Близнецы

***

      Появление нового человека не только в городе, но и в семье — это всегда стресс, который просачивается сквозь стены дома, как сырость. Казалось, переживает только мама. Но её тревога была липкой; она оседала на нас с Генри, заставляя вздрагивать от каждого резкого звука. О нашем знакомстве с Эммой она узнала моментально — в Сторибруке секреты живут не дольше утреннего тумана.       Вечером она собрала нас в гостиной. Объясняла вкрадчиво, почти нежно, и от этой мягкости по коже бежал мороз: — Она мошенница. Ей нужны деньги, статус, а может, что-то еще. Вы привяжетесь, а она использует это как рычаг. Ее прошлое…       Не знала, что отвечать. Просто стояла, переминаясь с ноги на ногу, и мечтала провалиться сквозь пол. Внутри было только желание оказаться как можно дальше от этих слов. Руки становятся противно влажными, стараюсь незаметно вытереть их о подол юбки, имитируя случайный жест, будто просто поправляю ткань. Мамин взгляд мазнул по моим рукам, но она ничего не сказала, продолжая свой монолог. — Можно уже пойти? — оборвал Генри. Он сорвался с места и взлетел по лестнице, не дожидаясь ответа. Двинулась следом. Мама лишь бросила: — Будь аккуратна.       И я оглядываюсь, вижу ее нахмуренные брови и отблески лампы в глазах. Они кажутся такими же, как рубины на ее браслете. Мне стоит остаться? Стою мгновение, но ухожу.       Оказалось, брату это говорили не в первый раз. Генри давно научился возводить внутренние баррикады против маминых слов. Игнорировала их и я.       С того дня, как домашний режим сменился короткими прогулками «для подышать», я стала дышать чаще в компании, где мне официально быть не полагалось. Мне было неловко и мучительно стыдно за свое поведение в первую встречу, но я не могла игнорировать ее больше. Поэтому, когда брат так удачно задержался в магазине у полки с комиксами, а мы решили подождать его в кафе, выпалила: — Ты считаешь меня странной, да?       Мой голос прозвучал громче, чем планировала.       Эмма замерла. Она медленно положила ложку на салфетку и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было жалости Арчи, только какое-то странное, колючее любопытство. И от этой маленькой паузы и ожидания внутри дрожало что-то. Звенело. — Осторожной.       Громко выдыхаю от раздражения, сама не ожидая такой реакции. Но поясняю на ее приподнятую бровь: — Ты говоришь как Арчи, — вышло странно. Почти сарказм, но не он. Эта странная интонация заела в голове, как испортившаяся пластинка. Заставляет краснеть.       Эмма провела рукой по своим волосам, чуть наклонила голову. — Раздражает? — уголок её рта дрогнул в усмешке. — Немного.       Хочу забрать слова обратно, но поздно.       Она вздохнула устало, сделала глоток какао — они с Генри потребляли его литрами. У брата на лице сливки порой оставляли след, похожий на усы. И он пытался слизать их. Иногда просто вытирал рукавом. Приходилось следить и вовремя протягивать салфетки, когда он заносил руку для привычного жеста. Эмма же пила его аккуратно. — Ладно. Странной? — она молчит мгновение, и я киваю. — Нет. Ты впервые увидела человека, которого велели бояться. Это не странно. Это… умно. Слишком умно для десяти лет. — Никто не… — Ага.       От злости забываю дышать.       Молчим. Возмущение сменяется спокойствием; я перестаю кромсать еду.       Эмма задумчиво рассматривает свою кружку, а потом вдруг переводит взгляд на меня. Её рука тянется вперед — медленно, давая мне время отстраниться, — заправляет выбившуюся прядь мне за ухо. — У тебя волосы, как у меня. Полный бунт.       Я замерла, боясь дышать. Волосы всегда были моей личной битвой: у корней они казались почти прямыми, тяжелыми. Но у висков и на затылке всегда жили своей жизнью, закручиваясь в те самые недокольца где-то к концу длины, мама называла их «своенравными». Она никогда не требовала от нас идеальности, но когда я спрашивала совета, мягко говорила: «Габриэль, их стоит укладывать. Либо выпрямить, либо подвить. Сушить правильно, как мы учились». А сушить их правильно было мучительно лень каждый день. — Мама говорит, что они не могут определиться, — шепотом призналась я. — Каждая прядь сама по себе.       Эмма усмехается, я невольно улыбаюсь тоже. Она снова коснулась моей пряди, пропуская её сквозь пальцы. — Одинаково — это скучно, Габи. Твои волосы просто… ищут свой путь. Смотри.       Намотала мою прядь на указательный палец — всего на секунду, скрыла ее в ладони, согревая теплом своей кожи. А когда отпустила, волна легла идеально: четко, пружинисто, именно так, как я всегда безуспешно пыталась сделать перед зеркалом. — Им не нужна плойка. Им нужно немного свободы. И, может быть, капля морской воды, но где её взять в этом лесу… — Рядом море, — поправляю я. — Залив. Не совсем то же самое.       Фыркаю: — Ты тоже иногда скучная. Вода соленая.       И она фыркает в ответ, дразнясь. А потом вдруг мягко улыбается. И я замечаю, как у неё самой у виска закручивается точно такой же завиток — непослушный, выбившийся из общего ритма. В этот момент наше сходство ударило меня под дых. Это не было генетикой из учебника биологии. Это было чем-то живым, общим. — У тебя такой же, — я набралась смелости и указала на её локон. Эмма машинально касается своей головы и смеется. — Ага. Мой личный бунт против гравитации. Поздравляю, Габи, ты в клубе Тех, Кого Не Досушили. — Досушили? — Просто прими настроение.       Она легонько подтолкнула ко мне тарелку с оладьями. Та звонко сталкивается с тарелкой, где был растерзан салат. — И ешь. Хватит париться из-за волос.       Я взяла вилку, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее тепло. Весь оставшийся вечер я то и дело касалась того самого локона, который она приручила своим пальцем. Он уже распался.       Но пальцы всё равно возвращались к этому месту. Мне казалось, что теперь у меня есть секрет, спрятанный в волосах.       Мы не стали близки моментально. Мы были рядом, спокойно говорили, но стоило брату заторопиться в школу, как пора было и мне. Дома меня ждали учебники. И Эмма всегда провожала нас к нашим делам. Она оставляла свои дела утром ради этих мгновений. Сначала Генри — до остановки, потом меня — почти до двери. И в этих мелочах было тепло, которое казалось неуместным. И мой секрет жег мне кожу всякий раз, когда мама заходила в мою комнату пожелать спокойной ночи. Я прятала взгляд, боясь, что она увидит в них не послушную дочь, а ту самую осторожность, о которой говорила Эмма. Вина ложилась на плечи тяжелым одеялом, но наутро, когда мы с Генри выходили из дома, я снова искала глазами желтую машину у обочины. Предательство имело вкус чая, который пах какао.       Ее подбородок и форма ногтей — наше наследие. То, что объединяло нас с братом, объединяло и с Эммой.       В этом узнавании я невольно смотрела на маму.       Сравнивала.       У неё — прямые короткие волосы. Аккуратные. Послушные.       Глаза — карие. Почти как у нас, но темнее. Самые светлые — у Генри. Потом мои. И только потом её.       На фоне Эммы нас с ней роднили только они. Но форма — нет.       Просто так бывает. Во всем. Мы оба с братом учились, но пока Генри был в школе, на мне была задача догнать класс дома. Мэри Маргарет передала с братом план занятий и задания. Они с мамой договорились, что та будет приходить на выходных и проверять прогресс, чтобы я не отстала. Две недели, два посещения учителя — ровно столько оставалось до очных уроков. До них стоило сделать все возможное. И я распределила задания по дням, не забыв в расписании о других задачах: посещение Арчи и больницы. Мне был необходим снимок, чтобы мы оценили состояние моих легких, но нас заранее предупредили, что их объем мог чуть сократиться. После атипичной пневмонии часто оставались стяжки на альвеолах, почти шрамы. Это уже подтверждала моя понизившаяся выносливость. Мне предстояло много работать и над этим. Физические упражнения, много физических упражнений под наблюдением.       Будни перетекли в выходные. До них мы успели показать Эмме наш замок и узнать любимые вкусы мороженого друг друга: манго у меня, шоколадное с орехами и маршмеллоу у Эммы и ванильно-вишнёвое у брата.       Мама предпочитала сочетать сладость с остротой, но обычно брала самый простой вкус — ванильный. С перцем появлялся так редко, что замена была известна нам обоим. Мы стояли вдвоем у лотка с самым простым вкусом на пару мгновений дольше, чем у других.       Суббота принесла проверку знаний. Мисс Бланшар пришла к нам. И мама проводила ее наверх таким взглядом, словно мечтала, чтобы та оступилась. Была ли это злость за книгу или чувство вины за кредитку, что стащил Генри? Знала ли она вообще о деньгах? Я была в ярости, когда узнала, но Генри был на мели — его карманные деньги жили ровно неделю, на которую их выдавали. Везло, если он откладывал пару долларов на покупки в праздники. Мне приходилось забирать его часть на подарок маме у него заранее, еженедельно по паре долларов. А тут почти четыреста пятьдесят долларов за один раз! Генри отводил глаза и говорил «Габи, это же Белоснежка, я наоборот помог ей!». Помог… Опустошив бюджет учителя. Долг был на мне. И я планировала, что Генри вернет мне его с процентами.       Пухлый конверт из цветной бумаги, закрытый на наклейку, которая норовила вот-вот отклеиться. Я проходилась по ней ногтями, стараясь плотнее приклеить, давила ногтем, оставляя полосы. Мелкие купюры вместе смотрелись внушительно. А деньги в копилке жалко: остались центы и мелкие бумажки. В сумме не больше ста двадцати долларов. В противовес пятистам в конверте — проценты за ошибку брата были включены.       Весь урок я сидела и думала о том, как верну их. Верно ответила на тест, завалила частично лишь пару вопросов. В них не хватало деталей. Прошлись по плану повторно: я опережала его почти на половину недели. — Габриэль, ты большая молодец! Но старайся не торопиться, не перетруждайся, — мисс Бланшар нервно улыбнулась, — если будет время, лучше повтори прошлый раздел с Генри, он в нем плавает. А он поможет тебе с новыми темами.       Едва сдерживаю свой сарказм. Взгляд сам падает на ящик стола. Я встаю и открываю его. Беру конверт, снова приглаживая пальцем наклейку. Гладкая бумага почти липнет к рукам. Смотрю на попытку оформления: мелкие завитушки листвы, нарисованные черной ручкой, и, наконец, оборачиваюсь: — Мисс Бланшар, это вам. Возвращаем. Простите Генри. Он поступил ужасно. — Оу, милая… Тебе не стоит. Он просто ребенок.       Она подается вперед и встает со стула, чтобы тут же присесть рядом, становясь ниже меня. Повторяет: — Не стоит. Я сама виновата, что заставила Генри искать утешение… — Нет, — молчу мгновение, — Он поступил плохо. Я не хочу, чтобы мой брат был… таким. Она помолчала, потом мягко улыбнулась: — Ты очень ответственная девочка.       Конверт переходит ей в руки. Она не открывает его. Лишь встает, убирает в сумку. Благодарит коротко и уходит.       Выдыхаю. Убираю тетради в шкаф. Проблемы решаются потихоньку. Теперь, стоит нам получить от мамы карманные, половина его денег — мои. И так, пока не возместит свою промашку. И он бухтел про это каждый день. Комиксы в магазинчике у офиса шерифа манили его яркими обложками, а какао без сливок и корицы казалось ему горькой отравой. Приходилось пить реже, но со всем, что любит. Он жаловался Эмме, строя глазки побитого щенка, но я была непреклонна. В моей копилке всё еще было слишком много свободного места, а в моем понимании мира — слишком мало места для безнаказанности. Хочешь быть героем? Учись платить по счетам. Эмма лишь вздыхала, покупая нам по лишней порции напитков и оладьев с сиропом. Мой чай и их какао испускали пар. Сладкий аромат с освежающей мятой. Шериф Грэм, подслушав наши препирательства, смеялся над нами, говоря, что я более беспощаднее его помощницы — Эммы. Та лишь закатывала глаза, напоминая, что хочет быть «добрым копом» хотя бы для двух детей. Его виски перекочевал за наш стол, шутливые препирательства стали разбавляться такими же у взрослых. Мы прощупывали друг друга.

***

      В черно-белых фотографиях легких белые пятна, словно сетка или паутинка, тянутся короткими линиями. Небольшие, но доктор Хоппер долго объясняет, что и сколько мне нужно сделать, чтобы вернуть потерянную емкость органа. С чем немедленно обратиться, что нормально, а что нет. Мне прописали много бега. Я должна буду приходить в больницу и под наблюдением пробегать несколько километров на дорожке. Также отдельно заниматься в школе. Учителя получат рекомендации из рук мамы: теперь я на индивидуальном контроле, с теми, кто тоже имеет особенности и ограничения на нагрузки. Пока временно, но все же, кривясь, стоит это упомянуть. Мама бросает на меня взгляд, не одергивает. Лишь сжимает плечо в поддержке и не убирает руку, пока нас не отпускают.       А сразу после говорит про праздник. Пока я лежала в больнице, очнулся человек — подопечный мамы, которого она спасла от участи замерзнуть. Та быстро сдружилась с его женой и помогает с организацией встречи из больницы. И мы были тоже гостями, как и почти весь город.       Генри говорит, что он принц и что его суженая — Белоснежка.       И мама пропала в подготовке, поэтому мы могли проводить больше времени с мисс Свон. — Эмма, можно спросить? — замялась я, не зная, как начать.       Обычно я не спрашивала разрешения и задавала вопросы сразу. Видимо, ее немного напрягла такая подводка к вопросу: для ответа она повернулась всем корпусом. — Что-то случилось? Говори, конечно.       Я медлила. Что люди говорят, когда не понимают как правильно действовать? Начать мямлить: «Я не знаю…» — как же глупо. Стоило продумать свой вопрос. Ощущала, как лицо медленно заливает краска, почему-то всегда начинала дышать медленнее, когда было стыдно. Это подействовало на ускорение: — Что говорить людям, которые не умерли? — Что? — Нет, не так. Что говорить тем, кто долго болел и потом очнулся? Я не знаю, что мне сказать мистеру Нолану. Он, вроде, мог умереть. Пропустил много всего. Я не знаю, что говорить и что делать на этом празднике.       Она моргнула, а потом взорвалась смехом. Я тоже нервно хихикнула, не понимая, смеются надо мной или в целом над ситуацией. Рука сама потянулась к молнии куртки, зубцы врезались в палец: сбоку ногтя, не больно, но ощутимо. — Главное, не говори, что не рада этому, — чуть успокоилась она, ее плечи все еще подрагивали, — на самом деле, никто не знает, что правильно. Главное — искренне порадоваться, что все хорошо.       Один из немногих праздников, на который я подумала, что стоит нарядиться. Мне не дали инструкций, что можно и нельзя носить на подобные, поэтому я в воодушевлении выпросила серебряную короткую накидку мамы. Она носила ее с одним из платьев. И заплела в волосы атласную ленту, сделав бантик на макушке. Воланы юбки и блузка с воротничком, что лежал на накидке. В зеркале отражалась принцесса. Накидка слегка колола плечи сквозь тонкий шелк блузки. Лента давила на макушку тем самым приятным давлением ободка. Неудачно завитые от природы пряди подкручены щипцами. Теперь они прыгали от каждого резкого движения, как пружинки.       Я нравилась себе настолько, что кружилась перед зеркалом все время пока ждала брата. Генри просто надел джинсы и футболку, но подставил локоть, хихикая. Проследил, чтобы я надела куртку. Осень — не время для беспечных принцесс.       Но на празднике… Порадоваться? Не смогла выдавить и слова поздравления, юркнув за спину брата. Тот радостно выдал: «Поздравляю!» счастливой Кэтрин и побежал дальше, игнорируя всех вокруг. Искать в толпе Эмму. Я двинулась было за ним, но свернула к столам. Набрала закусок и выскользнула на задний двор. Прохладный воздух подарил облегчение. В помещении было душно. Праздник больше не казался праздником. Растерянный взгляд и натянутая улыбка мистера Нолана. Его водили за локоть между людей, повторялся по кругу один сценарий: «Мы раньше… общались/дружили/были коллегами», а тот лишь кивал: «Здравствуйте».       Бантик в волосах казался насмешкой. Обняла колени и смотрела вдаль, пока рядом не плюхнулись. Доски скрипнули. Посмотрела на вторженца. Мистер Нолан тоже сбежал. Ненадолго его хватило… — Мы были знакомы раньше? — Нет. Тот кивает. Я же протягиваю ему бумажную тарелку: — Я стащила овощи. Там все едят кексы, но от сахара потом только сильнее хочется пить. — Овощи… Разве дети их любят? Пережевываю сыр. Мистер Нолан берет кусочек морковки, крутит в руках, кусает. — Генри точно нет. Это мой брат, мы близнецы. Молчание. Вдруг кажется важным объясниться: — Эмма сказала, что главное — просто искренне порадоваться, что всё хорошо. Но я не знаю, хорошо ли это. Ты не выглядел радостным, просто как будто не знал, куда себя деть. Заламываю пальцы, не зная, куда деть свой взгляд и руки. — Ты удивительно проницательна для… сколько там тебе лет. Не больше двенадцати, явно. — Десять. Мне говорят, что я умная. — И хвастливая.       Он выдыхает, но не зло, а по-доброму. А потом и вовсе тихо посмеивается. И я смеюсь следом, ощущая облегчение. В этом мгновении смеха вдруг появляется легкость. Я смотрю на него, на его смягчившиеся черты и снова возвращаюсь к рассматриванию вечернего двора.       Когда он встал, на мои плечи опустилась его куртка. Дэвид Нолан махнул рукой и ушел, оставив меня в странном послевкусии: тепло и морозно одновременно. Тяжелая куртка пахла чем-то пряным и казалась мне монаршим плащом. Прикрываю глаза, представляя на себе диадему, и тихо смеюсь.       Вскоре вышла Кэтрин. Она кидает на меня взгляд, потерянно осматривается: — Ты не видела Дэвида? Мотаю головой — нет. — Я ищу его уже десять минут. Ладно, милая, тебе стоит зайти. Морозно. Пропускает меня вперед, замечает: — Раз у тебя куртка Дэвида, он не мог далеко уйти.       От её слов внутри становится еще теплее. Я послушно поднимаюсь и, спохватившись, сбрасываю тяжелую ткань. Передаю куртку ей, как драгоценное знамя. Кэтрин принимает её, прижимает к себе, а другой рукой внезапно тянется к моим волосам. — Какая прелесть, — шепчет она, ощущаю макушкой, как она правит бант. — Настоящая маленькая леди. Иди же, покажи это великолепие всем.       Она мягко подталкивает меня в спину. Я вхожу в душный, сияющий зал, и на мгновение мне кажется, что зал стал сиять. Я кручусь на месте, заставляя воланы юбки приподняться. Подвитые пряди весело прыгают, лента приятно щекочет шею. Я ловлю на себе чьи-то улыбки, мимолетное восхищение — и в этой неожиданной, чистой радости я вбегаю прямо в руки мамы.       Жду, что она подхватит это настроение. Но она не выглядит довольной. Скорее потерянной. — Ты!.. Зачем ты надела ленту?       Она говорит про ленту, но смотрит не на нее, а в глаза. Как будто дело было не в ней.       Радость сходит. Ее руки на плечах вонзают в меня колючую накидку. — Выглядит странно?       Руки мамы дрогнули.       И вот нужно было мне надевать ленту так?       Кэтрин подалась вперед, хотела что-то вставить, но голос мамы вдруг стал мягче: — Нет, тебе идет.       Но отходит от меня на пару шагов, а потом разворачивается и удаляется. Я замираю, еще мгновение удерживая плечи чуть поднятыми. Рука тянется к макушке. От былой радости — лента в руках. И внезапное ощущение, что я пыталась украсть чужую роль.       Эмма появляется внезапно, пытается узнать, что случилось, тянет меня посидеть с ней, пытается поймать мой взгляд, но я вру, что просто устала. Голос звучит плоско, чужой даже для меня самой. Брат хмурится, но молча подает мою куртку. Берет за руку, словно мы еще малыши.       Роняю атлас на паркет, тянусь поднять — но доктор Вейл наступает на него, почти задевая пальцы. Бросает что-то через плечо, даже не оборачиваясь. Поднимаю уже грязную, прячу в карман. Она влажная, и мне хочется вымыть руки.       Вместе мы просачиваемся сквозь галдёж праздника. А в прохладе вечера замечаем Дэвида с Мэри Маргарет. Они обсуждали что-то, и учительница спешно ушла. Он выглядел еще более потерянным, чем раньше.       Генри лишь улыбнулся: — Я же говорил.       Он не замечал моего настроения. Не замечал, что в этом уравнении есть ещё одна переменная — Кэтрин, которая была добра к нам. Для него всё решалось просто: Принца тянуло к Белоснежке.       Но я все равно киваю.       Брат потянул меня за руку. Не сопротивляюсь, мы почти бежим домой сквозь холодный вечерний воздух, а в груди всё ещё стучит слишком громко.