Близнецы

      Наш секрет позволял нам дышать спокойнее. Тетради стали залогом того, что ничего не исчезнет окончательно: ни он, ни я, ни то, что было до сентября. Каждый вечер мы садились на пол в моей комнате, прижимались спинами к кровати и писали. Свет от ночника падал прямо на лист, и тени от наших голов двигались вместе с карандашами. Впервые за почти полгода я чувствовала, как внутри появляется тепло. Теплый грифель в руке, шершавые листы под ладонью, запах чернил из протекшей ручки Генри, который он все время забывал закрывать. Все это было нашим залогом.       Генри настоял, что хранить дневники должна я. Мою комнату мама проверяла реже. Меня реже ловили за чем-то «странным». Значит, у меня было идеальное место для наших воспоминаний. — И легко найдем сами, если… — он не договорил. Я поняла. Тетради в моих руках будто весили тонну — в них было слишком много нас.       Спрятали под простыней у изголовья: доставать и прятать за секунду. А еще потому, что каждую ночь я должна была убедиться — они на месте. Лежала, проводила пальцами по силуэтам под тканью, тихо шурша. С ними засыпать было проще. С ними оставалась крохотная надежда, что магия сна все же сработает, и утром мир станет прежним. Ребята извинятся за «шутку». Мама обнимет и, в качестве извинения, разрешит ночевку или поход. Мила улыбнется и предложит свой обед, хотя раньше не любила им делиться, предпочитая урвать у кого-то вкусняшку, а не отдать свою.       Но утро ничего не исправляло, снова. Поэтому я цеплялась за каждый кусочек воспоминания и бережно переносила его на бумагу.       Выходило… не очень. Рассказывать проще, чем писать. Мысли убегали вперед, приходилось их ловить. Иногда на одном воспоминании можно было застрять на весь вечер. Всплывало новое воспоминание — и о чем я вообще писала? Приходилось начинать заново. Генри тоже мучился, но нашел свой подход. Писал коротко и емко. «Убежали на ланч в сад. Дью — дурак! Облил соком». «Мила нарисовала кота. Я чуть не заплакал, ну и лапы!».       Я улыбалась, читая его строчки, и добавляла свои. Мелким почерком, чтобы влезло больше. Чтобы ничего не пропало. Чтобы я могла положить ему под подушку листок и сказать: «Читай. Это мы».       Генри хихикал, говоря, что я сама заполню всю его тетрадь, а свою заброшу. Добавлял рожицы в мою. Все животные имели человеческие лица, он снова пытался сделать карикатуры на меня. Но было совершенно не похоже. Я проводила пальцем по свежим рисункам, смазывая их. Брат подтирал разводы грифеля ластиком, высунув язык.       А потом мы выходили из комнаты. И все заканчивалось.       В школе мы снова были чужими. Сидели в середине, можно сказать в центре внимания, но было ощущение, что нас нет. А когда нас замечали, мы снова хотели исчезнуть: одноклассники косились или упоминали, но не по-доброму. А мы делали вид, что рисуем или решаем примеры. Учитель хвалил: «Какие вы прилежные и спокойные». Мы кивали. Улыбались. И считали минуты до звонка, делая вид, что не слышим шепотки обсуждений нашего морального и психического состояния.       На переменах сбегали в спортзал, на матах в кладовой можно было лечь и тихо переговариваться. А иногда просто стояли у окна и смотрели во двор. Там первоклассники носились с криками, ели ланч в саду и строили пакостные планы. Генри тосковал, наблюдая все это. А я ощущала странное опустошение и отчужденность, будто все вдруг стали иллюзорными призраками. Казалось, из настоящего остались только мы.       После уроков — домой.       Возвращались молча. По дороге Генри иногда брал меня за руку. Я сжимала в ответ.       Дома — писали дневники или пили чай с мамой. Первое чаще. Каждый четверг, ровно в пять, точно по расписанию, всегда чаепитие. Мы не имели права опоздать, чтобы не получать нравоучений. Не имели права его пропустить, поэтому другие дни предпочитали проводить иначе. Она ставила чашки. Улыбалась. Но нас с Генри нападала тоска. — Как прошел день? — Нормально, — отвечали мы хором. И пили чай. Горячий. Горький. Как будто это могло что-то исправить. Потому что мы знали, зачем она нас собирает: отвести после чая к психологу.       Она повторяла по кругу: «Это поможет», стоило заикнуться об отмене. И мы шли, садились на диван, вплотную. Притворяться, что мы не психи и все хо-ро-шо. Говорить, что нам «наверное, показалось», лишь бы нас скорее отпустили. Арчи улыбался и выдавал стандартное: — Расскажите, как дела?       Генри пожимал плечами. Я смотрела в пол.       Он спрашивал про школу, про друзей, про сны. Мы отвечали коротко. Разговаривать хотелось чем дальше — тем меньше. Арчи записывал. Карандаш скользил по листу. Слишком быстро. Я считала движения: двадцать три, двадцать четыре. И думала: а вдруг он тоже забудет, что мы здесь были? И почему-то переживала не про сами воспоминания, а про то, что мама подумает, что мы пропустили сеанс специально.       Если удавалось вырваться раньше, мы сбегали в замок. Мама не ждала нас после сеансов, поэтому мы могли убегать тайно. Даже пары минут в убежище нам хватало, чтобы ощущать себя лучше. Шум воды не сколько успокаивал, столько будоражил и дарил силы, когда сеансы отнимали их. Носились по берегу, собирали ветки и мечтали, как будем выживать в дикой природе, где из противников будет что-то более знакомое — хищники.       Потом — моя комната. И снова тетради. Снова шуршание простыни. Снова теплый грифель в руке. Мы переносили новый день в середину тетради. А оставленные страницы в начале заполняли потерянными воспоминаниями первого года.       Рождество подступило незаметно. Просто мы как-то вышли на улицу, и уже был снег, хотя вечером только была наледь и слякоть вокруг. Все украсили свои дома чуть ли не за неделю до этого, но казалось — ждать еще вечность. И мы внезапно очутились тут: посреди улицы в белом, украшенной яркими огнями. Каникулы. Как же здорово, что снег совпал с их началом! Это был знак для нас: пора действовать. Мы давно хотели изучить все вокруг, но за рутиной совершенно не хватало времени. Учеба, сессии с Арчи и наш секрет сжирали все наше время, и только сейчас мы ощутили свободу. Воздух пах свежестью, корицей, имбирем и мандаринами, даже далеко от домов и лавок. Все вдруг обратились в предвкушение, и мы поддались этому.       Даже мама внезапно очнулась и начала подготовку к Рождеству. Нам поручили, как и обычно, очищение дорожек от снега, выбор гирлянды для карниза крыши и елочных игрушек. И мы целый день потратили на поход по магазинам вместе с ней, набирая гору украшений. Нам разрешили брать все, поэтому мы от всей души наполнили огромную тележку почти доверху. Даже взяли детский новогодний наряд для гнома в саду. Мама не особо любила гномов, но этого назвала «Нахал» и не планировала расставаться. Мы с Генри считали, что этого гнома ей подарил кто-то важный из прошлого, ещё до нашего появления. По крайней мере, она веселилась, смотря на него. А мы всегда были готовы нарядить этого малыша к празднику. Генри хотел взять пластиковую курительную трубку для полноты картины «плохого парня», но мы не придумали, как закрепить ее на гноме, и оставили эту идею. Для себя костюмы мы не брали, зато подобрали новогодние колпаки на троих: веселые, с блестящими пайетками. На полках Генри откопал статуэтку лягушки, она выглядела почти как живая. Мама на это только посмеялась: — Отпусти ее на полку, хватит с нас лягушек летом. Руки резко похолодели, а по спине пробежали мурашки. Я вдруг осознала, что мама тоже могла забыть, но не забыла. Как оказалось, облегчение тоже лишает сил. Генри смеялся, пока я растерянно осматривала полки. А потом мы расплатились и уехали домой. Вечер я провалялась в кровати, пытаясь набраться сил. Почему-то усталость не проходила, а тревога накатывала, хотя все наоборот было хорошо. Запоздавшая, она украла весь вечер и ночь, заполняя сны беспокойством.       Мы украшали дом два дня. Генри кое-как натянул на гнома красный пиджак с белым воротником. Он держался на одной руке, вытянутой, словно тот указывал на что-то смешное, а вторая была слишком плотно к телу, поэтому держалась со второй стороны на плече. На его колпак натянули еще один, но веселый, красный с белым помпоном и таким же белым пушистым отворотом. Почти как гном Санты, но лично для нас. Мы даже обвили его гирляндой, но мама убрала ее оттуда почти сразу, потому что уличная гирлянда закончилась, и эта была для дома: — Пожар не входит в мои планы.       Елку мы поставили в холле, прямо на входе у винтовой лестницы наверх. Она сияла мягким холодным светом, словно серебро превратилось в свет и плясало на искусственных ветках. Яркие красные вкрапления красных стеклянных шаров, которые выбрали мы, привлекали все внимание на этом фоне. Выглядело волшебно! Я стояла и смотрела, как огни мигают, и внутри все трепетало — как будто в животе бабочки. Генри рядом подпрыгивал на месте, тянул меня за рукав: — Смотри, как красиво!       Я кивала, улыбалась, вдыхала запах, который доносился с кухни: яблочный пирог в честь праздника. Мы сами выбирали эти шары, сами вешали — и теперь они весело подмигивали, отражая свет гирлянды. Словно маленькие заговорщики, которые подбивали нас на веселые забавы, неодобряемые взрослыми.       Мама заранее разместила под елкой подарки, поэтому они добавляли нам еще больше предвкушения. Все разных размеров, но как на подбор в одном стиле — красивые, в серебре и с синими лентами. Я трогала коробки пальцем, когда мама не видела, и сердце стучало быстрее: что внутри? Генри шептал: — Может, там бластер? И мы тихо хихикали, чтобы не спугнуть это чувство — как будто подарки могли услышать и спрятаться.       Мы не питали иллюзий насчет Санты с самого начала. Мы даже не знали, что другим могут врать про какого-то веселого старика, считали его выдумкой из мультфильмов, пока Дью не начал загадывать, что же принесет ему старик. Сначала мы думали, что его дедушку тоже зовут Санта. Но оказалось, что весь класс с нетерпением ждет именно волшебного дедушку. Это поразило нас тогда. Я подумала: может, мы плохие дети, раз он не приходит к нам? Внутри всё сжалось, как будто я сделала что-то не так. Генри тоже нахмурился: — Почему у них есть Санта, а у нас нет?       И мы долго ходили и прислушивались, выпытывали подробности. Из-за них я все больше сомневалась, такие ли мы хорошие дети: мы часто пререкались, могли нарушать запреты мамы или не делать домашнее задание, спешно заполняя тетради на перемене. Из-за этого мы почти поверили, что Санта каждый год оставляет нам угольки, а добрая мама заменяет их на настоящие подарки. Почти плача, мы обещали ей стать лучше, но мама, смеясь, объяснила, что одноклассников просто обманывают: «Глупости, какая радость в ожидании несуществующего Санты? Родители делают больше, чем всякие иллюзии».       Мы кивнули. И поверили. Потому что мама всегда знала правду. Но иногда, глядя на коробки под елкой, я все равно думала: а если бы Санта был? Если бы мы были чуть лучше, он бы пришел?       И вдруг на секунду вспомнила, как рассказала Миле, что Санты не существует. Та плакала так сильно, что я ощущала себя самой большой злодейкой, верила: даже если бы Санта был, он бы не пришел ко мне. Только не ко мне.              Праздник прошел под звуки мультиков в гостиной. Мы бегали по дому в пижамах, отказываясь идти в душ, ели мандарины и таскали пирог на диван, убегая от ловких рук мамы. Она пыталась нас поймать, чтобы заставить есть на кухне, но мы сопротивлялись, оставляя крошки на полу. На ее руке весело звенел браслет из серебра. Тонкий, но с небольшими лепестками рубина. Мы с Генри откладывали все свои деньги ради него! И поэтому решили подарить друг другу что-то небольшое и недорогое. Мне достался блокнот с черным котом, озорно вцепившимся в клубок ярких ниток. На одной из страниц был кривой рисунок человечка, девочки. Он большими буквами подписал «ЗАНОЗА». Я щекотала его в отместку, пока это не переросло в небольшой бой подушками. Я подарила Генри небольшой дешевый фонарик на батарейках. С ним он мог читать даже когда время было для сна. И им же меня ослеплял, когда я возилась, просыпаясь от его бормотаний. Он все еще читал иногда вслух.       В подарок от мамы нам достались плюшевый медведь (он мой, но Генри стащил его в свою комнату и читал с ним в обнимку) и пара книг- энциклопедий о мире: об обитателях моря, собаках и других домашних животных. Они были тонкие, но яркие и подробные. Были еще подарки, но одежду мы не считали чем-то особенным.       А потом каникулы закончились. Украшения с домов исчезали не так стремительно, как появились. Только наш дом опережал всех: убрано было абсолютно всё. Генри выторговал накидку для гнома: — Он замёрзнет же.       И гном остался в кофте, но без шапки. Аргумент про холод больше не работал: у него был свой колпак, пусть и не такой веселый.       Генри дулся недолго, он вспомнил про записи и был готов перенести все дни каникул в дневники, которые мы забросили на время отдыха. Вечерами мы всё больше сидели за тетрадками с воспоминаниями, а не за домашней работой. Мама недовольно замечала: оценки стали ниже. Мы кивали и пытались учиться. Но приключения манили, а дневники сами собой не заполнялись.       Поэтому мы изучали город, записывая всё, что могли, пока в мой блокнот, рассчитывая перенести все данные в дневники. Отметили и старый свитер бабушки из кафе «У бабушки», который, казалось, был на ней вечность. И уставшие часы на башне, застывшие на 8:15, сколько мы себя помнили. Оказалось, что никто не помнил, что они когда-то в принципе работали. И даже поломанную вывеску у кафе: её крепление постоянно отказывало. Раз в год, примерно. Это стало нашей победой: год! Первая важная зацепка.       В нашем замке мы проводили время реже. Холод и слякоть гнали нас в тепло: домой или в кафе. А необходимость перенести записи сделала выбор в пользу дома. Мы мчались по дорожкам почти бегом. Зацепки! Мы нашли хоть что-то, за что можно было зацепиться. Это давало надежду, что скоро мы узнаем, что случилось и сможем исправить. Генри ворвался в дом первым. Я — за ним, врезаясь в его спину. Генри снова разувался, даже не дойдя до комнаты, создавая затор.       В коридоре ждала мама. Мы заметили её внезапно, переругиваясь из-за внезапной аварии. Она стояла чуть в стороне, у входа на кухню. И мы замерли, ожидая: выражение ее лица было странно недовольным. — Вы вовремя.       Мы переглянулись. Ей позвонил учитель насчёт оценок? Или тот старик пожаловался, что они перебегали на красный? — Идёмте. Поговорим на кухне.       Мы не стали снимать куртки, пошли в указанную сторону, усиленно думая: «Что могло быть причиной недовольства?» Генри хотел что-то спросить, но, наученный опытом, не спешил вопросами признаваться в своих деяниях.       На столе лежали тетради.       Не обычные. Наши дневники. Лицо бросило в жар. Я застыла, смотря на них. Генри пробежал вперед, пытаясь забрать их со стола. Но мама была рядом, ловко поднимая их рукой: — Генри, Габриэль. Я думала, что мы прошли это. — Это наше! Отдай! — брат сжимал кулаки. — Нет. Вам пора прекратить. Я разберусь с этим.       И вышла, слегка отодвинув меня от прохода.       С тетрадями в руках.       С нашими дневниками.       Генри кинулся вслед. Но она его не слушала и уверенно продолжила путь в гостиную.       Я двинулась следом.       В темной гостиной, освещенной лишь камином, наши простые тетради в ее руках выглядели чужеродно. Генри спорил, просил вернуть.       Но она лишь бросила их в огонь.       Он кинулся за ними.       Она схватила его за руку, удерживая.       А я проклинала свои застывшие ноги. Проклинала свои онемевшие руки. Проклинала свое бездействие.       Наши воспоминания горели!       А я ничего не могла. Я смотрела, как огонь пожирает страницы. Я смотрела, как захлебывается слезами Генри. Я смотрела, и изображение плыло.       Реджина молчала.