Близнецы

      Август закончился незаметно. Время утекло, как песок сквозь пальцы, — стремительно. И вот уже через пару дней снова сентябрь. Мы жаждали и ужасались его приближения. Ждали из-за друзей, интересных уроков. А не желали из-за уменьшения прогулок и других, скучных, уроков. Ждали все же больше.       Когда прислали расписание, мы были взбудоражены: «Что нового будет?». Но содержание не вдохновило: почти то же самое. Мечтали о том, с кем сядем: я с Милой и Сьюзан, а Генри - спереди меня с Майком и Престоном, Дью он решил посадить спереди себя с моей подачи, я хотела иметь возможность перекидываться записками с Майком: мы разрабатывали супер костюм для Генри. Генри с суперсилой соплей - это был наш коварный план на второй год. Генри даже расчертил схему класса, подписал всех. Выходило идеально.       Мама только улыбалась и подмечала: — Не все попадут с вами в один класс, я же говорила.       Мы помнили, но в фантазиях были полным составом. Если и потеряем парочку — не страшно, будем видеться на переменах. «Ланч в саду точно нас всех соберет», — думала я, мысленно подбирая себе идеальный обед: пару оливок в бутерброд и отдать Престону, чтобы он смешно скорчил отвращение. Или взять больше сыра? Мила обожает сыр.       Предвкушение делало нас счастливыми.       И именно из-за него мы ждали на остановке раньше обычного: на десять минут. А потом нетерпеливо сидели на тех же местах, что и в прошлом году в сентябре, также обнимая сумки. Я не могла даже рисовать, и мы с Генри вместе прилипли к окну. Оно от нашего дыхания запотевало, а Генри протирал его рукавом рубашки.       Новый кабинет был указан в расписании.       Мы вошли почти бегом.       Внутри оказалось больше других ребят, чем мы рассчитывали: ни Майка, ни Милы, никого пока не было. Генри молча потянул меня к парте в середине.       Сел не спереди, как планировал, а рядом. — Придут, пересяду, — сказал тихо.       Я кивнула. Слишком много незнакомых лиц, и не было желания знакомиться вот так, одним. Кажется, Генри был в тех же эмоциях. Мы напряженно ожидали, делая вид, что заняты: я рисовала зигзаги, а Генри пытался перестроить свой план по рассадке.       Но к уроку никто из наших не пришел. Класс был наполнен чужими лицами, нас одних распределили к ребятам из параллельного. Генри был возмущен: — Это нечестно, просто нечестно!       И я снова кивала. Урок тянулся долго и муторно. Нас пытались знакомить, но я не запомнила ничего стоящего, даже имя учителя. Но благо, оно было в расписании. Слишком расстроена была, поэтому энтузиазм был на дне. Ждали перемены как спасения. В планах новое: найти своих в параллельном классе.       Стоило прозвенеть звонку — мы уже в коридоре. В расписании кабинеты, мы туда. Но ребят там нет. Только удивленные, незнакомые лица. Руки холодеют, а Генри хмурится: — Какая-то путаница. Пойдем в старый класс? Они пошли бы искать нас туда.       И снова — кивок. Я молчу, пытаясь просто переварить: куда могли посадить почти весь класс, чтобы мы их не нашли? Походило на какой-то розыгрыш. Они прятались?       До старого класса дошли медленно, каждый в своих мыслях. Я взяла его за руку, чтобы согреться. Его ладони всегда были на удивление теплыми, а мои от любой эмоции превращались в лед. Он чуть сжал ее, и я ему улыбнулась: все хорошо.       Дверь старого класса открылась со знакомым скрипом. Пластилин, клей, теплый солнечный свет на партах — тот самый. Я почти улыбнулась.       Генри шагнул вперёд: — Мы вас обыскались.       И радостно забежали внутрь, бегло поздоровавшись с миссис Уорд. Генри тут же подбежал к Майку и плюхнулся на парту рядом. Я пошла за ним, все еще нервная. — Мы вас обыскались! В расписании другой класс, — Майк недоуменно посмотрел на Генри, на меня. Генри продолжал делиться своими эмоциями, а мои руки продолжали холодеть. Все вокруг уставились на нас.       Миссис Уорд подошла, выжидая паузы в потоке слов от Генри: — Ребята, вы с какого класса?       Брат закашлялся, подавившись словами. Учитель наклонилась и аккуратно постучала ему по спине, я не могла двинуть ни пальцем. — Вы из параллельного? — подал голос Майк. Генри вскочил: — Ты шутишь? Вы решили так пошутить?       Миссис Уорд оглянулась на меня, а потом аккуратно положила руку ему на плечо. Тот раздраженно скинул ее. — Подскажи, что за шутка? Кто-то вас обманул? — Вы! — Дети, вы из какого класса?       Генри открыл рот.       Закрыл.       И вылетел из кабинета. Кто-то начал тихо смеяться.       Я спросила: — Это класс 2-А?       Учитель отрицательно покачала головой: — Нет, это первый год. Вы перепутали класс? Помочь найти? — Нет, спасибо. Извините.       И вышла.       В коридоре не было Генри. А ком в горле становился все больше. Вошла в туалет.       Запах хлорки душит. Раковина — холодная керамика под ладонями. Ледяная вода обжигает лицо. Наклонилась, упершись руками о край кафельной тумбы. Дышать было тяжело. С усилием делала ровные вдохи, почти уговаривая себя. — Все хорошо?       Вздрогнула. У другой раковины стояла Мила. Капли воды стекают с локтей.       И я почти плачу: — Милли, они шутят. Очень зло.       Она моргает, краснеет: — Шутки? Ты меня знаешь? — Нет… кажется, нет.       Мила пожимает плечами, на ее руках синие разводы от маркера: — Тогда… удачи.       Перед глазами все плывет. Я нахожу Генри у входа. Точнее, не нахожу. Мы просто там встретились. Он покрасневший, растрепанный, под руку с каким-то учителем. Они ругались? Он заметил меня и вырвался, подбегает.       Киваю ему и через силу тяну улыбку: все хорошо.       Беру за руку.       Учитель что-то громко говорит про поведение, выдавливаю, что мне плохо и хочу домой.       Оказалось, маму уже вызвали. Она появляется перед нами внезапно, я вздрагиваю, когда слышу ее голос. Генри пытается ей объяснить, что произошло, но она не хочет слушать: — В машину.       И мы сели вместе сзади, ощущая тепло плеча друг друга. Генри опустил голову, смотря на свои руки. На пальцах остались следы чернил, он тер их большим пальцем, скатывая в катышки. Отвернулась к окну: мама выглядела очень недовольно, что-то высказывая учителю. Потом он ушел, но вернулся с нашими рюкзаками — я о них совсем забыла. Она забрала их и двинулась в сторону машины, а я снова обратила внимание на брата: чернил почти не осталось на руке, но он продолжал тереть остатки следов. Чуть агрессивнее, чем сначала.       Генри резко поднял голову, дверь машины открылась. Мама села в машину, но вскинула ладонь, заранее не позволяя начинать объяснения прямо сейчас, видя, как брат открывает рот: — Дома. Умоетесь, спуститесь в гостиную, и поговорим о том, что у вас произошло.       Он промолчал. В тишине дорога должна казаться бесконечной, но мы доехали быстро. Брат выбежал из машины, стоило ей только притормозить, мама вздохнула. Я ощутила вину, поэтому старалась двигаться плавно, размеренно: забрала оба рюкзака с соседнего от водителя сиденья, закрыла дверцу и пошла к дому по дорожке, стараясь не срываться на быстрый шаг. За спиной раздавалось четкое "цок-цок-цок". И мне почему-то безумно хотелось сбежать от этого звука.       Когда мы пришли, Генри уже угрюмо сидел в гостиной на диване. Мама прошла мимо меня, поднимаясь по лестнице, я села с братом, сиротливо оставив рюкзаки у двери. — Они забыли нас, — тихо сказала я. Он кивнул, глаза его наполнились слезами, но тот резко стер их рукавом.       Брат начал рассказ еще когда она только подходила к дивану. Она осталась стоять, хмурясь, слушала сбивчивый монолог. Спокойно констатировала: — Учитель сказал, что вы закатили истерику. — Нет! Это они устроили нам розыгрыш! Майк делал вид, что не знает меня! Даже миссис Уорд, они остались в старом классе.       Реджина посмотрела на нас очень спокойно. Слишком спокойно. — Генри, — сказала она, и в голосе не было ни капли тепла, — прекрати.       Он открыл рот, чтобы крикнуть еще что-то, но она подняла ладонь — и он проглотил возражения, будто кто-то выключил звук. — Вы перепутали и пришли в первый класс. Там первоклассники. Они вас не знают, потому что никогда вас не знали. — Что? — выдохнула я. Голос дрожал — Мам, но мы пришли к Майку и Милле. Майк, Милла, Дью, Престон, Уилл. Мы не перепутали классы. — Нет, — отрезала Реджина. Ее голос стал ледяным. — Вы ошибаетесь. Скажи мне на милость, как такое возможно? Они только пришли в школу, а у вас второй год. Вы не могли учиться с ними.       Генри же закричал: — Нет! Неправда, мы учились вместе прошлый год, мы рассказывали о них тебе! — Генри, милый, послушай меня. Никакого розыгрыша не было. Вы оба просто устали. Знаешь, когда я была маленькой, мне тоже иногда казалось, что люди вокруг вдруг стали другими. Что вчерашний день просто… исчез. Но потом я поняла: это просто мозг играет с нами в игры, когда мы слишком много думаем о том, чего быть не может.       Мы оба видели это. Мы оба знали, что всё не так. Мы оба… Я не выдумывала. Это не было иллюзией. Но нам никто не верил. Я ощущала, что меня будто вывернули и выкинули в пустоту. Генри кричал, Реджина сердилась и повторяла, что мы просто устали, перепутали. Пыталась обнять его, но он вырывался, убирал её руки, захлёбывался словами.       А я падала и падала в пустоту, наблюдая за всем будто со стороны. Вот Генри кричит, вот мама говорит что-то резкое, и Генри убегает наверх. Я встаю на автомате, бреду по лестнице. Снизу доносится оклик, но я не понимаю, что от меня хотят, и поднимаюсь дальше. Вхожу к брату, закрывая за собой дверь. Вижу только спину, но понимаю, что он плачет: плечи содрогаются. Ложусь спиной к нему, вплотную, чтобы касаться, и обнимаю себя за плечи. Так холодно и жутко, а я снова не имею ни малейшего понятия, что делать. Звуки доносятся словно через вату. Внутри поселился страх, что если засну, исчезну. Но сознание уплывает. И мне кажется, словно весь мир решил сделать вид, словно нас нет. Ощущаю себя призраком рядом со своим телом, плавно погружаясь в тревожный сон, которого не вспомню.       Сон всегда спасал от негативных эмоций, делал обиды и проблемы чем-то несущественным. Но на утро реальность не стала нормальной. Ничего не исправилось, нас снова не помнили те, с кем мы провели год. А мама повторяла, что мы все выдумываем. Генри кричал, потом сердился. Пытался поговорить с ребятами. А я просто ходила рядом, словно его тень. Нам запретили приближаться к первому году и записали к психологу.       Школа стала местом пыток. Наверное, всё же не совсем пыток. Мы быстро свыклись: достаточно было отсидеть положенные уроки, и можно бежать домой, спрятаться.       И он сбежал. Спрятался в книгах, словно черепаха в панцире. Бросил меня одну в реальности, надеясь, что день пролетит быстрее, а новый не наступит. Или что он однажды дочитает очередную книгу, а мир БАЦ и стал нормальным. И меня злило это. Дом для меня дышал отчаяньем. Я пыталась ворваться в комнату, утаскивать его на приключения: наружу, гулять.       А его злила я, которая одним своим видом напоминала, в какой реальности мы живем. Что мы - психи для этого ненормального мира. И никто, абсолютно никто, нам не верит. Он огрызался и просил отстать. Он кидался подушкой. Подпирал дверь шкафом. Переставал со мной говорить, а потом приходил ночью, тихонько, и ложился рядом, едва касаясь рукой. А я делала вид, что давно сплю. Пыталась не вздрагивать, словно не было слез минутой назад. И дышала размеренно через рот. Нос был забит. А поутру уже снова все было как и вчера: он с книгой в руке, а я пытаюсь быть где угодно, но не дома. Но уже без обид и ссор, перемирие. Потому что только мы были друг у друга. Потому что только мы знали, что что-то не так.       Мама не считала нормальным то, что я подолгу «где-то шляюсь»: — Тебе восемь! Будь добра, к обеду быть дома. — Я кивала, появляясь дома только на десять минут обеда и к ужину.       Иногда Генри выбирался со мной, в наш замок. Там мы тихо сидели, слушая звуки воды. Потому что дома даже ему становилось невыносимо… тоскливо? Страшно? Я не могла описать своих даже своих эмоций, не говоря уже про Генри после сеансов с Арчи.        У него мы много говорили. Генри на них рассказывал больше меня, всю нашу жизнь, что помнил: лет с пяти. И что всегда был Понго и Арчи, мама. И как мы брали его собаку, а он улыбался и кивал. Но иногда выглядел так недоуменно, задавал странные вопросы: «А как ты вообще оказался у меня в кабинете в первый раз? Помнишь, что тебя сюда привело?», «А вы часто бываете у меня?».       Карандаш касался листа слишком часто, лишая свободы дышать. Я следила за листом, словно он был ядовитой змеей. Позже я прочитаю, что он напишет. Подловлю мгновение, когда его не будет в кабинете и открою папку. Из текста мы поняли только одно: почему возникало то выражение на его лице, когда мы забирали Понго. Он не помнил, чтобы мы брали его на прогулку раньше, не помнил, как сидел с нами, как снимал с дерева. И множество терминов раскидано: как заклинание. Или как приговор.       Я ощущала ужас почти физически. Как напряженный клубок внутри сжимает мои мышцы, заставляя дрожать. Генри дрожал вместе со мной, грея мои руки в своих.       Мы закончим этот сеанс раньше. Как и многие после. Весь мир сошел с ума, вычеркивая нас из историй людей вокруг. Я опасалась, что я исчезну и из памяти Генри, поэтому держала его за руку все чаще. Крепко, но не сильно. Я боялась, что неосторожным движением могу сломать его, словно он был из хрусталя.       Мы начали писать дневники, чтобы, если кто-то из нас всё забудет, иметь доказательство. Записали туда всё: сначала набросками - родились, жили, 1 класс, 2 класс. А потом углубились, описывая школьные проказы. Перед глазами плыло, стоило подумать о потерянном годе. Генри снова дырявил листы карандашом, ломал грифель. Только радости это больше не вызывало.       У меня появился первый секрет от мамы - общий с Генри.