное? — Да, конечно.       Разложила предметы, продолжила протирать полку. Тряпка скользила по дереву. Часы тикали. Время шло — быстро, отнимая посекундно свободные часы. Расставляла все обратно уже почти под конец рабочего дня. Одна полка заняла много времени. За всем требовался тщательный уход.       Я возвращалась домой под зажигающиеся фонари на улице. Часто Генри уже был там — сидел в гостиной с книгой или в комнате. Иногда он сначала заходил за мной, и мы возвращались вместе. Мы пили вместе какао, смотрели бесцельно телевизор, обсуждали впечатления. А потом расходились каждый в свою спальню. Ночные перебежки окончательно прекратились. Ни он, ни я не сбегали на ночь, чтобы пошептаться. Мы больше не писали ничего в тетрадях. И не обсуждали проклятье. Мы оставили секреты внутри себя негласно и единодушно.       Теперь по утрам из нас двоих я просыпалась первой. Заваривала себе чай вместо какао — обычный, без бергамота, варварски разбавляя холодной водой. Сидела на кухне, пока мама потягивала свой утренний кофе напротив, и смотрела в окно. Снег лежал тихо, как ватное одеяло, несмотря на первое тепло. Второй месяц весны не справлялся с ним. Вся надежда была на последний. Видимо, погода, как и я, собиралась с силами. Я — чтобы попросить подписать документы на работу. Голд все еще ждал разрешение, напоминая раз в месяц: оно необходимо для официальной оплаты моей работы.       Момент никак не мог быть пойман. В моей голове столько всего должно было сойтись: хорошее расположение мамы, минимум ее работы и отсутствие Генри в комнате. У них постоянно все переходило в словесные баталии. Тот острил, язвил, а мама всегда отвечала.       Моих волос коснулись, и я вздрогнула. Реджина стояла с расческой за спиной, убирая мои локоны с плеч: — Давай соберу, давно этого не делала.       Я киваю. Действительно, она не заплетала меня с того самого момента, как научила меня делать это самостоятельно. Раньше возмущалась ежедневным «пыткам», мне не нравилось сидеть неподвижно. Волосы, казалось, дергали специально — редко, но очень больно. А возвращали голову в правильное положение твердой рукой, удерживая за подбородок. Сейчас же не понимала, почему так ощущала это. Пальцы едва касались кожи, плетение было не тугим и ровным. Чем-то походило на бесконтактный массаж: касания ощущались только волосами. Пусть я и умела заплетаться сама, не любила делать это. И чем длиннее становились они, тем более ненавистным это казалось. Они только до лопаток, но вызывали море проблем со сборами. — Так выросли, пора подстричь кончики. — Я хочу длинные. — Попроси не убирать длину, нужно только убрать неровный край.       Она закрепила резинку и ушла наверх, собирать свою сумочку.       Генри выходил позже всех — волосы растрепанные, глаза сонные. В своей пижаме с медвежонком на кармане: умилительно и забавно. Кивал мне, наливал себе какао и брал тост, чтобы поджарить его. Наблюдала за его плавными, ленивыми движениями. За неуклюжей попыткой есть хлопья: он случайно, вместо того, чтобы зачерпнуть еду, хлопнул ложкой плашмя, почти обрызгав себя. Улыбалась в кружку, ожидая, пока он закончит. Дальше: оба наверх. Он в душ, а я собираться к новому дню.       Оставалось пережить школу, спонтанный снежный бой с Генри, в котором он победил нечестно (накидал мне снег за шиворот и сбежал), и я была в лавке. Мне всегда находилось занятие. Там всегда было тепло, без кондиционеров, был только небольшой обогреватель — маленький и древний, который нагревался вместе с корпусом. Мистер Голд считал его опасным и не давал включать. Почти экспонат. Но даже когда за окном мороз кусал щеки, внутри пахло деревом, воском и старыми книгами — не влажно, а сухо. Подозревала: где-то спрятан радиатор.       Голд иногда ставил рядом со мной маленькую лампу с абажуром — чтобы лучше видеть пыль в углах. Свет был мягким, жёлтым, в нем кружились пылинки — я пыталась их ловить пипидастром, но он не собирал все. Полка за полкой. Книга за книгой. Монета за монетой. Часы, кукла, самый настоящий меч, как из сказок. Вся пыль с них была либо собрана, либо кружилась в мягком свете. Мне предстояло еще много учиться.       Я мыла и вытирала руки, надевала пиджак, потом куртку. Прощалась коротко. Шла домой в сумерках. Снег скрипел под ногами, переливался от вечернего света из окон. Когда Генри ждал меня у лавки, мы шли, пытаясь спихнуть друг друга в снег. Иногда делали снежных ангелов, пытались строить снежные башни или догоняли друг друга, чтобы поточнее кинуть снежок. Когда нет — шла одна, мысленно пытаясь вспомнить конец прилипшей мелодии. Услышала ее однажды в рекламе, и она часто возникала в голове.       Но ее конец ускользал, и я начинала сначала.       Мое мимолетное желание погреться подарило мне работу и новые знания. Больше, чем давала мне школа, она ничего не говорила про жизнь. Как будто дети не живут. Нам обещали уроки профориентации, обещали показать, как заполнять заявление на работу, обещали… но только к старшим классам. Все остальное я могла узнать из книг. Лавка же научила меня заполнять бумаги, научила вести расчетную книгу и пользоваться кассой: пока только в теории. Мне рассказали о том, что такое юридические риски. Что такое PR и почему его важно учитывать всегда.       «R. Gold» значилось на всех бумагах. И я выводила в графе «владелец» R, невольно задерживаясь перед фамилией. — Рид. — Соломинка? — Вроде того.       Осмотрелась растерянно, не сразу поняла. Мне казалось, что где-то на столе затерялась одна. А когда дошло осознание, стало неловко переспрашивать: точно ли это имя. Начала было писать Reed, но замерла в неуверенности. R получилась с лишней линией, а сразу за ней — фамилия. Как неуклюже.       Я тоже была одним из рисков. Пользоваться работой ребенка, да еще и неофициально… Диалог с мамой о работе в голове был проигран не один раз. Все возражения были отыграны мной в двух ролях: в умоляющей маму о снисхождении дочери в роли строгой матери, уставшей от капризов. Я спорила с самой собой внутри, играла быстрое согласие и неловкие радостные объятия, играла непримиримую обиду на отказ, играла разгром в лавке от негодующей родительницы. Я собиралась так долго, что каждый день отделял меня от диалога все дальше. А мистер Голд перестал спрашивать о документах, лишь недовольно поджимал губы в конце месяца, отдавал половину суммы. Он сказал, что заплатит полную только с документами. Я радовалась, что вовсе не прогнал. Он был довольно строг к такому.       Планомерно убирала новые места внутри, училась работать с новыми материалами и узнавала тонкости ведения своего дела. Результат в руках пьянил. Я могла ощутить свое влияние и готова была работать даже больше, чем договаривались. Мистеру Голду приходилось напоминать мне о времени и торопить домой, пока не стемнело. Но мыслями я была все еще там. Всегда. Мечтала о новых знаниях, мечтала сделать что-то, мечтала оказаться в обволакивающем запахе цитрусовой полироли. Даже мои оценки стали лучше, что удивляло. Я практически не занималась дома: делала домашние задания сразу на перемене, в спешке. Генри шутил, что скоро стану отличницей и придется мне писать всякие нудные олимпиады от школы, тратя свое время на всякие баллы для поступления в вуз мечты. Я кривилась: времени-то мне и не хватало. Мечтала и вовсе жить в лавке. Говорить обо всем, учиться, рассматривать вещи из чужой жизни и придумывать им истории. Собирать по царапинам, по потертостям, по вмятинам и шероховатостям картину чьей-то жизни. Чужие истории были прелестны и наполнены действиями. Даже если были придуманы от и до.       Тем временем моя чайная коллекция пополнилась новыми вкусами. Я проводила у полок с чаем в магазине почти все время шопинга. Полюбила малиновый. Он был дешевым, но ярким. Маме он не нравился, но Генри был со мной солидарен, и запасы грозили закончиться стремительно. Мне даже пообещали купить ягоду специально для заваривания, чтобы получить действительно хороший чай, а не «химозную водичку». Я была рада, что даже маме хочется пить малиновый, пусть и в другом его варианте.

***

      Наступлению лета Генри был рад больше всех в доме. Он вбежал после последнего дня школы и объявил, что будет вставать не раньше десяти, а ложиться станет на целый час позже. Мама на это только поджала губы, но согласилась, пусть и с оговоркой: «Один месяц, режим важен». Я улыбалась, наблюдая за их взаимодействием: таким мимолетным, но со своей теплотой. Отлаженная схема договоренностей. Я знала, что летом будет поблажка, что мама будет дома раньше обычного и, конечно, что мы проведем пару дней за расхищением магазинов, чтобы пополнить запас снеков вместе.       Мне же предстоял разговор о большем количестве часов в лавке, а еще диалог с мамой. Меня пугало, что я так долго скрывала свою зарплату и работу в целом. Казалось, что я совершала жуткое преступление прямо под ее носом. Но если бы я не поговорила сейчас, то летняя работа грозила вовсе не состояться. — Мам, я хотела попросить кое о чем.       Генри уже убежал в свою комнату, мы остались в гостиной лишь вдвоем: смотрели повтор вечернего сериала. Мама говорила, что под него «отдыхает мозг», я не вникала в сюжет: снова кто-то кого-то любит, снова все идет не так, все молчат и другие клише. — Про режим? Можешь следовать тому, что оговорили с Генри, я не против. Но помни: месяц.       Она бросила на меня взгляд, лишь удобнее усаживаясь на диване. — Нет, не совсем. Подпишешь разрешение на работу?       Вместо ответа она повернулась, убавив звук, переспросила: — Разрешение на работу? — Да, в лавке. — Если тебе нужно больше карманных, достаточно сказать. — Что? Нет. Мне просто нравится работать там. — Так ты уже работаешь.       Вскинулась, хочу ответить «Нет», но не могу. Понимаю: она права и поймала меня. Когда она встает и присаживается рядом, у кресла, на корточках, я напрягаюсь и выпрямляюсь. — Я уже знала. Ждала, когда расскажешь. Мне ли не знать, где ты проводишь свои вечера.       Не знаю, что нужно ответить, но, казалось, от меня этого ждут. Как назло, в голове пустота. Только сухость во рту, которую хочется сглотнуть. Она молчит минуту, берет меня за руку, говорит тихо: — Но, Габи, я не могу разрешить, тебе девять. — Я справляюсь, мам, у меня все получается. Мистер Голд… — Мистер Голд не должен был так поступать. — Я сама… — Тебе девять, это слишком рано для работы. Ты ребенок, даже если очень и очень разумная. А ты у меня и правда очень и очень умная, очень взрослая для своих лет.       На глаза навернулись слезы. Я не хотела плакать, отвела взгляд, стараясь их «проморгать». Не понимаю, все это так нечестно. Раз я такая умница, то почему? — Посмотри на меня. Габриэль, посмотри.       Я помотала головой: нет. — Хорошо. Пойми, я не могу запретить тебе бывать там, но разрешения на работу не дам. Можешь быть там, как обычно, пару часов. Но если больше, я обращусь к закону. Видишь, я честна с тобой. Я боюсь, что твоей неопытностью пользуются.       Слезы все же пролились, обжигая. Я старалась не хныкать, но знала: их заметили. Потому что тут же оказалась в кольце рук. Меня гладили по голове, мягко перебирая локоны.       Когда я затихла, меня выпустили, не удерживали. Но я не знала, куда деть себя и что нужно говорить. Неловко замерла рядом. — Умоешься? Я приготовлю нам какао, позову Генри. Стоит возобновить традицию вечернего просмотра мультиков. Как тебе?       Киваю на все сразу, встаю и иду в ванну. Замечаю: Генри не нужно звать, он напряженно уже стоит на лестнице. Стоило мне выйти из комнаты, он спешно спускается и врывается в нее. Стыдливо опускаю голову, стараясь скрыться за волосами. Тихие переругивания быстро затихают за спиной.       Умывание, какао и тихий вечер за старым мультфильмом. Мы пересматривали «Ледниковый период». Генри бесцеремонно улегся на мои колени, спустя время и вовсе засопел: он ненавидел повторы. И мы укладываем его в гостиной, накрывая пледом. Сами расходимся.       На утро я была собрана и готова к новому диалогу. Уговорить маму было невозможно, но я рассчитывала на мистера Голда. Не могла прекратить внезапно появляться в лавке, как и не хотела такого исхода. Насколько мистер Голд будет недоволен запретом — я не знала. Захочет ли поговорить с мамой сам — тем более. Казалось, что ему проще избавиться от меня или перевести меня обратно в статус покупателя. От одной этой перспективы все внутри сжималось, и я ощущала неясную дрожь. Поэтому я собиралась узнать, что возможно сделать.       Предупредила маму о своем решении пойти. Она предложила подвезти, во сколько бы не собиралась, готова была даже остаться дома. Но я была против: казалось, что она хочет выяснить отношения. Никакого спокойного диалога с ней не получилось бы. Поэтому сидела в гостиной почти до самого вечера в напряжении. До обычного времени работы было еще рано, и я ждала. Пила чай, растягивая каждый глоток.       Видела, как Генри отправился в комнату, а после сбежал в сторону замка, крича мне что-то о том, чтобы я присоединялась. Мама же уехала на работу, напомнив, что я могу зайти к ней, а она подождать меня. Кивала ей: все хорошо, сама дойду.       Дома было тихо, время растягивалось. Успела прибрать гостиную, помыть чашку Генри, пропылесосить везде. Даже выпила почти литр воды за раз, пришлось часто бегать в уборную. Когда пришло время, волнение было таким большим, что я почти бежала.       Перед лавкой замерла на мгновение в сомнении: «Что мне сказать?» Но ничего, кроме сбивчивого «Я затянула с диалогом, мне не разрешили работать и мама недовольна мной», не выходило. Других слов не находилось. Поэтому выдохнула и быстро прошла в основной зал, почти врезаясь в живот мистера Голда. Успела в последний момент затормозить и отступить — прямо в косяк, задевая полку рукой. Больно. — Мисс Миллс! Что вы здесь делаете? — Я… — Вход для посетителей с другой стороны. — Посетителей? Разрешите мне и дальше работать тут. Я обещаю, если это будет не больше пары часов…       Тот молчал, хмурясь. Догадалась: — Мама уже приходила? — Мэр Миллс? Нет, не почтила своим присутствием, — он указал рукой, чтобы я вышла за стойку, но я вжалась спиной. — Тогда почему? — Почему что? Мисс Миллс, то, что ваша мама мэр, не дает вам права находиться в помещении для персонала. Выйдите в зал.       Я потерянно всматривалась в его лицо. Он был раздражен. Что пошло не так? Если мама не говорила с ним, то что? Из-за документов… Мне оставалось безропотно выйти, потому что это была лишь моя ошибка. — Мистер Голд, а если без оплаты? Мама не подписала разрешение, я знаю, это моя вина. Но я могла бы приходить просто так. — Оплаты?       Догадка волной жара обдала тело. Подняла глаза, старалась звучать обычно: — Вы не помните, что я работала тут? — Работали? У меня нет наемных сотрудников. И никогда не было. Мне стоит позвонить вашей матери, чтобы она забрала вас?       Я мотаю головой. В горле ком. Мистер Голд осматривает меня и бросает взгляд на телефон. Я не прощаюсь, просто разворачиваюсь и стараюсь выйти медленно и размеренно. Закрываю за собой дверь. И иду, пока не достигаю угла. А дальше бегу. Бегу, пока легкие не начинают гореть.       Генри сидел на берегу, когда заметил меня. Встал, довольно крича что-то. Счастливая улыбка быстро сменилась странным выражением. А я врезалась прямо в него, стискивая в объятиях. И тут же взрываюсь плачем. Он потерянно замирает, обнимает и утягивает вниз: мы садимся, не разлепляясь. Молчит, хмурится, обнимает. Не задает вопросов. Он уже все знает.       И когда я сбивчиво, постоянно захлебываясь словами, пыталась рассказать все, что помню, он слушал. Только он понимал, как это важно. Что я боялась забыть тоже. Что я боялась, что забудет и он. Держал за руку, хмурился, кивал. А потом вдруг стало пусто. Я рассказала не все. Только пару моментов, но эмоции схлынули, сделав остальное неважным. Может, потому что все это реально только для меня? Для остального мира ничего не происходило.       Генри не пытался ничего говорить. Он был на удивление тихим, не проронил ни слова. Мы переместились на доски нашего замка. Его дерево было шершавым и слишком сухим, готовым вот-вот рассыпаться, но год за годом оно держало нас.       Потянул за руку вечером: — Пошли домой.       Заговорил лишь дома, когда обеспокоенная мама хотела требовать объяснений. Толкнул меня вперед, кинув: — Иди в комнату, я сам.       И остался с ней.       Я успела только сесть на кровать, когда он вбежал следом с двумя пижамами в руке: — Не хочу рыться в твоем шкафу, переоденься. — Кинул одну и вышел, скрываясь в ванной.       У нас они были практически одинаковые, отличались только цветом и размером. Из-за этого его штанины были длинноваты для меня, как и рукава. Всего сантиметр, но ощутимый.       Легла, ощущая лишь слабость.       Генри плотно прикрыл дверь и плюхнулся рядом спустя пару минут. Мы лежали поверх одеяла, всматриваясь друг другу в лицо. В руку вложили что-то. Приподняла ее. Конфета. Он стащил ее у Арчи? Только у него я видела подобные. Улыбнулась, сжимая сладость в кулаке. Протянула другую к нему, переплетая пальцы с его. У меня есть он и конфета. Это больше чем ничего, гораздо.