Под колпаком ведьмы

      — У нас такой смех сегодня был на тренировке.       Я улыбалась до ушей, залетая домой и громко произнося эти слова. Медленно снимала сапоги, радостно щурилась, готовясь во всех подробностях поделиться случившимся. Как ни странно, мама прошла мимо меня, не спросив ничего. Более того, у неё на лице было написано такое раздражение, что я мигом заткнулась и зависла, пытаясь понять, что же было не так. Взгляд тут же перешёл на кухню и, когда я увидела его, всё стало ясно, как день.       Мутило.       Я, будучи тише воды, ниже травы, убрала сапоги в шкаф, закрыла за собой дверь и спряталась в комнате. Руки дрожали. Нет. Скорее, меня трясло от осознания, что это опять повторилось. Я хотела наорать на него. Схватить бутылку и выкинуть. В урну, в окно. Вылить это пойло. Его пивные бокалы — тоже вышвырнуть. Разбить вдребезги. Всю эту алкогольную коллекцию из вин, коньяка и всего-всего, подаренную родственниками, друзьями, коллегами — тоже. Просто взглянуть на его реакцию. На то, как его лицо перекосит.       Она никогда не давала мне этого сделать. Хватала за руки и удерживала их внизу, оставляя меня сжимать юбку и страдать от гипервентиляции. Голова кружилась. Живот скручивало. Я не ела, и после физической нагрузки организм отчаянно просил восполнить всю потраченную энергию. Я не хотела идти туда. Не хотела встречаться с ним. Просто перетерпеть. Подождать, пока он вырубится, тогда и загляну. Возьму пару сушек и воду. Просто перетерпеть. Подождать. Скоро он начнёт храпеть, и тогда точно можно идти. Совсем чуть-чуть. Уже поздно, он долго не протянет. В конце концов, так случалось раньше. Просто пойдём по старому сценарию, где он не реагировал на мою или мамину агрессию и отключался.       Когда я наконец услышала храп, сосущее ощущение в животе не оставило и следа. Решив, что это того не стоило, я просто отправилась спать. Пытаться заснуть, потому что от всего произошедшего настроение было ни к чёрту, и я продолжала накручивать себя. Она сидела рядом, сжимая мои ладони, но я не могла отделаться от этих мыслей.       Может, сыграть с ним в шахматы на желание? Или в нарды? И, в случае победы, потребовать, чтобы он прекратил?       Это могло сработать. Это был хороший план. Если он не слушал в обычной жизни, будучи трезвым; не запоминал то, что ему говорили, когда он, ну… такое соревнование как раз для него. В его характере.       Наутро, конечно, я забыла обо всём. Прекратила сторониться, мирно готовила себе завтрак параллельно с ним, ведь в этот раз нам нужно было вставать в одно время и ехать на электричках с разницей в пару минут. Он дружелюбно советовал мне одеться потеплее, потому что погода обещала быть хуже, чем вчера, и я спокойно соглашалась. Спрашивал про то, свободна ли я в выходные, чтобы можно было провести время вместе. Строил планы о поездке на море летом и о том, что надо бы попробовать уговорить маму.       Босая девушка наблюдала за нашим разговором с отвращением.       Я понимала это.       Мама не хотела ехать на море, потому что у неё были глобальные планы на наше отсутствие. Моё согласие помогло бы ей с изменением локации чересчур уверенного в своих силах папы, который не способен временами признать, что не умеет чего-то и наверняка вызвался бы сделать всё самостоятельно. Но мне было страшно от мысли, что я поеду только с ним.       Сразу вспоминались дядя с дедушкой, и в голове всё плыло, пусть я и твердила себе, что точно избегу такой участи.       Но я, к несчастью, не могла сказать ему нет.       Дяде тогда тоже не смогла. И слушала целую вечность его печальную историю о том, как несправедливо с ним обходятся его дети. Мои двоюродные брат и сестра. Это было обидно, потому что, в отличие от меня, этот мужчина сам был виноват во всём, что с ним происходило. Спился, и я это видела невооружённым глазом. Постоянно ловила нотации бабушки про его поведение. Подслушивала разговоры про то, как он то и дело говорил какую-то чепуху, убеждая бабушку с дедушкой в той. Спасибо хоть, что мама то и дело убеждала бедных стариков в том, что они не должны заступаться за него и платить по его счетам.       Но не об этом. Я не была такой же, как он. Тем не менее, я не могла общаться со своей двоюродной сестрой, потому что тётя запретила ей дружить со мной. Запретила ещё одиннадцати- и десятилетним детям, не объяснив никакой причины. До сих пор не понимаю, что со мной было не так, что она такое выдумала. По сей день ни единым словцом не обменялись.       На фоне такого, жалобы треклятого алкоголика про то, что сын не позвал его на свадьбу, казались чем-то странным.       Дедушка тоже пугал. Я любила и люблю его до беспамятства. Прекрасно знаю, как он любит меня и сестру. Помню все те счастливые и забавные игры из детства. И даже сейчас, когда просто слушаю, как они с бабушкой смотрят телевизор на громкости под девяносто, не могу сдержать улыбки.       Но я боюсь говорить с ним с того момента, как начала замечать за ним привычку напиваться до весела. Боюсь того, как он исковеркает мои слова. Он, совсем как я, эмоциональный — он даже разрыдался, когда уходил на пенсию, так любил работу. Так что то, что он может натворить в невменяемо пьяном состоянии, потому что пошёл на поводу у чувств…       Не хочу думать о таком.       Не хочу пить. Алкоголь отвратителен. Я думала, что сестра разделяла мою нелюбовь ко всему спиртному — в конце концов, она же спортсменка, — но, к моему шоку, она понемногу начала пить вино. Таким образом, я осталась единственным человеком, для которого нужно было на праздники покупать сок. Даже если последние года три об этом постоянно забывали, и мне приходилось самой идти в магазин прямо во время застолья.       Я избегала этого всеми способами и средствами, пусть это постоянно и вызывало вопросы. Постоянно поступали предложения «просто попробовать». Каждый раз приходилось по новой объяснять одним и тем же людям, что я не пью. Что я не хочу и не буду. У меня не было конкретной причины в своё оправдание и каждый раз всё повторялось. Снова и снова. Снова и снова.       Это так выматывало.       Когда мне всучили рюмку в руку, у меня внутри всё свернулось тугим узлом. Нет, пожалуйста. Я же уже говорила, что не могу. Что не хочу. Хватит. Все получили по чарке. Мои попытки отговориться не слушали. Мутило. Живот скрутило. Зубы болели от того, как крепко я стиснула челюсть. Голова кружилась. Не хочу. Не хочу. Пожалуйста. Не надо. Чем я это заслужила? Пожалуйста. Нет. Нет. Если я уроню её, от меня отстанут? Если я разобью стакан, меня больше не будут трогать? Нет, так нельзя. Я поругаюсь с ними. Они не поймут. Я испорчу праздник. Атмосферу. Её холодные руки на моём затылке. На моём запястье, чтобы никто не заметил, как я дрожу.       Они все закончили со своими стопками. Они смотрели на меня и ждали. Они ждали. Они смотрели.       Я не хочу.       Господи, я так не хочу…       …она выхватила стопку из моей руки и выпила её залпом, отставляя к остальным. Пустым. Я улыбалась, делая вид, что всё в порядке, но я хотела разрыдаться. Убежать, спрятаться, зажаться в углу и не возвращаться сюда никогда. Я и слова не могла сказать ни тогда, ни после, чтобы выразить, насколько я была благодарна за то, что она это сделала. Не знаю, было ли видно по моему лицу, насколько мне было плохо. Холод на моей шее никак не исчезал, пусть я осознавала, что всё закончилось, даже если несколько неловко, но неплохо.       Всё закончилось хорошо.       Всё хорошо.       Я не такая.       Не такая.       И такой я не стану.