Близнецы

***

      Я плохая сестра. Когда я узнала, что брат сбежал, то ощутила лишь укол какого-то странного чувства и тревогу. Она, словно сонная, едва ли была ощутима. Усталость была настолько огромной, что легко игнорировались другие чувства. А еще я не подорвалась искать его. Не выдернула трубки из себя, не вскочила. Ничего, что по канонам кино, показало бы, как я за него переживаю. И ничего из того, что казалось правильным делать по книгам и комиксам. Да и переживала ли я так сильно? Нет.       Продолжала лежать, слушая мерные звуки устройств рядом. Кашляла, ощущая боль в горле и груди. Больше в груди. Дышать было тяжело, будто на грудную клетку положили пару кирпичей, и мне приходится приподнимать их каждым вдохом. И все же лежала. Ощущала тупую головную боль. Словно на нее давил обруч.       Не могла понять, почему и зачем он мог уйти из дома. Он вообще мог бы уехать за город? Это казалось диким. Нереальным. Поэтому легко игнорировалось. Взрослые часто видели трагедии там, где ее не было. А Генри мог просто уйти гулять и забыть о времени. Тем более если Грэм его не пускал. Сделать как хочешь и наперекор — двойное удовольствие.       Ясно видела эту картину: Генри сидит в замке и тихонько читает, пока взрослые сходят с ума. Нужна ли ему эта суета? Могла бы я найти его быстрее, чем другие? Вопросы потонули во снах.       А когда я проснулась утром следующего дня, мне сказали, что брат дома. Наказанный и целый. Никто не говорил, где он был, только то, что вернулся он сам. Как и думала, никто не знал про замок, поэтому его не нашли. Как вообще мог десятилетка уехать куда-то? Даже звучало как бред.       Несмотря на это, мама была бледнее и дерганнее обычного. Генри снова на что-то разозлился и проигнорировал наказание: прятался в городе, пока шериф искал его. Мне даже казалось, что для него это было что-то вроде пряток, в которые мы играли в первом классе с ребятами. Только там нас ограничивали территорией школы, а тут было куда разбежаться. У меня же из развлечений была лишь капельница, дыхание через трубку и сны. Спала я почти всегда.       В снах не было ничего иногда. Я могла уснуть и открыть глаза от того, что меня тормошат: — Надо перекусить, это поможет набраться сил, милая.       А могла проснуться среди ночи от своего же кашля, не понимая, как его остановить. От него подрывалась и мама. Она забиралась на мою койку и прижимала к себе, гладя по голове. Стоило ему прекратиться, я снова засыпала, ощущая только утомление и боль в горле и висках. Но также бывало, что смутные беспокойные картинки врывались в мое сознание. Я видела чужих людей, видела море — буйное, чужое, не такое, каким я его знала. Оно было бескрайним и опасным, разбивалось о скалы, точа их. Даже его цвет был темнее. И ощущала: объятия, в которых хотелось остаться навечно. Теплую ладонь в руке и ветер. Морозные порывы оставляли на щеках румянец. Сны поднимали тревогу своим ощущением покоя и опасности одновременно. Они подарили ощущение, что я хочу домой. И я не могла отделаться от ощущения, что дом бесконечно далеко. Как будто я никогда не была дома. И мечтала остаться во снах дольше, чтобы быть там. Навсегда спать. Но стоило мне заикнуться об этом, как мама рассвирепела. Она просила никогда больше такого не говорить. Даже не просила, почти кричала. Шепотом. А потом долго сидела, сжимая мою руку, пока я снова не заснула, избегая непонятной реакции на свои слова. Больше о снах не говорила никому. Прохладный компресс на лбу. Холодные капли стекают в уши.       Почти неделю я пробыла в этом забытье, с перерывами на еду и кашель. Генри появился у меня лишь спустя три дня со своего побега. К тому времени я успела посетить душ с поддержкой мамы, что тактично дежурила за дверью. Ее нельзя было закрыть, чтобы пациентам всегда можно было оказать помощь. Первый душ, и тот сидя, и не более десяти минут. Зато я ощутила себя почти человеком, пусть и уставшим до ужаса, намного лучше, чем после обтирания губкой. После пришлось повторить установку катетера, пока мне сушили волосы, и съесть ненавистную пресную кашу — мое условие на одиночное посещение душа. Изначально планировалось, что мыть меня будут взрослые: мама или медсестра. Я не могла согласиться на подобное. Это было даже хуже обтирания.       Так что брат застал меня уставшей и чистой. Я почти засыпала сидя, опираясь на подушку. Попытки читать утомляли, поэтому я просто держала прохладную книгу по математике в руках. Генри же был взбудоражен и весел. Стоило ему влететь в палату, как тут же он начал кружить вокруг, мерил шагами комнату. Потом присел на кровать, скинул рюкзак и достал книгу сказок. Огляделся на дверь, будто мы заговорщики: — Смотри, Габи.       Я смотрела. Книга как книга. Листы вырвал, теперь вернуть не получится. Нужно починить или купить взамен новую, потратит все карманные. — Видишь? — Вижу, что ты варвар. — Что? А, я же не показывал раньше. Я нашел разгадку.       Он поерзал, улыбаясь загадочно. Дал мне время на кашель и время на захлопывание ловушки для моего любопытства. Но даже для него приходилось прикладывать силы. — Разгадку? — Время. Оно не шло, потому что мы под проклятием. — Генри, — вышло почти возмущенно. — Смотри. Видишь? — он сунул книгу мне почти вплотную к лицу, так что пришлось оттолкнуть ее и посмотреть. Рисованный замок, сиреневый туман и испуганные персонажи на следующей странице. — Нас прокляли, — продолжил он шепотом, — точнее, не нас, их. А мы не попадаем под проклятие, поэтому мы все видим.       Логично. Если ты видишь фокус с другой стороны, то можешь разгадать обман. — Мама — это Злая королева, не верь ей. Она прокляла их, она заперла их всех тут. Габи, смотри.       Холод прошелся по позвоночнику. Я смотрела на брата, не понимая, серьезно ли он. Одно дело то, что ребята не взрослеют, но мама —колдунья… Разве это не слишком? Он ткнул в картинку со строгой женщиной в черном платье и с ажурной черной тканью на голове, словно темной диадемой. Типичной злодейкой из любых мультиков. Потом вернулся к вырванным страницам: — Я вырвал их, чтобы она не узнала о Спасительнице. Кстати, она наша мама. Настоящая. Круто, да?       В голове все перемешалось. Смогла выдать только растерянный вопрос: — Мама? — Да, она крутая. Я привез ее, теперь она нам поможет. Тебе она понравится, я уверен. — Привез? — Да. — Погоди. То есть ты сбегал за ней? Ты уверен, что она наша биологическая мать? — Да! Я нашел на сайте. — Разве это бесплатно? — Не совсем… А потом имя совпало, представь! С тем, что в книге, и я понял — это она...       Я кивнула. Но холодок полз дальше по коже неумолимо, пускал мурашки. Книга сказок… Он решил, что спаситель — наша биологическая мать из-за книги. И имя совпало? Как удобно. И мама —злодейка лишь потому что, нас усыновила. Какие другие причины могут указывать на нее? Дневники? Он злится до сих пор? Или есть еще что-то? От злости наворачивались слезы на глаза, я закашлялась, смахивая их. А брат продолжал рассказ, пока не вошла мама. Стоило ей открыть дверь, он поспешно запихнул книгу в рюкзак, тут же пытаясь протиснуться в дверь мимо нее. Она перегородила ему дорогу: — Не забудь, что ты наказан. И покушай, я оставила пирог.       И отошла, давая ему убежать. Я растерла руками лицо, тут же спрашивая: — Генри привез кого-то? — Тебе не нужно переживать об этом, я разберусь.       Она пригладила мои волосы, помогая удобнее улечься. Расправила все трубки и одеяло, погладила руку, которая слегка немела от поступающих в меня растворов. — Принести тебе что-нибудь? — Багги. — Медвежонка? Хорошо, тогда завтра занесу его. Сегодня я не останусь, хорошо? Но зайду утром. — Хорошо.       И она правда ушла, стоило мне задремать. И перестала ночевать со мной в больнице, так как мне стало лучше. Зато почти ежедневно заходила. Забегал и Генри, выливая на меня все больше подробностей из книги сказок. Начал читать ее мне с самого начала, чтобы я лучше поняла все. Ему казалось, что я настроена недостаточно воодушевленно, и пытался показать разными способами, что книга была ответом на все наши вопросы. Но пока я узнала только о том, что Белоснежка и Принц подрались, и поэтому влюбились. Казалось, дикость — так завязывается дружба только у парней, но на то это и сказки.       Зашел даже мистер Хоппер, провести небольшой сеанс и узнать самочувствие. Он появился без предупреждения, но ровно тогда, когда я не спала и была достаточно бодрой. Я села повыше и подтянула одеяло. — Привет, Габриэль. У тебя тут просторно и светло. Как ты себя чувствуешь?       Просторно — это небольшая отдельная палата, которую мама оплатила мне на весь срок пребывания. Светлая, без ярких пятен. Зато браслет на моей руке был светло-розовым, как объяснили мне — чтобы в эту руку не ставили катетер, они предпочитали тревожить одну. И разрешили принести из дома пару приятных мелочей: плед и игрушку. Багги — пушистый и мягкий. — Привет. Уже лучше, но все еще много кашляю.       На мгновение замялся, ища, куда присесть. Придвинул себе стул к моей постели. — Я рад. Слышал, это серьезно. Генри очень переживал за тебя. Как проводишь время?       Вместо ответа ткнула пальцем на трубки в носу, потом уточнила: — Дышу, кашляю и сплю.       В подтверждение закашлялась в сгиб руки. Арчи подал воду, но я оставила стакан на тумбочке. Вода не особо помогала. — Понимаю, но это временно. Силы вернутся, и ты сможешь выделить время на что-то еще? Что бы тебе хотелось сделать? Как ты видишь свое выздоровление? — Пойду в школу. Нужно догнать ребят.       Задал еще пару вопросов и ушел, оставив пару листов и карандаши, чтобы я порисовала по его заданию. Но я отложила их на потом.       Все меньше спала, все больше лежала в дреме, пропуская через себя много мыслей. Все они неизменно сводились к вопросу нового человека в городе. О ней постоянно говорил брат, но никто больше. Но Генри было достаточно, чтобы она заняла мои мысли. Эмма — человек с такими же, как у меня, кудрявыми волосами, но светлыми. С зелеными глазами и потрясающей харизмой, по словам того же Генри. Она носит красную кожаную куртку и джинсы, любит такой же какао, как брат, и ездит на маленькой машине «Жук». Тоже светлой. Она была словно что-то среднее между мной и братом, но наоборот. Длинные волосы, как у меня, вкусы Генри, стиль одежды почти как мой и любимый автомобиль — почти моя мечта на будущее. От этого она казалась еще более нереальной, чем раньше. Сначала я думала, что он привез кого-то случайного, просто нашел кого-то на улице. В вырванных страницах имя, которого я так и не увидела. Могло ли оно быть иным? Вполне. Потом подумала, что он и правда мог найти биологическую мать, если взял мой запас денег — за что ему придется расплатиться, если это так. Мог найти, привезти, и она даже не появилась проведать заболевшую дочь? Он описывал ее как другого человека, он обещал, что мы увидимся. Говорил, что она хотела навестить меня. Говорил много, сбивчиво и с восторгом. И она не пришла. Ее не видно было даже в больничных коридорах, пока я шла на снимок или в душ. Не было в случайных разговорах вокруг. Нигде. Новое оправдание «Не пустили». Я кивала.       И была Реджина. Мама, настоящая, тут. Она приходила неизменно, не говорила о новом человеке ни слова. Лишь однажды: «Разберусь». Разве так говорят о людях? Так говорят про предметы, про ошибки, про проблемы или дела. Про болезни, в конце концов. Вопросы Арчи повторялись по кругу в моей голове, сводясь к «Как ты видишь?». И я перебирала воспоминания как пазлы. Они казались реальными, но потом… Потом я вспоминала другое: поджатые губы мамы, дрожь в ее руках. Обеспокоенные взрослые, психолог который почти всегда спрашивает: «Как ты видишь?». И я вдруг вижу, но не то что нужно. Было ли это? Могут ли психи знать, что они психи?       Я вслушивалась в слова Генри, вслушивалась в диалоги в коридоре, вслушивалась и не слышала нигде нового имени. В них был обычный гул работы. О ней говорил только брат.       Если она есть, почему никто больше о ней не говорит? Где хоть одно имя? Ни одного упоминания, ни одной тени. Может, брат придумал ее, чтобы было легче жить? Могли ли мы выдумать весь первый класс от одиночества? Могли ли мы просто не видеть так, как другие? От этих вопросов дрожь бежала по телу. Вымышленные друзья у детей встречаются не так уж и редко. Могли ли мы дать им лица знакомых с улицы…       Может, брат настолько хотел спасения, что в отчаянии выдумал ее. Мне казалось, я схожу с ума. Так ли я вижу этот мир? И если Генри выдумал Спасителя, могу ли я заразиться позднее? Как вообще кто-то может не взрослеть? Как вообще может не быть ни одного доказательства? Как… Была ли Эмма? Если ее видит брат — это доказательство? А если увижу и я? Может ли это быть доказательством? Как вообще понять, что я нормальная…       И к моменту выписки я вдруг поняла: Эммы и правда нет. И не могла сказать об этом брату. Не могла сказать никому. Даже Арчи. Не могла даже спросить: «Как понять, что ты ненормальный?», потому что он все расскажет маме. Потому что он поймет, что мы не придумывали от скуки, он узнает — мы и правда так видим. Это не вымышленные друзья ребенка, это что-то глубинное, словно шора на глазах.       И таблетки, которые нам еще не прописали, пропишут. А сколько меня останется потом?       От страха все внутри сжималось. Комом оставались слова в горле. Кивала, сдерживая дрожь, на восторг Генри. Кивала и вслушивалась в мир вокруг, а он молчал. От этого молчания ощущение, что я неправильная, словно кукла без важной детали, только росло.       Я видела мир. Брат видел мир. Но мы видели свой мир. И горло сжимало не от болезни тела.       Выписку я ждала как приговор.       Но все прошло так быстро. Мне выдали обратно мои вещи. Врач дал рекомендации и время посещения больницы. А еще почти месяц никакой школы. И даже после — никаких нагрузок и облегченная физкультура в группе для отстающих, как мы звали ее негласно. И я хотела сказать, что смогу бегать со всеми, но мне не дали вставить и слово. Уроки на дому. Школа с ограничениями. Как не считать себя еще более больной?       Часы шли. Яблоня у дома пострадала от стихийного бедствия. Гном Нахал все так же показывал пальцем насмешливо. Никаких желтых машин и женщин в красной кожанке. Только переезд из палаты домой. Утомляющий.       Без трубок в носу — странная легкость на лице, но тяжесть в груди больше. Как и усталость, копится быстрее. Корка в носу. Пот пропитывает футболку, стоит подняться по лестнице. И снова нужно в душ. Руки и ноги дрожат от обычных дел. И сил вроде бы море, но они утекают сквозь пальцы. И после душа — в кровать, забываться сном почти на сутки. Проснуться только от беспокойного прикосновения ко лбу теплой руки — температуры нет. Вопрос про еду и качание головой: «Не помню». И мама приносит суп. Она уже в легком халате, на дворе ночь, но есть в это время — моя новая особенность. Когда просыпаюсь, тогда и еда. С каждым днем больше сил. И меньше их тратится.       Генри тормошит меня в слезах. Свет льется в окно. Прошу его лечь ко мне. Он забирается в обуви, а я вдруг ощущаю, что за ночь ужасно вспотела. Лежит в куртке лицом ко мне, сжимая губы, и льет злые тихие слезы. Потом вытирает их рукавом резко, рвано. И всовывает мне в руку батончик: — Арчи только начал верить. Но и он по итогу думает, что я псих. Что мы психи.       И все, что я могу — это шумно дышать, стараясь унять панику. Хочется разреветься вместе с ним. Но я только хватаю его руку. Глаза покалывает от непролитых слез. — Ничего. Не грусти, Габс. Я покажу им, что мы правы.       И он выскальзывает из постели. Убегает за дверь, оставляя во мне только невыносимую грусть и дикую тревогу. Кашель, почти прошедший и редкий. Пью таблетки. Остается только обеспокоенно сидеть почти полчаса. Полчаса, чтобы заставить себя идти в душ, а не бежать за взрослыми. Внутри борются мысли: «Генри что-то задумал! Это опасно!» и «Все посчитают меня сумасшедшей! Генри просто пошел читать им книгу». И я выбираю второе и иду в душ. Меняю первый раз постельное — вытягивает из меня почти весь запас сил. И еще полчаса сижу рядом с кроватью, пытаясь отдышаться. А мысли кружат. Кричат, кричат друг на друга. Сама на себя. Батончик на письменном столе. Рисунок пикника на зеркале. Он мой брат, и я знаю когда он задумал что-то. Вот бы это было чтение.       От беспокойства не могу сидеть в комнате. Не могу есть. От еды тошнит. Не могу даже просто сидеть в гостиной. Волнение сжирает. Вина глушит. Я предаю всех ради себя. Я предаю его, потому что не выбираю бежать следом. Потому что ощущаю кожей, что он задумал — это не чтение. И понимаю, что даже если выберу бежать за ним, уже не догоню. Не сейчас. Не такой. Телевизор не глушит мысли. Он делает тревогу осязаемой. И я засыпаю прямо на диване, отключаясь в беспокойный сон. А когда просыпаюсь, снова ночь. В животе тянет от голода. В своей комнате, но не помню, как добралась сюда. И добиралась ли. В комнате брата — сопение. Впервые за долгое время ложусь рядом, словно преступник. И не могу уснуть, вдруг ощущая, как слезы бегут по вискам. Была ли опасность? Или это моя паранойя? Что он мог сделать… Он тут, живой и здоровый. А внутри все еще осел страх и вина.       И снова пробуждение не вовремя. Где-то в середине дня. Рядом записка от брата и мамы. Напоминает поесть. А Генри пишет, что я пинаюсь во сне. И что могу вполне быть футболистом. Складываю записку в три раза, чтобы потом ее спрятать. Странное желание сохранить ото всех этот клочок. Ощущение пустоты внутри, будто я пустотелая. Руки трясутся. И непонятно отчего. От слабости или от этой пустоты.       Сегодня в планах было узнать, что делал Генри. И привести в порядок себя и свою комнату. Поэтому заправила обе кровати и принялась перебирать вещи. Батончик все так же лежал, закинула его в ящик вместе с рисунком. И пару минут бесцельно перекладывала тетрадки и листы бумаги. Пыль на столе убрана. Почти месяц больницы накопил ее достаточно.       Заметила, что пропустила сеанс с Арчи. Мог ли он приходить в четверг после сеанса Генри? Или решили отменить из-за взвинченности брата?       Генри прибегает гораздо раньше обычного. И сообщает, как полез в шахту искать секреты Злой королевы. Что Арчи верит. Что он участвует в операции «Кобра» вместе со мной и Эммой. От каждого предложения внутри все сжималось. — Генри, ты мог умереть. — Но я же выжил. И Арчи верит.       Продолжил делать бутерброды. Словно это обычная прогулка. Я не знала что говорить. Не понимала, как реагировать, чтобы объяснить ему. — Пошел без меня.       Вдруг посмотрел прямо в глаза: — Там опасно, ты болеешь.       Да. Опасно. Лицемерно. — А если я пойду без тебя? — Ты? Нет. Ты — это ты, не полезешь туда сама.       Выбираю уйти в комнату. Закончить диалог. Генри кричит мне вслед, спрашивая, принести ли бутерброды. Обижаться — насколько я имею право на это. Насколько я имею право злиться. Но чувства внутри бурлят. Я закрываю комнату, подпираю дверь стулом и сижу в тишине, не понимая причин злости: его безрассудность или мое исключение.       Но он и не пытался прорваться внутрь. И я остаюсь в своем бесцельном гневе наедине. И злюсь на все подряд: на себя, на него, на бедного медведя Багги, на то, что компьютер решили оставить у него. И снова ем лишь раз — и тот был утром.       Новый день. Но меня будят с утра. Мама недовольно поджимает губы и говорит, что нужно налаживать режим и начать есть больше. Говорит, что выходные, и мне нужен воздух. Воздух? Я едва ли имею силы злиться. Говорит вставать и идти в душ. Завтрак меня ждет. Не хочу видеть Генри, но все же спускаюсь потом, сталкиваясь с сонным братом прямо на лестнице. Тот лишь бросает мне: «Доброго утра». Словно мы и не ссорились. Может, он и вовсе не заметил.       Меня отпускают прогуляться — у мамы были дела в этот выходной. Под ответственность брата, который должен следить за мной. Тот лишь ковырял салат, заговорщически улыбаясь. Знакомство с девушкой, которой нет. Так ли я хочу дышать сегодня воздухом?       Надо ли говорить, что он тащил меня словно на буксире… Я вцепилась в его руку и медлила: шаг был все короче. А Генри все нетерпеливее. Оказалось, что да. Глюки заразны. Я заметила красное пятно краем глаза издалека. Я старалась не смотреть на нее, старалась не выдавать что заметила ее, и смотрела под ноги, будто боюсь споткнуться. — Привет! Я Эмма, Генри рассказывал тебе обо мне.       Внутри все похолодело и ухнуло вниз.       Голос был настоящим. Слишком настоящим.       Я резко посмотрела на Генри — вдруг он смеется, вдруг это какая-то игра. Но он просто стоял рядом, сияя так, словно ничего странного не произошло.       Насколько нужно сойти с ума, чтобы видеть и слышать то, чего нет?       От этих вопросов дрожь бежала по телу.       Ползла от пальцев ног вверх.       Как будто холодный ветер из сна прорвался в реальность. Но больше не дарил покой.       Едва выдавливаю кивок из себя, и тот из-за Генри, что беспокойно сжал ладонь. Мой взгляд сам падает на ее джинсы. Спешно отвожу глаза. Ее видим только я и Генри? Из прохожих — парочка людей, но те не смотрят на нас. Вдруг они услышат, как я говорю с пустотой? Горло сжимает. — Давай в кафе, посреди дороги странно… — говорю в сторону Генри.       И мы заходим в кафе. Генри открывает мне дверь, оказываюсь между ними. Плечи сами уезжают вверх. И приходится прикладывать усилие, вернуть их на место. Вниз. Расслабиться.       Столик в углу. Люди смотрят на нас.       Я выгляжу странно, знаю. Мне нужно сделать лицо проще, но взгляд сам собой пытается съехать на наш персональный глюк. Ногти впиваются в ладонь. Но я не ощущаю боль. Вижу только кучу глаз, что обращена на меня.       А потом она встает, и ее заказ принимают.       О да. Я была странной. Куда страннее, чем думала. Игнорировать человека рядом.       Люди все смотрели. За соседним столом кто-то засмеялся, и стыд ударил волной жара.       А Генри продолжал болтать, говоря, какая я умная. Разве умные бывают такими психами? Я не могу отвести глаза, потому что стыд заливает с головой.       Лицо горит.       У нее кудрявый волосы и зеленые глаза. Светлее, чем описывал брат. Куртка красная. А взгляд будто препарирует. Меня раскусили. Меня записали уже в психи всем кафе.       И смотрю на свои сжатые ладони, стараясь дышать ровно. Ковыряю лазанью, лишь бы не смотреть. Дрожь бьет все тело. Откладываю приборы, чтобы не выдавать ее. Когда Эмма говорит, что нам пора — я встаю первой. Тут же заливаюсь краской и не смею сесть, пока Генри отмахивается: «Еще есть время».       Время. Как же оно тянется.       Я стою у столика, пока Генри прощается. Выхожу первой.       Дома тот лишь обеспокоенно спросит, понравилась ли она мне. А я не помню даже то, о чем она говорила. Лишь пожимаю плечами и скрываюсь в комнате.