Близнецы

***

      Дома нас ждала тишина и приглушенный кухонный свет. Обычно мы вбегали в коридор, не стесняясь шуметь, но сегодня просачивались внутрь, словно воры. Мама не вышла встречать. Возможно, не заметила. Или просто не пожелала ловить тех, кто не хотел быть пойманным. Генри сразу рванул вверх, переступая через ступеньку. Я замерла в прихожей, чувствуя, как рюкзак тянет плечи к полу. Дернулась было следом, но все-таки повернула к кухне.       Она сидела за столом с чашкой чая, все еще в уличной одежде и туфлях. Спина идеально прямая, волосы собраны, макияж безупречен. Словно она не проиграла выборы, а просто вернулась с обычного рабочего дня. От этой картинки стало вдруг неловко и грустно. — Тебе налить?       Я вздрогнула. Она спросила ровным, деловым тоном, даже не подняв глаз.       Меня заметили — но как давно?       Кивнула, потом помотала головой и снова кивнула. — Да… спасибо.       Мама поднялась и прошла к шкафу. Я подошла к столу, сбросив сумку у стены, и забралась на стул, не зная, куда деть руки. Передо мной поставили чашку. Чай обжигал и пах лимоном. Она не разбавляла его холодной водой, как Голд. Может, именно эту схожесть она в нем и ненавидела? — мимолетная догадка увлекла меня. Я касалась кружки едва-едва, ровно настолько, чтобы ощутить кончиками пальцев опасное тепло. Смаковала эту мысль.       Мы сидели так минуту, может, две. Я вертела чашку в руках. Мама не смотрела на меня. Просто пила свой чай маленькими глотками, почти не опуская ее на блюдце. — Как… прошел день? — спросила она, наконец. Голос звучал чуть скованно, будто она сама понимала, что вопрос вышел почти риторическим.       Открыла рот. Закрыла. Не знала, что ответить. День был слишком большим, чтобы уместиться в слова. И одновременно слишком маленькой была та часть, что прошла вне ее внимания. — В школе все нормально?       Я кивнула, снова не понимая что именно она хочет узнать. — Иногда я скучаю по тому времени, когда вы были маленькими, — наконец сказала она. Голос был тихим, почти без эмоций. — Вы говорили все подряд.       В горле встал ком. Я попыталась запить его чаем и чуть не обожгла язык. — Мы… говорим, — выдавила я. — Генри всегда был громким. А болтушкой была ты. — Она сделала паузу, поставила чашку. — Сейчас это все в Генри.       Киваю, не понимая, куда она клонит. Сердце стучало слишком громко. Мама обошла стол и положила руку мне на плечо, почти обнимая. Я дернулась, ее палец задер один из синяков.       Она тут же отстранилась.       Мои глаза встретились с ее, отвернулась, не выдержав взгляда. — Извини… — прошептала я, надеясь что она не поймет за что.       Кажется, я была виновата во всем. В том, что выросла. В том, что перестала быть той болтушкой. В том, что теперь она вынуждена гадать, что у меня в голове. В том, что дергаюсь от простых касаний. В своих секретах. — Что будет с мистером Голдом? — спросила я, чтобы хоть чем-то заполнить вакуум. Она помолчала несколько секунд, потом устало ответила: — Следствие.       В ее голосе была привычная ледяная ровность, за которой пряталось что-то тяжелое.       Она провела ладонью по моим волосам — медленно, давая пространство для маневра. Из косичек выбились пряди, делая меня пушистой. И мне показалось, она пыталась пригладить именно этот непослушный пух. — Пей чай, пока не остыл.       И вернулась на свое место.       Словно ничего не произошло.       На глаза наворачивались слезы, но я вцепилась пальцами в бедро до боли. Сдержалась. Слезы отступили.       После чая мы просто разошлись по комнатам. Я — ждать когда она зайдет пожелать доброй ночи. Я верила, что Генри тоже этого ждал. Во мне было слишком много веры и надежды, чтобы заснуть. И эти чувства снова причиняли мне боль.

***

      Проигрыши расстраивают всех, и мама расстраивалась совершенно предсказуемо: искала реванша. Но не в этот раз. Все выглядело так, словно она не проиграла, словно то, что Эмма враждует с Голдом — ее победа. Поэтому обстановка дома совершенно не поменялась, мама все также пропадала на работе, оставляя нам четверги и редкие вечера на выходных. Будто совершенно даже не заметила, что вражды никакой и нет. Словно существовали только сессии с психологом, теперь даже без совместных, и работа.       Большую часть времени нам снова оставалось на школу и Эмму, которая старалась появляться в любой свободный промежуток. Постепенно жизнь будто возвращалась в привычное русло. Настолько, насколько вообще могла.       Даже Пейдж перестала казаться стихийным бедствием. Наоборот — оказалась удивительно настойчивой. Почти приятной. Она занимала почти каждую перемену, рассказывала о своих куклах, придумывала, чем мы могли бы заняться вместе, и снова звала меня в гости. — Есть что-то в шкафу, надо смотреть… — Здорово! Но если не найдешь, я поделюсь. У меня их много. Только не проси мистера Черепаху, он мой любимчик. Или…       Казалось, она была готова перечислить по имени каждого. — То есть никого не просить. Понятненько.       Пейдж вспыхнула. — Нет! Только тех, кто приходит на чаепитие. Но у меня много тех, кого я не беру. Потом выберешь. Ты же придешь?       Специально выдержала паузу. Пейдж почти сразу начинала нервничать, если не отвечать сию же секунду. — Я спрошу маму. Твои родители разрешили? — Конечно. Они всегда за. Можешь вообще ничего не брать. У меня есть запасная пижама, зубная щетка, даже расческа новая.       Мы остановились у ее кабинета. — Мне пока не разрешают ночевать вне дома. — Разрешат. Обязательно разрешат.       Она улыбалась так уверенно, словно видела будущее. Я только неопределенно качнула головой.       Пейдж подалась вперед и обняла меня привычным, слишком крепким, жестом. Неловко похлопала ее по спине, прося отпустить. Спустя минуту она оторвалась и скрылась в кабинете.       Только она плюхнулась за парту, как ее тут же окружили одноклассники.       Я помахала им на прощание. Со стороны, наверное, казалось, что я дружу почти со всеми. Генри говорил, что это странно. Потому что на самом деле я разговаривала только с Пейдж и Амандой — соседкой по парте, которая каждый день спрашивала, что задали на дом. Казалось, стоило учителю закончить предложение, как оно тут же исчезало из ее памяти. Зато моя цеплялась за каждую мелочь хваткой бульдога.       В тот день мы заканчивали раньше класса Пейдж. После физкультуры нужно было только забрать сумку. Генри, как обычно, убежал вперед — в магазин мистера Кларка. Он любил читать комиксы прямо у полок. Это был его способ экономить: читать, пока продавец не начнет коситься, а потом сделать вид, что передумал покупать.       Я же отправилась в кафе "У бабушки".       Обычно там уже сидела Эмма с кружкой какао. Иногда рядом оказывались Руби, бабушка или Мэри Маргарет, если ей посчастливилось освободиться раньше нас. Столик редко пустовал. И этот день был одним из тех редких.       Заказала чай и заняла место у окна. Сладкого не хотелось — перед последним уроком мы с Генри разделили огромный круассан с кремом.       Пятнадцать минут.       Полчаса.       Час.       Чай давно остыл. На дне кружки плавала тонкая долька лимона, прикрытая тонкой чайной пленкой.       Эмма не пришла.       Генри тоже.       И только спустя добрых семьдесят восемь минут дверь наконец открылась, но вместо Эммы — с Генри вошла мама. Брат шел, втянув голову в плечи, а мама… мама выглядела пугающе собранной, почти злой. Он что-то буркнул ей, не поднимая глаз, и рванул к нашему столику, а она, не замедляя шага, направилась прямо к барной стойке. — Ты долго, — бросила я, когда он рухнул на стул. — Ага. Эмма не придет.       Как будто это было и так очевидно: Шериф Свон старалась держаться подальше, если поблизости маячил мэр Миллс. Киваю, словно это объяснило внезапный семейный обед.       Мама подошла спустя минуту, села напротив нас, аккуратно положив сумку рядом. — Габи, ты же не обедала? — Выпила чай.       Генри вдруг начал копаться в своем рюкзаке. Толкнула его плечом, тот лишь махнул рукой: ничего. — Я взяла всем по лазанье, поэтому вечером будут овощи. — Спасибо.       А брат все копался в рюкзаке, будто надеялся, что потерянное вдруг окажется на месте. — Не нашел? — тихо спросила я.       Он только мотнул головой.       Руби поставила перед нами тарелки. Брат бросил рюкзак на сиденье, придвинул лазанью к себе и принялся яростно кромсать тесто вилкой. Стоило Руби отойти, как мама бросила: — Генри, больше не общайся с этими ребятами. Ничего хорошего от них не жди. — Серьезно? Тогда ты не общайся с Сидни, он противный.       Вилка Генри царапнула керамику. Звук неприятно прошелся по зубам, заставляя внутри все сжаться. — У нас работа, а не общение. — Что случилось? — вклинилась.       И одновременно получила два ответа: — Мама выбирает мне друзей… — Генри обвинили в краже. — Что? — Я не крал! — Да, потому что это сделали эти преступники. Ты не взял бы чужое.       Генри только крепче сжал вилку, пробормотал раздраженно: — С каких пор я вообще не ем сладкое? — С сегодня, сладкое вредно. — Серьезно? — Да. — Ну и пожалуйста! — Генри встал из-за стола, набросил рюкзак и потянул меня за плечо: — Пошли.       Я бросила свою ложку в тарелку с противным «Дзынь», избегая смотреть на кого-либо. Вылезла неуклюже, почти падая у стола, запутавшись в ногах. Ощущала на спине тяжелый взгляд, почти как тепло.       Генри почти бежал, постепенно замедляясь. Я едва поспевала за ним. Когда он перешел на шаг, до дома оставалось всего ничего. В голове крутился абсурдный диалог. — Когда она запретила сладкое? — Сейчас, ты же слышала.       Раздражение в его голосе оставляло осадок. — Понятно.       Мы молча прошли по дорожке и поднялись к входной двери. Генри открыл ее и пропустил внутрь. — Прости, Габс. В лавке Кларка она соврала: сказала, что не ем сладкое.       Я кивнула. Отдала ему свой рюкзак, пока стискивала с себя куртку. — Защищала тебя?       Генри остановился. — Нет.       Он сказал это слишком быстро.       Потом добавил уже тише: — Она просто… не захотела разбираться. — А что с теми ребятами?       Генри только фыркнул.       Потом развернулся и почти бегом поднялся наверх.       Ответа так и не последовало.       Все равно пошла следом.       Когда поднялась, брат уже успел скрыться в комнате. Вошла без стука. — Эй, стучись!       Тот даже не раздевался, просто сидел на кровати с ботиком в руках. — Эй, верни рюкзак.       Он вдруг рассмеялся. — Эй, он уже в твоей комнате. — Ну и сказал бы. — Не рушь наш эй-диалог. — Пф. Эй, что там с теми ребятами?       Брат перестал улыбаться: — Да ну их. Тоже обманули. — Теперь ты нарушил Эй. — Не хочется больше.       И тяжело вздохнул, в этом звуке было больше поражения, чем усталости. А потом швырнул мне ботинок — небрежно, без азарта. Я проследила за его полетом. Тот упал прямо на подошву, перевернулся и покатился к двери, как будто даже он — этот несчастный предмет одежды — не хотел участвовать в этой игре. — Мазила. — Угу, — буркнул Генри. — Надо было кидать выше. Тогда бы точно сумела поймать, Столбик. — Сам такой.       Подняла ботинок. В комнате повисла тишина, тяжелая и густая. Я посмотрела на него — он выглядел таким маленьким и потерянным в этой большой комнате. — Пойдешь пить чай? — спросила я уже мягче. — Если завариваешь ты. — Хорошо.       И выскользнула за дверь, не выпуская из рук его потерю. Вслед мне донеслось что-то возмущенное. Но ботинок отправился в мой шкаф. На самую верхнюю полку, чтобы ему пришлось его поискать. Он был потрепанный, но выглядел почти как экспонат.       Иногда, трофеи копил не только Генри.       Стянула с себя школьную форму, переоделась в свитер и джинсы, мимоходом заметив пятна на своих плечах. Выглядели отвратительно.       Отвернулась от зеркала.       Чай уже заваривался. Клубника пахла летом, и в этом аромате на секунду стало легче дышать. Пара конфет тянули на мелкое преступление — хватало, чтобы почувствовать себя победителями. Силы вернулись к нам и мы позвонили Эмме. Она сообщила последние новости: у Мэри Маргарет теперь ночует пара беспризорных детей. Близнецы Зиммер остались сиротами уже как пару лет назад — почти вечность. А известно это стало только сейчас. Генри рванул за рюкзаком, стоило положить домашний телефон. Вынул на стол книгу и яростно начал листать.       В заброшенном доме. Питаясь тем, что воруют. Даже злость на их поступок к Генри отходил на задний план перед ужасом их положения: их разлучат, я знала.       Брат быстро пробегался по строкам сказки, едва шевеля губами. Почти восторженный. — Габи, близнецы! Гензель и Гретель!       Я машинально качнула головой, пытаясь уложить в голове, что Ава и Николас были все это время совершенно одни.       Никому не нужно два ребенка сразу.       Изучив столько статей об усыновлении… все хотели младенца, ангела с открытки, а не почти подростков. И точно не двоих. Нам повезло. Нам с Генри безумно повезло. Больше чем он мог представить. — Ты идешь? — Куда? — К Эмме! Нужно рассказать.       Киваю и стаскиваю с себя со стула, ноги вдруг стали ватными. До офиса почти плелась, подгоняемая братом. Тот почти тащил меня за руку.       Эмма сидела над документами, когда мы вошли. — Ну как? — первое что спросил Генри. — Никак.       Я прошла за него, почти падая на стул около тумбы с кофемашиной. Эмма мазнула по мне обеспокоенным взглядом. — Я понял кто они. Брат и сестра, сироты, потеряшки. Гензель и Гретель! — и пролистал страницы, потом развернул книгу к ней.       Эмма улыбнулась: — А есть что про отца? — Только, что он их бросил.       Эмма хмыкнула и закрыла очередную папку. — Отлично, до боли знакомая история. Габи, ты как?       Я кивнула, а та подняла бровь. — Все хорошо? — Реджина — бросил брат, — она устала, вот и унылая. Мы можем найти их отца.       Та все еще всматривалась в меня, но я мотнула головой — Ладно, откуда мы знаем, где его искать. Он мог уехать из города. — Нет, он здесь.       Они прошли глубже, и мне пришлось подняться и пройти вслед за ними. — С чего такой вывод? — Никто не уезжает из Сторибрука, никто не приезжает. Никогда. И так было всегда. — А как же я? — Ты не такая как все, до тебя чужих тут не было. Ты первая. — Да, конечно, — Эмма снова бросила взгляд на меня. — Ну, если он местный, я его найду.       И села за свое кресло. Генри тут же запрыгнул на стол, усаживаясь. Я же облокотилась о него, не понимая почему гравитация меня не щадит — казалось, я вот-вот упаду прямо тут. — А что о нем известно? — тон брата поменялся. — Пока вообще ничего. — Я не об их отце. О моем и Габс, — стоило это сказать, как Эмма подняла свой взгляд от бумаг. — Ты теперь своих родителей знаешь, даже живешь с мамой.       Казалось меня стошнит, но я не шелохнулась. — Мэри Маргарет не… не…       Генри нахмурился. Эмма посмотрела на него, отвела взгляд, а потом посмотрела на меня. — Неважно… — Расскажи, — попросил он еще раз.       Та повернулась к нему. — Совсем еще… девчонкой, я только вышла из-под соцопеки, я устроилась работать в круглосуточное придорожное кафе. И… ах, ваш отец был стажером пожарным. Ночные дежурства ему, он приходил заказывать кофе — ее взгялд блуждал по предметам в офисе, — пирог, сидел у стойки и ворчал, что нет тыквенного пирога. Но все равно на завтра опять приходил. — Вы поженились?       Звук их голосов казался одновременно далеким и пугающе громким, почти болезненным. В висках пульсировало. Тошнило нестерпимо, и я сорвалась с места, прикрывая рукой рот. Буквально ворвалась в уборную, едва успев. Даже не закрыла дверь кабинки. Весь обед, перекус и горькая желчь — все оказалось в унитазе. Спазмы душили. Из носа и глаз потекло. Злые слезы затопили лицо, а потом я ощутила, как Эмма придерживает мои волосы. — Габи…       Часть прядей испачкалась. Она придерживала их рукой, второй старательно пытаясь утереть мои слезы. Дрожь, слабость во всем теле… Хотелось тут же опуститься на колени, чтобы не ощущать собственного веса, но я все еще стояла, вцепившись пальцами в край раковины.       Я кивнула, ощущая, что слезы все еще идут. Генри замер в проходе, словно восковая статуя. — Сбегай за водой, — попросила его Эмма, загораживая меня от его взгляда. И закрыла дверь, отрезая нас от него.       Холодная вода почти не смывала грязь. Эмма помогала мне, разбирая бардак на голове. Мои руки тряслись. — Съездим в больницу? — Не хочу, — прохрипела я. — Тогда полежишь на диване немного? Не хочу отпускать тебя домой в таком состоянии. — Хорошо.       Она обняла меня за плечи, случайно вонзившись пальцами в невидимые ей синяки. Я дернулась, едва сдержав невольный вскрик. Эмма сжала губы, но ничего не сказала.       В кабинете меня уложили на диван и напоили водой. Их разговор продолжился где-то на периферии, а я, сама того не заметив, провалилась в тяжелый, липкий сон.       Проснулась от того, что брат тормошил меня за плечо. — Живая? Нам пора! — Эмма? — я попыталась сесть, с трудом фокусируя взгляд. — Ушла. Сказала, ей нужно проверить одно место. А меня оставила присматривать за тобой, — Генри протянул мне стакан. — Сказала отвести тебя в больницу, если не станет лучше. Ты уже не такая… зеленая. Заболела?       Выпила воду двумя глотками, поднялась на ноги, стараясь не делать резких движений. Тошнота немного отступила, оставив после себя лишь неприятную горечь во рту и легкую дрожь в пальцах. Я потянула рукава водолазки ниже, чтобы согреть холодные ладони. — Просто устала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Или съела что-то не то.       Генри недоверчиво прищурился, но кивнул. Поднял мою сумку, снова вызываясь быть моим рыцарем.

***